Низменность бытия

Мадара оглянулся, не понимая спит ли. Незнакомая обстановка, запахи, ощущения были такие, словно… — Ой, Мирри, осторожнее, несносая кошара! — по привычке крикнул он, а потом замер от вырвавшегося звонкого голоса. — …Мирри? — попробовал он снова. Голых ног коснулось что-то мягкое и нежно замурчало, бодая широким лбом лодыжки. Нагнуться и прихватить огромное чудовище на руки вышло как-то само собой, а потом ноги понесли к окну. Взгляд на переполненную машинами и утренними золотистыми лучами улицу, потом носом в холодильник, себе — вчерашний бутерброд. Мирри тут же начинает отчаянно мяукать, передними лапами царапая грудь через тонкую ткань ночной рубашки, Мадара только шипит: — Ну что же ты такая несносная?! Твой завтрак сейчас тоже достанем! Кошку порция кошачьего корма не особо впечатляет и она продолжает стенать. Он ворчит, но всё-таки сжаливается над драматизирующей кошкой, издающей звуки умирающего от ужасающего голода и равнодушия несчастного создания. — Сейчас-сейчас! — закатывая глаза, продолжает он односторонний разговор с большой серой кошкой. — Миииууу! Мадара цокая сажает её на угол прилавка, а сам достаёт половину палки колбасы. Сыро-копченой, самой любимой у Мирри. Первый круг автоматически пихает себе, с удовольствием пережевывая, а второй уже Мирри, нервно расхаживающей по прилавку в ожидании своей очереди пробовать лакомство. Кошка с кусочком расправляется в два счета и с ожиданием направляет два светящихся зелёных шара на Мадару. — Мииааааууу! — кошка вопит ещё истошнее, чем в предыдущий раз. — Обойдëфься, — пихая в рот бутерброд, мычит Мадара и кидается в ванну, на ходу скидывая одежду. До работы всего двадцать минут, десять из которых на дорогу. В душ получается уложиться за две минуты и, присвистывая себе под нос заевшую мелодию, — Осадки на останках, соль слез на рубашках, ерунда какая, — он накидывает на себя одежду, пару раз то заправляет, то выправляет новую блузку из алого атласа в старые чёрные брюки. Зачем-то обувает туфли, стучит каблуками по кафелю, с довольством проводит руками по собственному телу, чисто для вида поправляя её, а потом вспоминает, что не почистил зубы. — Опаздываю, черт! — непонятно ругается он, сквозь набитый пеной — клубничной, какой детский сад, — рот. Споласкивает и выплёвывает воду со злостью в раковину. А потом зачëсывает копну волос назад мокрой пятерней и подмигивает себе. — Ну! В такой день можно и чуть-чуть опоздать! — говоря это самому себе, Мадара стягивает с верхней полки отложенную косметичку, но не заморачиваясь только слегка красит губы и подводит верхние ресницы. — Всё! Глаз не отвести, просто прелесть! — Мадара посылает самому себе воздушный поцелуй. От самолюбования спасает звонок. — Алло, — берёт Мадара трубку, громко отстукивая каблуками по собственной квартире в поисках сумочки. Той, что с цепочкой. Когда же он её в последний раз брал.? — Агат, ну где ты там?! Шеф сегодня тебя караулит! Ты же обещала не опаздывать в этом месяце… Да ну его, этого старого идиота, закатывает он глаза. Может случайно к зимним вещам отложил? — Да-да, я… — Мадара вдруг как вкопанный застывает у зеркала. — Агат, ты меня слышишь?! — ругается подруга. Подруга… — Я… — растерянно отзывается он, проглатывая ком в горле. — Агат, он не шутит, понимаешь? Мадара не слышит голоса незнакомой женщины, только в ужасе смотрит на своё отражение, перебегая то от накрашенных губ к груди, то от гладкой шевелюры, отливающей в жёлтом свете от лампочки медью, к каблукам. Он моргает на секунду, а потом открывает глаза и в смятении смотрит в тёмный потолок своей спальни. — Что это, черт возьми, было? — голос мужской, привычный. Хоть и громкий, но совсем не звонкий. Поднимается, шатаясь, и смотрит на свои ноги. Всё те же, со шрамами, — многие от тренировок с собственой чакрой, один длинный от девушки с самурайским мечом, которую он по глупости недооценил, что-то ещё по мелочи. А руки? Разноцветные, с отрезанными под корень ногтями, без шрама от когтей Мирри на указательном пальце и без… Без маникюра и… — Я… Я забыл Мирри… — с шёпотом, Мадара падает обратно на татами. — Как это я мог… Он же… это же… — Она же… Мадара спотыкается на каждом слове, всё ещё не добираясь до главного. — Мадара-сама! Крик Кагами за дверью заставляет поморщиться с негодованием. Мысли и сон норовят сбежать и Мадара не отзывается, тщетно цепляясь за ускользающие воспоминания. — Мадара-сама! — Иду! — рявкает он, но почти сразу одергивает себя. Из-за сна ещё истерить и споры устраивать. — Дай хоть проснуться! — добавляет он мягче. Он поднимается, обещая разобраться со всем после.