Низменность бытия

      Дорога заняла чуть больше времени, чем Мадара рассчитывал. Пальцы ног, кажется, совсем онемели за это время, постоянно же прогонять чакры по каналам не было возможности, он мог потерять концентрацию. Поэтому добравшись до суши, ему перво-наперво пришлось переодеваться в сухую, тёплую одежду и поменять обувь.       Если бы Мадара не путешествовал по воде, то вряд ли стал менять привычные сандали на что-то иное даже с учётом заснеженной местности.       Но ноги полностью промокли в холодной воде, усугублять своё состояние ещё и ходьбой по обледенелой земле в открытой обуви не стоило.       Волосы снова жили своей жизнью, прядь с одной стороны лица задорно завивалась кольцами, прядь с другой — висела прямой, унылой сосулькой, основная же масса превратилась в огромный колтун, стоящий дыбом. Нужно было найти время и расчесать всё это добро. Да и умыться бы не помешало. Мадара отвлекал себя мыслями о различных делах, как мог. Но самого себя обмануть было сложно.        Как же домой хочется…       К Кагами с его капризами и закидонами, к ворчанию оба-сан и её угрозам умереть от того, какой он плохой внук, к ругани старейшины Азуми, к делам, которые было лень делать, к бабке с помидорами, — вернется, сразу прикупит пару кило, может, даже к старушке с яблоками заглянет. Глядишь и с Мико пересечется, наконец, сходит в тот книжный и купит, что хотел. Быстрее бы всё это закончилось…

***

      Мир под желания Мадары в принципе любил подстраиваться, но всегда делал это на свой собственный, весьма жестокий лад и в этот раз от своих принципов не отступает тоже. События развиваются с такой скоростью, будто их воспроизводит чей-то шаринган.       Сенджу находит его сам почти в дне пути от места, где должен был ждать Мадару в засаде. У Учихи только глаз успевает дёрнуться, как тот оповещает, что является клоном, который оригинал отправил для ускорения процесса. Спорить с логикой сложно.       Но едкий голос Изуны в голове справляется с завидным успехом, пока сам Мадара смотрит на протягиваемую клоном руку с чем-то очень похожим на холодный, расчетливый садизм. Вроде, если он схватится за руку клона и в процессе перемещения чисто теоретически переборщит с силой и сожмет пальцы на чужой кисти сильнее, то не исчезнет ли клон и ощутит ли Тобирама боль?       Но через мгновенние порыв понасильничать всё же растворяется в чувстве привычной брезгливости, так что прикасается к чужой конечности он едва-едва. На двацатичасовую дорогу уходит всего десять минут и три прыжка с Хирайшином. У Мадары с каждым прыжком всё сильнее пульсирует в висках от воспоминаний об умирающем Изуне вперемешку с пятилетним Изуной, обжигающим ему руки и лоб, и Изуной новорожденным. Дурнеет от всех сразу, едва не выворачивает прямо на обесцвеченную рожу твари, которая в состоянии Мадары снисходительно винит непривычку к перемещениям.       Кипящее под кожей с начала весны раздражение вдруг подскакивает до критического уровня и Мадара скорее чувствует, чем видит, как из ноздрей валит густой пар. И валит ещё минуты три, пока он пытается передышать желание передушить ублюдка сотней разных способов. Почему именно придушить, а не прирезать, он не решил.       Тобирама, к его счастью, вообще никак это не комментирует. Да и вряд ли настроен делать что-то подобное в принципе, судя по синичищам под его глазами. Следующие несколько часов, пока тот закономерно валяется в полной отключке, караулом занимается Учиха, параллельно читая всё те же скурпулезные курицелапые отчёты Сенджу об обстановке.       Мигрень скачет по новому витку уже от чрезмерной концентрации на неаккуратных плотных рядах кандзи и на ум снова приходят мысли об очках. Как было бы хорошо будь они у него сейчас. И чего не заказал, пока мог? Поленился или постыдился?       За отчётами и наблюдением за шайкой Тобирама-подобных выродков время пролетает достаточно быстро. И всё бы хорошо, если бы буквально через пару часов не вспыхнула заварушка. Кто-то очевидно донёс до собравшихся о том, что Коноха начала предпринимать ответные меры после нападения. Кукушата всполошились, начались какие-то волнения и, что важнее, ссоры. Как и в любом деле, стоило трудностям возникнуть, как хрупкий союз тут же начал трещать по швам. Как итог, часть чудиков решила рвануть с гнездышка в место побезопаснее, да не просто свалить, а прихватить с собой львиную долю всех наработок.       Упускать их было нельзя. В этом сошлись и Мадара с Тобирамой, и оставшиеся на базе ублюдки.       Случившееся же далее было даже трудно внятно объяснить. Все против всех со всеми. Разъединяться в такой обстановке было слишком опасно, пришлось терпеть Сенджу, сражающегося в непосредственной близости прямо за спиной. Нервировала даже не возможная опасность со стороны поганки, просто было неприятно.       Клон Изуны, сотканный из воспоминаний о нём и вины за его смерть, ехидно полушепотом спрашивал, до чего же скатился старший брат, что спину приходится доверять убийце брата.       Игнорировать его получалось с переменным успехом. Но постоянный бубнеж мешал концентрироваться на итак достаточно странной битве, поэтому ещё спустя часа два с лишним безрезультатных сражений, Мадара попросту бросил Тобираму одного, сославшись на то, что нужно переломить как-то ход событий.       Первый час был потрачен на погоню, второй — на массовые убойные техники от всех присутствующих сторон. Пострадавшие валялись кто как. Где-то горелые, где-то утопленные, где-то порубленные на куски, но чаще — убитые кучей неопознанных способов. Очевидно, никто не стеснялся пользоваться результатами исследований на бывших союзниках.       И после такого темпа они все разбрелись по кучкам и пытались подкрасться друг к другу. Очевидно, без особого успеха. С предложением разделиться Тобирама спорить не стал. Кивнул, не больше. Говорить, куда направляется, Мадара не стал за неимением смысла, бледная погань и так прекрасно чувствовала передвижение всех шиноби вокруг.       А потом всё пошло наперекосяк, повинуясь его искреннему желанию закончить всё побыстрее. Было сложно назвать это законом подлости. Скорее законом не счастливого исполнения.       Не страшно, если желание не сбудется, ибо ничего не изменится. Страшно, если наоборот, ведь никто не общал, что изменения будут вам по вкусу. Так, наверное, можно было обрисовать ситуацию.       И может быть… Может быть случившееся было продуктом тех его желаний, непроизносимых даже в собственной голове.       Сперва всё шло хорошо. Получилось даже выманить одну группу беглецов и прикарманить имеющиеся свитки и несколько коробок со склянками, наполненными разными препаратами. Разобраться с ходу было сложно, но скорее всего инъекции с мутагенными веществами. Это было неважно, его дело — доставить это добро в Коноху. Дальше пускай Хаширама, его жена и совет старейшин со всем этим разбираются.       Со всем этим Мадара совершенно упустил из виду бледнолицую поганку. Но уж точно не ожидал найти в том состоянии, в котором нашёл.       На минуту внутри всё замерло. — Так, сначала розовые, потом эти с острыми лепесточками, видишь как красиво получается? — Уме с улыбкой наклоняется ближе, показывая ему плетение цветочного браслета. Цветы и в самом деле красивые. Их нежные стебельки переплетены деликатными пальчиками сестры в прекрасном узоре. Но в тот момент это вряд ли вообще важно. Гораздо интереснее рассматривать впадинку под носом Уме, её пальцы испещрённые следами от кошачьих когтей, которые сама она считает отметинками любви, мозолями от куная, — потому что она уже давно не режется чем-то таким, — и маленькими уколами от сенбона, к которому пока только привыкает под руководством одной из старших двоюродных сестёр. И так до безумия хочется пообещать ей защиту. Я бы сделал всё, чтобы тебе не приходилось ходить с уколами на руках и печалью в глазах. Запах Уме забивается в ноздри и от этого слегка щекочет нос. Но отстраняться не хочется. Наоборот, прижаться ближе, уткнувшись в её извечную голубую юкату, и вдохнуть сильнее смесь запаха кошачьей шерсти, уйму горьковато пахнущих трав и её личный запах. Не мыла или каких-либо масел. Уме всегда так пахла необычайно уютно и успокаивающе просто сама по себе. Иногда можно было найти мать, уткнувшуюся носом в макушку дочери с крайне расслабленным видом. Она даже называла сестру порой как-то иначе, полушепотом на старом не используемом диалекте. Турепь. Больше она никого отдельными именами не нарекала. Разве что в памяти чётко отпечатался случай, когда она по какой-то причине недовольная, посмотрела с крайней степенью усталости и обронила: — Турух… вот уж действительно.        Перевод узнать так и не получилось.       Мадара понятия не имеет почему в голове появляется именно этот странный набор воспоминаний, а не труп Изуны или еще что-нибудь, тоже Изунино. — Так, давай… Руку чуть выше… Бросай! Молодец! — Дареру улыбается той самой улыбкой, от которой внутри словно звёзды загораются. Хочется и самому улыбнуться, но получается только с настороженностью поднять глаза. Потому что где-то засела привычка, что все остальные особенные. Даже придурок Дзиро, потому что они с Уме двойняшки. Сама Уме девочка, Дареру старший и в целом идеальный, а Изуна самый младший и уже значительно умнее, чем любой другой ребенок его возраста. Хочется спросить: а я что? Я куда? Чем мне выделиться? Поэтому не хочется быть похожим на других. Поэтому на наказания и порцию ремня только и получается нос задрать, поэтому у него в отличие от остальных всё должно быть чисто и аккуратно. Поэтому он помедитирует, пока остальные ëрзают с закрытыми глазами. Поэтому сам пойдёт на кухню к матери.       А перед глазами только расползающаяся под Тобирамой лужа крови и стоящий над ним шиноби. Как так? — Да стой ты ровно, несчастная ты обормошка! — голос Оба-сан ещё более резкий, чем обычно. Хотя возможно, так только кажется из-за туго затягиваемых на голове волос. — Мне больно, — ноет он совсем тихо, но тут же получает щелчок по уху. — Могу отрезать, — не впечатлённо она хмыкает и достаёт из-за пояса изогнутый кунай, без каких-либо промедлений приставляя тот к волосам. — Нет! — возмущение даже не успевает сорваться с языка, как короткие пряди рассыпаются у лица. А потом любые звуки застревают прямо в горле. От шока всё внутри немеет и даже слезы не льются. Волосы — дань памяти Уме. За что? Что я такого сделал? — Будешь меньше ныть, — роняет она совершенно равнодушно, а потом вытаскивает откуда-то трубку. Ненавижу тебя, думает Мадара. Дом твой — ненавижу, голос твой — ненавижу, руки твои — ненавижу и трубку эту поганую — тоже ненавижу. Но вслух ничего не отвечает. Пошатываясь поднимается с табурета и выходит из её дома. Она потеряла дочь. Она потеряла внучку, она потеряла внуков. Друг за другом. Наверное, её можно понять. Только вот это вряд-ли обязанность ребёнка, который также потерял этих людей. Он выходит из её двора, потом уходит и с улицы, потом и за ворота, потом и за территорию Учиха. Пока не доходит до реки Нака.       А у Тобирамы ведь вовсе не красного цвета глаза. Розовые такие, хорошо видно, когда у него от ужаса глаза расширены и свет падает прямо.       Сердце Мадары один раз очень гулко ухает в груди. — Хаширама. — Мадара.