Низменность бытия

Утро Хьюги Хизео началось с рутины. Короткое ополаскивание, разминка с тренировкой, ополаскивание и затем неплотный завтрак. Он любил свой выверенный распорядок и находил в нём успокоение, в отличие от большинство шиноби, которые склонялись к хаосу. Даже тот же Тобирама Сенджу только со стороны казался определением слова порядок. Как обнаружил Хизео, было это из-за его холодного вида. На деле же брат Хокаге своей импульсивностью превосходил даже не к добру упомянутого Учиху. Хизео как-то застал, как Сенджу одновременно выполнял десять проектов, потому что ранее взялся за новые, не закончив старые. О каком контроле и порядке вообще шла речь, когда всё, что требовалось для того, чтобы отвлечь его, это заговорить о любой новой теме. Конец, Тобирама напрочь забывал о том, чем был занят ранее, и тут же вставлял свои пять копеек. Ну, может быть, Хизео преуменьшал вес его мнения. Может быть. Что он мог поделать? Это начинало раздражать, бессовестная и неуважительная тётушка из побочной ветви беспардонно заявила, что причина его недовольства крылась в том, что Хизео и сам был таким. Что, определённо, не было правдой. Он не бросал свои дела на полпути и не был склонен к тому, чтобы вмешиваться в чужие разговоры, как и не любил конфликты. А Тобирама любил. Он спорил с собственным братом, он спорил с советом, он спорил с работающими и до недавнего времени с Учихой. Последнее было худшим, потому как Мадара может и не имел тех же объёмов знаний, но его рациональность и, что важнее, объём его лёгких, позволяли ему говорить часами. Честно говоря, поначалу Хизео был немного впечатлён, но это быстро стало невозможно терпеть. Он не понимал зачем все они там, включая Хокаге, если единственное, что они делали, это слушали, как глава клана Учиха и советник Хокаге спорили из-за очередного проекта. Ничьим другим мнением эти двое не интересовались. Так что, когда Мадара от яростных споров перешёл к апатичному игнорированию Тобирамы, Хизео почувствовал себя почти счастливым. Увы, работа быстрее не пошла, по ощущениям, наоборот, замедлилась. Ибо, как оказалось, завёрнутые в запутанный ком от собственного ума мысли Тобирамы становились понятнее именно в спорах с Учихой, а тот расшифровкой заниматься больше не горел. Хизео всё равно чувствовал поверхностное злорадство, когда блекло-красные Тобирамы иногда в ожидании задерживались на Мадаре, чтобы не получить в итоге ни капли внимания. И это было вовсе не потому, что самого Хьюгу часто игнорировали. Тобирама действительно был очень умён, но имел привычку не учитывать разницу между своим знанием и чужим незнанием, а потому его идеи были поразительно гениальными, но имели глубочайшие логические провалы, которые Сенджу не затрагивал по той простой причине, что считал их слишком очевидными, чтобы объяснять. Он был бы идиотом, если бы не заметил, что именно благодаря критике, проекты становятся более доработанными. Естественно, что без неё, те вызывали недоумение у нормальных людей. А с Сенджу спорить было трудно. И унизительно. Потому что нужно было доказать беловолосому шиноби, что нет, они не понимают, что он сказал, да, им нужно объяснение, нет, они не идиоты. И длились эти ни к чему приводящие разговоры до тех пор, пока Учиха снова не оживился, казалось, преисполненный намерения участвовать в деревенских делах. Всё завертелось настолько, что Хизео от растерянности крепко вцепился в свой привычный распорядок, чтобы его не снесло волной событий. Только это и спасало в этом хаосе, иначе Хьюга и сам бы одичал от отчаяния. Жаловаться было неразумно, с учётом того, что они наконец-то получали результаты своих трудов, но всё равно... Хизео вздохнул и встал из-за стола. До работы оставалось тридцать минут, ему нужно было переодеться и собрать нужные документы. Сделав всё необходимое, он вышел из дома за десять минут до назначенного собой же времени прибытия и направился к Башне размеренным темпом, несмотря на прохладу. Это тоже было частью рутины. Настраивало на нужный лад, служило некой медитацией да и, к тому же, глубоко в душе, Хьюга любил созерцать вид разношерстной деревни. Место казалось живым, обилие красок наводило на размышления, да и в целом было странным образом красивым. Не то, чтобы Хизео с кем-то собирался делиться мыслями, но было что-то особенное в том, как смешивались чакры кланов. Что-то правильное. Хизео не собирался отказываться от своей идентичности и становится кем-то другим, но он чувствовал желание быть ближе к остальным. Казалось, что они все уравновешивают эту шаткую структуру, которая, по законам логики, не должна была сработать. Но она работала и это было хорошо. Путь за размышлениями быстро закончился и, остановившись на секунду перед входом, он активировал Бьякуган, чтобы просканировать здание. И это на самом деле не было продиктовано паранойей, нет. Так уж совпало, что он продолжал натыкаться на неприятности. Один раз на него налетел Хатаке и выбил весь воздух из лёгких не готового к удару Хьюги. Потом он трижды умудрился заплутать в иллюзии Курамы и, наконец, очень позорно споткнулся о тень Нары и врезался в ноги Хокаге. Как это всё произошло было сложно объяснить и Хизео просто предпочёл не думать об этом, но понял, что ему нужно быть готовым к новым напастям. Он проскользнул взглядом от кабинета Хокаге к склепу свитков, — так он называл кабинет младшего Сенджу, — и так и застыл, когда заметил стоящего с плотно прижатым к телу свёртком Учиху, который несколько раз будто бы безразлично оглянулся по сторонам и постучал в дверь Тобирамы. Хизео моргнул и сощурился, хотя на Бьякуган это не повлияло. Он на всякий случай тоже посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никого снаружи не было, и никто бы не застал его подглядывающим. Внутри здания были только сонный Хатаке, рассеянно грызущий кончик кисти, хмурый Нара, тихо чиркающий что-то в блокноте, да заваривающий на кухне чай Курама. И все они очень далеко от Сенджу и Учихи. Хизео быстро перевёл взгляд обратно на них. Кто знает, что могли те натворить наедине с учётом их трудных отношений. Мало ли, в случае чего он будет свидетелем. Вошедший в кабинет Тобирамы Мадара нервно вздохнул, а потом сразу заговорил, чуть сгорбившись. Хизео попытался разобрать по губам. «Мне жаль, что это заняло…» — Учиха опустил голову и Хьюга ничего не понял. «Стоило вернуть с…» Слова снова затерялись, но выражение лица Мадары на секунду скривилось в огорчении, а потом он шагнул к Тобираме и неожиданно взялся за его руку. Тот даже не отстранился, только расширил глаза и задержал дыхание. Хизео почувствовал, как Бьякуган зажил собственной жизнью и потянул хозяина ближе к двери, будто это дало бы лучший обзор. «Прости». Это Хьюга чётко разобрал, как и то, как Учиха мягко сжал двумя разноцветными руками бледные пальцы другого мужчины на свёртке. Хизео почувствовал, как издал растерянный звук, соответстветствующий шокированному лицу Тобирамы. Учиха развернулся и со сжатым от сожаления выражением лица стремительно покинул комнату. Сенджу тем временем развернул свёрток, расправляя плотную серую ткань. Хьюга распахнул веки сильнее. Что же там такое...? По лицу Тобирамы пробежала тень неловкости и смущения, прежде чем он поспешно свернул всё обратно и запрятал в один из ящиков у своего захламленного бумагами стола. Не имело значения, потому что он уже… Хьюга уже... Хаори главы клана Сенджу. Хизео ахнул от узнавания, тут же отключая Бьякуган. — Вот… — мысли обломанно слетали с губ. — А это… Что же… Неожиданно… Хотя подумать так… Но нет… А как же… Он рассеянно приоткрыл дверь и проскользнул внутрь, по чудесному стечению обстоятельств тут же неудачно сталкиваясь с идущим с кухни Курамой. На одежду попал кипяток, но Хизео даже не обратил внимания на жжение, хватая запястье мужчины мёртвой хваткой. — Извини, я не наме… — Ты знал, что Тобирама дал Учиха Мадаре свой монцуки хаори главы клана? — выпалил он, не успев подумать. — …ренно, — у Курамы расширились глаза. — Он сделал… что?! Подожди, а с какой стати… Ох… Глаза шиноби мгновенно изменились от осознания. — Да быть такого не может! Дверь за спиной Хизео открылась, впуская с улицы ещё одного шиноби, который тут же подал голос: — Чего не может? Хьюга понял, что от пересказа увиденного больше не отвертеться. Где-то на верхних этажах, Учиха Мадара сел на своё место и, делая очень глубокие вдохи, принялся за работу с печальным лицом. Посмеяться было можно и позже. А пока нужно было драматично вздыхать и изредка кидать взгляд на Тобираму.