Низменность бытия

В конце концов, Мадара был пьян примерно настолько же, насколько Хаширама, поэтому не было ничего удивительного, что он был более склонен соглашаться с его безумными идеями. Тобирама на фоне трещал что-то смутно укоряющее, пока Учиха сугубо намеренно не столкнулся с ним взглядом так, чтобы он не успел сразу разорвать зрительный контакт, и мягким дружелюбным тоном посоветовал засунуть своё несомненно важное мнение куда-нибудь подальше. Но заткнулся Тобирама, вероятно, из-за последовавшего смешка со стороны брата, нежели потому, что внял словам Мадары. По его бледному лицу пробежала странная тень не то искренней обиды, не то ревности, и не будь Тобирама… Ну, собой, — или если бы Мадара был не так пьян, — он, скорее всего, взял бы свои слова обратно и как-нибудь сгладил ситуацию. Но алкоголь туманил голову и он не чувствовал ничего кроме мрачного удовлетворения, поймав намёк на боль в чувствах бледной погани. С чего бы он должен был его жалеть? Не то, чтобы Тобирама утруждал себя этим ещё пару месяцев назад, прекрасно видя, что водит Учиху где-то по грани убийства или самоубийства. По сравнению с поведением самого Сенджу, сказанное им едва ли было жестоким. А за поведение Хаширамы он не отвечал ни в малейшей степени. В противовес собственным злым мыслям, он всё же отвернулся от обоих братьев и всё-таки не стал вставать следом за другом, зовущим устроить беспорядок на празднике посредством пары не самых этичных конкурсов. Без поддержки королобый друг сдулся и кажется снова буркнул что-то недовольное брату, усевшись обратно рядом с Мадарой. Учиха разозлился сам на себя. Слабак. Какая разница что там между двумя придурками происходило? Будто ему дело было. Пускай хоть глотки друг другу перегрызают. Вокруг было спокойно некоторое время, пока люди разбившись на несколько больших групп и кучу парочек были заняты разговорами. Но скоро должны были начаться танцы и он планировал свинить с праздника, потерявшись среди остальных. После продолжительного сканирования окружающего пространства, он снова зацепился взглядом за фигурки из карамели. Дзиро любил делать личный заказ в форме гигантского дракона зеленого цвета. Мадара шмыгнул носом, зеленый был уродским цветом, чего так нелюбимый брат душой прикипел к этому мерзкому цвету было неясно. Брал бы красный, как нормальный Учиха, — или синий на край, синий был очень красивым цветом, — но нет же. Может быть, он выбрал его только потому, что сам Мадара ненавидел его? С Дзиро бы сталось, конечно. И яблоки он тоже любил, недовольно сощурившись вспомнил Мадара. Какой нормальный человек вообще мог любить яблоки? Мысли были сплошь недовольные и раздражённые, но плохо справлялись с тем, чтобы выровнять сбившееся дыхание или скрыть влажные глаза. Потому что как бы оно там ни было, он скучал по всем без исключения, и по припадочному брату, вечно пытающемуся сделать жизнь Мадары несчастнее, то воруя припрятанный кусочек торта, то специально швыряя свои грязные вещи на его чистую кровать, тосковал ничуть не меньше, чем по обожаемому Изуне. Потому что любил. Учиха резко встал с места и, топая, быстро проскользнул к прилавку карамельщика, вываливая нужное количество монет. — Дракона. Большого. Зеленого, — он даже не поздоровался, махнул рукой, без усилий рисуя в воздухе иллюзию ничуть не забытой фигуры из воспоминаний. — Какого вкуса? — торговец нисколько не смутился ни его грубого тона, ни запроса, приступая к растапливанию сахара. Мадара поднял в удивлении брови, в его детстве вкусовых добавок не было. — Яблочного, — ответил он, а потом он молчал до тех пор, пока не вручили заказ. Уходя только буркнул скомканную благодарность. На вкус было даже неплохо, но из чувства долга первое, что сделал Мадара, когда попробовал карамель, это посмотрел на точку в небе и поделился с покойным братом, что он думал на счёт его вкуса: — Отвратительно. Небо ничего не ответило. Хорошо, наверное. Так что ему пришлось вернуться за свой стол и усесться с двумя такими же мрачными, как и он сам, Сенджу. В груди как-то побаливало. Хорошо ещё, что на сей раз вспоминал Дзиро, в смерти которого вины клана древесных придурков не было. В целом, было сложно отделаться от мысли, что это именно отец был повинен в произошедшем. Злоба снова подняла голову в сердце. Мало того, что главой Таджима был никакущим, так ещё и родителем… Он синхронно тяжело вздыхает с Хаширамой, который тут же поворачивает голову в его сторону. — Надеремся в дрова? Мадара кивает, даже не думая. Будто они уже не пьяны достаточно. Подумаешь ещё немного… Так он думает, пока разъяренная Мито не появляется буквально из ниоткуда и не начинает отчитывать их с Тобирамой за то, что они доводят семейного человека до алкоголизма. — А мы-то чего…? — он очень робко пытается уточнить слегка заикаясь и краснея, не понимая почему её гнев пришёлся по их душу. Узумаки издаёт какой-то искренне пугающий визжащий рык, от которого его чуть не выворачивает. — Он тупой! — она раздраженно машет рукой перед их лицами. — Вы тоже? — Эээ… Нет? Хаширама именно в этот момент решает открыть свой большой рот и разозлить её ещё больше, каким-то идиотским комментарием о том, что во всём виновато её положение. На секунду лицо Мито становится таким же красным, как и её волосы, а потом она от души шлепает Хашираму по лицу. Мадара издаёт звук абсолютной растерянности и прихватив со стола полупустую бутылку со своей чашей саке, скользит под стол. Сталкивается там нос к носу с Тобирамой, но не издаёт ни единого звука. Узумаки всё ещё бушует, а друг судя по всему начинает плакать. Так ему и надо. Мадаре его совсем не жаль, сам нарвался. Какой дурак вообще будет спорить со злой женщиной? На какое-то время воцаряется тишина и они с поганкой переглядываются. Не убила же она его там? Потом пытающийся встать из-за стола Хаширама падает и замечает их под столом. Его наполненные слезами глаза искажаются от обиды. — Предатели, — он шипит, прежде чем получает пинок от жены. — Хватит меня позорить, Хаширама! — она снова пинает его по тому же месту. Брови друга изгибаются в страдании и он пытается протянуть руку в их сторону. Весь его вид молит о помощи. Мадара совершенно невпечатленно ведёт бровью и заглядывает в чашу Тобирамы, подливает ему саке, а потом также невозмутимо чокается с ним и, наконец, отвечает другу: — Мы тебя помянем. А потом его никто не видел. Тобирама на самом деле ничего не говорит, но выглядит так, будто только что восторжествовала великая справедливость. Мадара качает головой. Сенджу все такие странные…