Низменность бытия

Изуна снова стоял над душой, шепча совсем дурные слова. Такие, что действительно причиняли боль. Напоминал о детстве, о жизни, о себе. Говорил о матери, об отце. Клял Мадару всем, чем свет стоял. Предатель. Мародёр. Клятвопреступник! Мадара снова закрывал уши, сгорбившись, пережидая. Не выдержал, снова кинулся в драку, но Изуна в этот раз избегал боя. Только шептал ещё больше оскорблений. Ещё больше заверений, что Мадара потерпит неудачу. Что он приведёт клан к гибели. Что его имя будут проклинать. Убей его, аники! Неужели ты совсем не злишься за меня?! Неужели тебе плевать на это оскорбление?! Мадара задыхался, дёргая себя за волосы. Это сводило его с ума, это сводило его с ума, это сводило… Как ты можешь, Мадара?! КАК ТЫ МОЖЕШЬ СМОТРЕТЬ НА НЕГО МОИМИ ГЛАЗАМИ И НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ?! Мадара ронял слезы на колени. …его… Отдай мне мои глаза! Верни их, предатель! Ты поклялся мне, Мадара! Ты сказал, что не станешь заключать мир! Мадара всхлипнул. …с ума. — Прости, Изуна… Не прощу ни за что! Пока Тобирама ходит по этой земле, я никогда не найду покой! Ты этого хочешь для меня?! Нет, не этого. Но как он мог лишить клан мира? Как он мог лишить Хашираму брата? Ты должен был меня послушать! Малара вспылил, разозлившись. — Нет! Я не должен был тебя слушать! НИКОГДА! — и шёпотом добавил, — Может, тогда ты был бы жив. Изуна не ответил и исчез, растворяясь в тенях, только в пустых глазницах блеснул жёлтый огонёк. Мадара так не умел, пришлось вставать, умываться, одеваться и тащиться на собрание. Целое мучение уже встать, вода слишком тёплая и не помогает убрать липнущие щупальца сна от лица. Глаза какие-то стеклянные, водянистые, правда совсем не красные. Но дикие, полубезумные. Агат отшатывается от зеркала. Перед глазами фигура Кейичи с перерезанным горлом. Мадара вдруг ясно понимает, что сны с Изуной не просто нездоровы, но и опасны. Что, если однажды… Что если однажды Мадара не поймёт где сон, а где явь? А если нападёт на кого-нибудь? Настоящие люди не оживают после того, что он делает с Изуной. Что если он примет… Примет кого-нибудь за него и…? Желудок тут же пытается выплюнуть сам себя. Мадара секунды две стоит согнувшись над тазом с водой, но ничего не выходит. Мадара болен и отрицать это попросту глупо. Это смешно даже в некотором смысле. Неужели из всех ужасающих вещей, котрые Мадара пережил, именно смерть Изуны ведёт его к саморазрушению? Мадара любил Изуну. Мадара любит Изуну. Но это не значит, что он хочет умереть следом за братом. Это не значит, что он не может без него жить. Мадара может и хочет, но будет ли, другой вопрос. Он не может не задаться вопросом помогло бы его здравомыслию убийство Тобирамы? Смог бы он жить спокойно? Он, конечно, не собирается, но… Просто, если подумать… Если бы он убил его, то смог бы спать спокойно? Замолк бы голос Изуны? Перестал бы обвинять? Нет, нет. Он не может об этом думать. Такие мысли опасны. Мадара жмурится, мысленно поджигая картинки в голове. Сегодня он думает, поможет ли смерть Тобирамы жить спокойно, а завтра думает над тем, как это сделать незаметно. Нет! Ему нужно прекратить. Мадара выгоняет сам себя на улицу, босыми ногами скользя по полу и цепляясь рукой за стену для устойчивости. Он не может ничего услышать, как бы не силился. Дыхание чуть прерывистое и неконтролируемое. Холодный уличный воздух тут же проносится мурашками по полуодетому телу. Это немного помогает. Он садится, почти что падает, и просто дышит. Он должен найти способ прекратить эти сны. Он должен кому-то рассказать. Плевать на репутацию. Пусть лучше считают свихнувшимся по настоящему, нежели над трупами потом плачут. Мадара проводит рукой по мокрому от выступившего пота лбу и зачесывает волосы назад. Левый глаз у Изуны чувствительный. Мёрзнет от холода, слезится от ветра, раздражается от солнца. Вот и сейчас отзывается дискомфортом, как капризный ребёнок. Мадара устало трëт его. Дурацкий Шаринган, никакой управы на него. Мази и примочки всё равно, что целебный листик к отрубленной конечности прикладывать. Мадара с гримасой разминает напряжённые надбровные дуги. Глаз чуть успокаивается и он откидывается на руки и выпрямляет ноги. До собрания ещё час с небольшим. Мадара бы поел вчерашнего пирога, если бы не боялся, что его вырвет, как только он переступит за порог зала Совета. Тогда всё, что остаётся — сидеть. И он сидит, пересчитывая редкие жёлтые листья деревьев. Рассматривая белое от количества облаков небо. Щурясь на диск солнца. Постепенно он успокаивается и даже делает круг вокруг дома. Выясняет, что окна пора бы помыть. Что крыша, оказывается, немного кривая. Выливает грязную воду из бочки, подбирает кружку с земли. Немного растягивается, с хрустом выгибает спину и даже чуть-чуть медитирует. Чакра, потрескивает, как электричество и привычно жжëтся, как огонь. Это не физические чувства, потому что чакра всё же не электричество и не огонь, пока Мадара не выполнит джутсу. Встать с места всё ещё трудно, глаза всё ещё дикие, а лицо всё ещё изможденное, но Мадара хватается за остатки мужества и выпрямляет спину. У него всё ещё есть дела. Так что он одевается, собирает разбросанные по гостиной листы, исписанные старейшинами и самим Мадарой, обувается и идёт на выход. Он даже расчесывает волосы. И хотя это не особо заметно, кожа головы приятно гудит, а сам Мадара чувствует себя более готовым, чтобы выйти в мир. Ходьба, в конце концов, разгоняет остаточное напряжение достаточного, чтобы Мадара перестал относиться так категорично к собственным снам. Это просто сны и он найдёт способ с ними справиться. Сам или с чьей-то помощью. Это не имеет разницы, главное ведь результат. Мадара глубоко вдыхает прохладный воздух и улыбается. Это приятно. Немного холодит в носоглотке, но всё равно хорошо. После собрания сразу к старейшинам, а потом можно побаловать себя чем-нибудь, чтобы… Да просто так. И, может быть, он успеет потом к Минори-сан сходить. Это хороший план, решает Мадара и замечает Шикатару, плетущегося чуть впереди. Окликнуть и догнать выходит как-то само собой.