Сердце (для) Урагана

Эонвэ вжимается неумело, но напористо, в изогнутые в мягкой усмешке губы и думает, что был обречен на то, чтобы оказаться в такой ситуации, с того момента, как забрал свое Пламя из Средиземья. Майрон изменился. Нет, поправляет себя Глашатай, когда змеиный раздвоенный язык размыкает его губы и обвивает его собственный, определенно умело и даже искусно, был изменен почти до неузнаваемости, перекроен, перекован — из того, разумного, рационального и рассудительного, в чем-то даже равнодушного к миру, кого он хорошо некогда знал, в то, что сейчас, растрепанное, сияющее, но невыразимо искаженное, надорванно, фальшиво звенящее, самозабвенно и нетерпеливо льнет к нему, ютится в его сомкнутых руках. Даже танец его Пламени теперь иной — такой приземленный, такой стремительный… И по-земному жаркий. Майрон будто снова и снова отвергает свою полутелесность, держится за те грани ощущений, что дает ему фана, прекрасная, как и некогда, облаченная в бронзу, медь и ало-белые ткани. Держится сам — и… — Вэ-Вэ, — жаркий шепот обжигает губы Глашатая Ветров, и он едва не скулит, стискивая ладони на плечах огненного майа. — Ну же. Я же обещал, что научу тебя. Все еще боишься? Майрон смотрит на него своими безумными золотыми глазами со змеино-узким зрачком, и он видит в этих глазах насмешку, страх… и мольбу. «Не бросай меня». «Не смей меня оставлять». Он помнит, как тяжело было разжигать обратно полупотухший от горя, поседевший от пепельной тяжести одиночества огонь его духа. Он был и остается рядом — и Майрон, кажется, сейчас ему все же верит. Верит, но пытается удерживать всеми возможными способами, всеми силами, не осознавая, что ему ничего не нужно делать — Эонвэ просто сам желает оставаться рядом. Это почти больно — и в то же время… — Я не боюсь, — тихо выдыхает Глашатай, теснее прижимая к себе обжигающе горячее тело. — Я беспокоюсь за тебя. Майрон хохочет гулко, трескуче — хрипло. Шрам на его шее, о который то и дело спотыкается взгляд майа Ветров, так и не удается все еще вывести — слишком глубоко ранена фэа. Возможно, не удастся никогда. Эонвэ касается его ласково шершавыми губами, пытаясь выразить, сколь горько ему знать о боли, причиненной родному вновь почти так же, как прежде, созданию — но Майрон замирает, рвано вздыхая, каменеет… И все еще снова смеется, хоть и тише. — Не надо беспокойства, Вэ-Вэ. Я делал это множество раз. Я научу, чтобы ты не навредил мне, раз для тебя это важно. — Как это может быть?!. — начинает было возмущенно Глашатай, но запинается и только крепче обнимает огненного. Точно. Может. Майрон пережил слишком *больше*, знает слишком хорошо — есть те, кому не просто не важно, навредят они или нет. Есть те, кому нравится вредить. Нравится причинять нарочитую боль, видеть чужие страдания. И не как сам он — мастер пыток и жестокости, а в наиболее… Нежные, уязвимые моменты. — …Мне важно, — говорит он, теснее сжимая объятья. — Мне было и будет важно. — Ну вот и не бойся. И не беспокойся. Будешь делать, как я укажу — не причинишь неудобств. — Хорошо. Эонвэ снова прижимается к его губам — по-прежнему неумело, но с искренним старанием. Вкладывает в это касание свои эмоции — нежность, распаленность танцем, который они разделили совсем незадолго до, желание стать надежной опорой, свое доверие… Майрон отвечает — по-прежнему искусно, его язык и губы доставляют удовольствие, но… Он закрыт. Закрыт почти наглухо, лишь несколько капель мягкого ехидства да жадности сочатся из-за всех его заслонов. Но Эонвэ, как бы не было это болезненно, не спешит. Не пытается вскрыть его напрямую. Он уверен — когда его Пламя ему поверит, он откроется сам. Майрон держит его за запястье и спускает его руку на свой пояс. Выгибается со сладостным рваным вздохом, когда Глашатай сжимает ладонь чуть плотнее и тянет еще ближе к себе. — Вот так. Держи меня. Его собственные пальцы разжимаются, ободряюще постукивая по тыльной стороне ладони майа ветров, скользят по непривычно бездоспешному, облаченному в белое, серебряное и синее телу. Эонвэ вздыхает рвано, утыкается в его плечо, дышит — шумно, тяжело. Фана откликается незнакомыми ощущениями, тяжестью приятной, жаром — особенно острыми, до невольного певчего стона, когда огненный касается ребер, живота, груди и позвоночника. Особенно позвоночника — между лопаток, там, где в воплощенном виде смыкаются маховые мышцы крыльев. — Вот так. Чувствуешь? — хриплый шепот над ухом исполнен смеха, мягкого и ласкового. — Попробуй найти на мне. Это несложно. Глашатай замирает, не смея двинуться, горбит спину, подставляя лопатки и между ними под выглаживающие его пальцы… И вспоминает. Смутно, ненадежно — но вспоминает. Ладони его — теперь обе — сжимаются на мгновение на самом верху узких крепких бедер, скользят выше, проходятся по поясу — точнее, по спине в пояснице, — и по нижним ребрам. Пальцы проминают аккуратно мышцы довольно широкой спины — кузницы всегда были не для узких и тонких, и даже на востоке Майрон не изменял привычкам, — скользя вверх вдоль позвоночника, касаясь лопаток. У него чувствительна середина спины, но он помнит, хоть и неуверенно, что его пламенному побратиму больше нравилось в древнем прошлом ощущение прохладной ладони посередине в треугольнике шеи и оснований тогда и у него еще бывших крыльев, на самой шее, под линией роста волос… Майрон тихо взрыкивает, гнется под его руками, вцепляясь сильнее в ткань одеяний. — Вот. В-видишь… Все правильно, — его жаркое дыхание становится тоже тяжелее. — Молодец, Вэ-Вэ. Продолжай. Майа ветров стонуще выдыхает, сжимая объятья плотнее. Губы его утыкаются снова в кожу на шее, но теперь ниже и сбоку, соскальзывая по надплечью, он отводит ниже, стягивает с плеча ало-белую ткань, лежащую искусно прошитыми складками, идеальными почти, размеченными золотистыми кубиками бусин — и целует по суставу, возвращается обратно, по крепкой, основательной ключице, ловит трепетно биение под кожей… Такое торопливое и частое… Это еще сильнее искушает. — Зачем ты?.. — Мхм? — пламенный смотрит непонимающе, отстранившись на мгновение — но смеется, стоит легким пальцам Эонвэ коснуться его шеи там, где выцвечивается синевой тонкая жилка. — Ах, пульс? — Да. Зачем?.. Наша фана — просто оболочка, внутри нее суть, но не… — Почему же. Я создал все. Кости, кровь, нервы, органы, мышцы… Все. Глашатай Ветров вздрагивает и касается пальцами еще мягче ямки между ключицами. Вниз, спотыкаясь проявившимися от волнения короткими загнутыми когтями об медные и бронзовые украшения, звякающие тяжело и сверкающие огненным жаром в лучах солнца. Майрон смеется. — Прижми ладонь… Да, вот тут. Вэ вздрагивает, когда в раскрытую руку на реберном своде — там, где заканчивается плоская кость грудины, прощупывающаяся под кожей, мышцами и тканью и, как теперь он осознает, настоящая, существующая во плоти, — толкается торопливо и тяжело чужое пламя, принявшее форму сердца. Это ощущается… Тревожно и так доверчиво. Трепетно. Уязвимо. — Слышишь? — Да. — Хочешь увидеть? Эонвэ давится вдохом, и глаза распахивает удивленно, почти испуганно. Замирает, стиснув в когтях бело-алые складки ткани. Выдыхает, медленно и мучительно-сипло, осознавая на ходу, что говорит и на что, кажется, соглашается: — Хочу. Действительно хочет — и боится. Но Майрон смеется мягко, цепляет пальцами его подбородок, поднимая, почти прося на него посмотреть. Золотые глаза его завораживают не меньше змеиных, не меньше янтарного отполированного камня и медового сияния солнца в нем, и Эонвэ в этом взгляде, как мушка в горячей смоле, вязнет все сильнее. — Я покажу, — шепчет пламенный, пока Глашатай выпрямляется. — Тебе — могу показать. Хочу показать. — Ты обещаешь слишком многое… Я не могу просить тебя… — Что ты. Это лишь самая малость из того, чего хочу я. Пламенный делает несколько шагов, уходя в тень колонны, увлекая за собой и Эонвэ. Земная часть Таникветили еще достаточно оживленная, но он и здесь нашел тихое, пустое место, примчался, разожженный ярче обычного клятым танцем (о Эру, как же по-земному жарко и неправильно, рвано, близко, непристойно он метался вокруг, и ветряного побратима заставил, втянул в эту бешеную пляску, заразил собственной приземленной страстностью, горячностью…) и приволок за руку самого Глашатая. Взрыкнул, то ли прося, то ли разрешая, то ли повелевая — «Теперь — целуй!» — и ведь… Сработало. Все еще работает. Эонвэ чувствует себя как в бреду, горячечным, растерянным, несмотря на знания, на какой-никакой, но опыт… Он, этот опыт, ему сейчас в сравнении с ощутимым в касаниях и движениях Майрона кажется ничтожным. Пламенный смеется, отодвигает в сторону, отворачивая с ехидной усмешкой лицом к углу, бюст Варды, изваянный и поднесенный кем-то из валинорских нолдор, вскакивает на край ниши, ерзает, усаживаясь — и снова тянет к себе. — Вэ-Вэ, иди сюда. И майа ветров подступает ближе. Вплотную. Оборачивается — звуки празднества слышны вдалеке, но отсюда не видно ни площади, ни залов других, и их оттуда очевидно нельзя заметить, но все же… Крылья раскрываются, заслоняя и нишу, и вжатого в нее пламенного. Тот стискивает коленями бедра своего «пленителя», рвано, неглубоко дышит. — Птичка… что, боишься, что кто-то узнает, кого ты по углам зажимаешь? В голосе его звучит смех, но в глазах — болезненная ирония. Конечно, он ведь все еще пленник, думается Эонвэ, все еще не искупил вины и не на тех правах, на которых был когда-то очень давно, несоизмеримо давно, всего полтысячи лет назад, он отпущен из кузниц Аулэ только из-за его надсмотра и только на сегодня, ради праздника. — Да пусть знают, — улыбается Глашатай Ветров, и на миг чувствует, как в груди что-то вспоминает, что он, может, и птица — только хищная, и змей, что вьется перед ним, гипнотизируя узкими зрачками и золотом взгляда, такой птице — добыча, пусть и нелегкая. Добыча. — Не хочу делить ни с кем то, что увижу, вот и все. Не сейчас. Он не слышит в своем севшем голосе клекот, несмело-жадный, будто пробный — но чувствует, вжимаясь губами в скат изогнутой шеи, как замирает на миг чужое дыхание, как пламенный, вновь объятый, окруженный крепкими руками, рвано всхлипывает, жадно, сжимая колени плотнее. Браслеты медные на лодыжках звякают, когда Майрон почти обнимает его ногами, пальцы крепкие путаются в оперении, гладят под полураспахнутыми крыльями, от спины до полусгиба, будто вычесывая, выбирая пух. От этого у Эонвэ по телу дрожь пробегает — а за ней тяжелое тепло. — Не трогай здесь, — тихо, предупреждающе хрипит он, поднимаясь к полураскрытым губам. — Не нравится? — вскидывает брови Майрон. — А раньше… — Нравится. Наоборот. Слишком. Конечно же, пальцы никуда не пропадают, напротив, зарываются в перья глубже, когда он целует пламенного — уже увереннее, пусть так же порывисто. — Май… — ветряной майа дышит в кожу чужую, холодно, снежно будто — и чуть фруктами, что были на празднике. — Майрон… Брат мой. — Ммм? — Разве правильно то, что я делаю? Разве… Так можно — с тобой? Пламенный застывает вдруг в руках его — каменный, сильный… Хрупкий, как алмаз. — Почему же нельзя? — осторожно спрашивает он, отстраняя и глядя в чистые глаза, тронутые растерянностью и виной. — Разве тебе не нравится? — Нравится, но… — Вот и мне. — …но я не дарил тебе ни цветов, ни драгоценностей, не пел тебе так давно, я… Майрон хохочет в голос, и в этом страшном смехе запнувшийся тут же Глашатай слышит столько боли, что ураган внутри него силится вырваться наружу, чтобы смести ее, убрать, унести из такого драгоценного пламени как можно дальше. — Я сам скую себе украшения, Вэ-Вэ, если захочу их, сам схожу на луга матери цветов, если пожелаю. В этом нет смысла. Тебе не нужно ухаживать за мной, чтобы добраться к тому, что нужно нам обоим. Майрон изменился, думает Эонвэ, послушно приникая к его губам. Раздвоенный язык овивает его собственный, и он так же ведомо углубляет поцелуй в ответ — и думает: его пламенный брат стал слишком сильным и независимым в своей одинокой безответности. — Мне не нужно, — выдыхает он в поцелуй, и, упираясь ладонями и локтями в стену за спиной Майрона, добавляет. — Но я хочу. Так будет правильно. — Романтик, — из уст бывшего Темного это звучит почти оскорблением. Эонвэ принимает его так же спокойно. Майрон медлит — и сам прижимается к нему. — Хорошо. Если ты так хочешь — разве я могу отказать моему глупому светлому братишке. — Можешь. — …имею право. Но не могу. Не хочу. Вэ-Вэ, хватит уже трепаться. Сними с меня эту тряпку, плохо будет ее кровью залить… — Я попрошу у Йаванны для тебя лучшие гладиолусы. — Золотые? — смеется пламенный, но Эонвэ сбрасывает и так полуопущенную ткань с его плеча, касается губами — и выдыхает сипло: — Алые. Самые глубокие алые, как живая кровь. Огненный примолкает вновь, рвано дышит — и снова одной ладонью касается подкрылка. Чешет. — Май! Я же… — Сорвись. Со мной — можно. — …ты уверен? — Я — хочу. И это звучит… Искренне. Эонвэ верит. Странная объявшая тело дрожь жадно клокочет в горле срывающимся звуком, он тянется к ткани, закрывающей тело Майрона, но тот успевает быстрее, сбрасывая бело-алое, почти выскальзывая из нее, та сползает на пол — и когти касаются обнаженной кожи невольно. Пламенного от одного такого острого касания пробирает ощутимо. Скуля, он почти отталкивается, опадает на стенку ниши позади себя, сползая по камню так, что остается сидеть на самом-самом краю. Рыжие волосы рассыпаются по поджатым плечам, путаются поверх полуотвернутого лица, но он прижимает к своей груди, пульсирующей разгорающимся сиянием, когтистую ладонь обеими своими. — Нажми сильнее… Хочу… Эонвэ опасливо сильнее вдавливает когти в его ребра, боясь причинить боль… Золотые глаза под полуопущенными ресницами вспыхивают почти злым голодом — и пламенный еще сильнее нажимает на ладонь, на лежащие на его груди пальцы, буквально вонзая в себя чужие кривые птичьи когти… И тянет руку вниз, выгибаясь навстречу, не позволяя отдернуть ее, когда под остриями кожа рвется, наливаясь золотыми каплями в неглубоких ранах. Эонвэ смотрит в ужасе — и в то же время, что-то тяжелеет внутри фаны, зреет довольством, когда его взгляд ловит откровенное наслаждение на прекрасном полускрытом огненными волосами лице. Четыре длинных кровоточащих золотых линии на чужой коже… Влекут. Яростно, неудержимо, и он сжимает когти, не замечая приложенной силы, на поднятом обнаженном бедре Майрона, склоняется к ранам, убирая от них искусные руки, прижимая их над рыжей головой за крепкие запястья, едва умещающиеся хоть как-то в его ладонях… — Не смей ее пить! — лязгает, грохочет громово голос Мая. — Отчего же? — он сам не ожидает от себя, но усмешка его становится хищной. — Моя кровь… Мое золото вызывает зависимость. Острую. Ты без него жить не сможешь, будешь каждую возможность ловить… Эонвэ смотрит на золотые капли, на, кажется, искреннее беспокойство Майрона, отражающееся в золотых глазах… И жмется губами прямо возле торопливо колотящегося в реберную клеть сердца. Лижет неглубокие раны, стискивая сильнее обе своих ладони, вжимается неосознанно в раскрытые ему навстречу бедра, так тесно, будто пытается врасти, слиться с давним своим… Другом? Возлюбленным? Пламенный дышит часто под ним, охватывая ногами его ноги, звякают ножные браслеты, соприкасаясь. С раскрытых губ в какой-то миг и скулеж срывается. — Вэ-Вэ… Вэ-Вэ!.. Соленая золотая кровь на языке отдает медом и жаром. — Вэ!.. Пламенный майа гнется, рвется будто из-под рук, скулит, хрипит, шипит и тявкает, но глаза его и фэа исполнены удовольствия. Нет, блаженства. — Держи меня, держи, держи… Шепот его горячечный обрывается только когда Эонвэ поднимает лицо от его груди — и заливается густо краской, обнаружив на коже не только золотые полосы, но и алые отметины, а самого огненного — задыхающимся и разалевшимся, взъерошенным… Раскаленным почти. — Я и без того не желаю оставлять тебя, Майрон. Нет у меня перед тобой страха. — Нет, значит? Совсем? — пламенный весело щерится — и гибким, слитным, малозаметным движением выворачивает запястья из цепкой, казалось, хватки. Рвется ближе, когтями звериными цепляется за плечи, за спину, поднырнув под крылья. Острия колются, опасно… — Нет. Совсем нет. Я… — Эонвэ сглатывает — и горбится, подставляя незащищенную спину под звериные когти. — …Я хочу. Попробовать. Ощутить. Как же тяжело говорить прямо — алые пятна на лице яркие до ужаса. Но он еще чуть прогибается. — Прошу. Рви. Так же. Слова его звучат глупо и нелепо, криво, некрасиво, даже голос садится, срывается… Но он слышит, уткнувшись в шею Майрона, как сбивается с ритма сердце-пламя, как дыхание у того замирает. И он не отказывает. Не убеждает ветряного в неправильности таких желаний и мыслей, не укоряет за них. Не смеется над ними. Он вжимает собственные волчьи когти между лопаток, между раскрытых беркутовых крыльев — и рвет. Трещит многослойная ткань, со скрипом расходится под когтями и плоть, морозя веянием урагана внутри касающиеся поверх ран нежно пальцы. Эонвэ прикусывает попавшие на губы рыжие волосы, тянет за них, клекочет болезненно — но стоит первой секунде пройти — понимает, почему пламенный так наслаждается болью. Крепкие пальцы гладят между ранками, успокаивая ноющий жар, заботливо, мягко. Эонвэ никогда еще не чувствовал такой глубинной нежности. Это кажется правильным — настолько правильным, что тело его дрожит. Напряженное, нагретое и близостью пламени чужого, и изнутри. Око непрекращающейся бури смещается будто из разума, тяжелея, вниз, к животу… Нет, ниже, и Эонвэ всхлипывает: — Еще. Еще раз. От непривычки к ощущениям он почти плачет — взгляд мутен от застывшей в глазах сладкой влаги. Майрон урчит ему на ухо, сцеловывая с ресниц дрожащих капли — и ни слова не говорит. Лишь снова сжимает когти, вонзает их в бледную плоть, обнаженную так же, как его сейчас — бело-алые и сине-голубые ткани простых одеяний мешаются в ногах Эонвэ, — и рвет. Даже больше в этот раз — губы его скользят по надплечью, раскрываются, и одновременно с новыми ранами на спине он впивается волчьими клыками возле самой шеи Вэ. Скулит и стонет — на его собственных вскинутых, сжатых вокруг побратима бедрах сжимаются под болезненный клекот удовольствия птичьи кривые когти, цепкие и хищные, и он дрожит, весь, и холод ветра обжигает губы и язык, — но держит. Крепко. Майа Манвë взмахивает крыльями, торопливо и громко хлопая ими, тут же снова закрывает их обоих — и выдыхает долго и слабо, когда Майрон разжимает руки и клыки. Лижет, скуля от холода, оставленный укус. — Вэ-Вэ… Ты же чувствуешь это, да? — Что из?.. — растерянный и беспомощный, как выпавший из гнезда птенец, Глашатай откидывается на миг. Пламенный выглядит еще более растрепанным, чем раньше, даже тонкий венчик, держащий волосы, съехал, нелепо и трогательно, но очевидное почти победное довольство невозможно не заметить. Золото глаз светится как само пламя. Пылает раскаленно. — Посмотри вниз. Ты же возбужден, как… Эонвэ вжимается в него снова, стискивая руками за пояс. — Да. Да, я знаю, я… — виновато шепчет он. — Ты действительно меня хочешь, — тихо смеется Майрон, перебирая его волосы окровавленными, осеребренными пальцами. — Это хорошо. Я тоже хочу тебя, Вэ-Вэ. Ты меня поймал, орленок. Поймал. Эонвэ понимает, что от этих слов горло перехватывает. Поймал. Брат оступившийся, Пламя его теперь — его добыча. Хищное что-то кипит в груди. Осеребренные пальцы чешут под крыльями, и он снова стонет-клекочет довольно, ощущая теперь, наконец-то, отчетливо, почему так смущали касания здесь. Удовольствие стекает вниз, к центру его внутренней вечной бури, сместившемуся к бедерному своду. Жаркое, тянущее. Он ощущал похожее — но не так тяжело и ярко. — Ты обещал научить, — хрипло тянет он. — Что мне теперь делать? Майрон снова смеется. — Брать свое. Он отцепляет руку Эонвэ от себя, вкладывает в нее стеклянный флакон — один из тех, что висели на его поясе с самого начала. — Вылей немного на свои пальцы. Природной смазки нет, этот облик — не женский, и без дополнительной, как и без подготовки, больно было бы не только мне. Так что… Я взял ее. — Это масло?.. — даже сейчас Эонвэ интересно, и пусть щеки, нет, все лицо — и горит от стыда, он уточняет, почти шепотом. Манвë говорил про масло и густой сок некоторых растений. Но… Но открытый флакон пахнет немного иначе. Морем. Травами. Прохладой. Майрон смеется, но не зло, не издевательски, не стыдя. Ему просто и легко быть таким… Бесстыдным. Естественно. — Даже в полностью сотканном облике внутри меня слишком жарко, чтобы использовать масло, птенчик. Но… Для того же. Ты правильно понимаешь. — В начале времен… Было любопытно. Я наблюдал, а мой Король… Помог узнать и изучить. Эонвэ почему-то чувствует, что говорит что-то, о чем не должен. Точно не сейчас, когда его золотой так близко, и даже осанве его закрыто не так глухо, не захлопнуто намертво — будто бы он позволяет себя почувствовать. — Экспериментровал, получается? — пламенный улыбается легко и непринужденно, царапает плечо когтями, но на миг будто каменеет, напряженный. Неприязненно. Или это страх?.. — Изучали, как работают тела эрухини. На что способны, — Эонвэ отводит взгляд. — Значит, ты трахнул самого Манвë? Ого, птенчик. Звучит весьма… Любопытно. И как он? Вэ мотает головой. — Не хочу сейчас думать не о тебе. Лучше скажи, что… Что я должен сделать? Майрон замирает вновь — и словно оттаивает. Трется о щеку, лижет собственный укус, успокаивая ноющую боль и зуд. Разжимает тесные объятья своих колен — и шире разводит ноги. Перехватывает запястье чужой руки, даже гладит успокаивающе. — Когти-то спрячь, — смешливо дышит жарко над ухом у Глашатая. — Я не буду против, конечно, если ты захочешь изранить меня внутри, но к такому ты сам еще не готов. Это звучит так спокойно, что Эонвэ не сразу пугается. Но все же вздрагивает и твердо отвечает: — Я никогда не захотел бы так тебе вредить. Точно — не так. — Хорошо-хорошо, — огненный опускает его ладонь между своих бедер, дальше и ниже твердого не меньше, чем Эонвэ ощущает свой, органа. Всхлипывает, почти хныча (Эонвэ ощущает его бешеный жар и понимает, каким же, наверное, холодом чувствуется он сам, не удивительно напряжение столь чувствительной фаны), но договаривает спокойно и без лишних пошлых деталей. — Здесь. Твоя задача — сколько возможно элексира оставить на мне, а когда почувствуешь, что мне удалось достаточно расслабиться — попытаться втолкнуться внутрь хотя бы двумя пальцами. Потом, когда первое напряжение снова пройдет — постепенно или сразу, — довести до четырех. По сути, прежде, чем просто меня взять, тебе нужно сделать то же самое, но вручную. Иначе я… Просто не смогу тебя принять. Эонвэ кивает. Да, в целом, это не звучит как что-то сложное. Более того, как почти все, что говорит Майрон, это звучит логично и точно, объяснимо. И из-за того, как спокойно, размеренно, методично он произносит эти непристойные инструкции — они не смущают вовсе. Глашатай лишь чувствует себя чуть неуверенно. Скованно перед гораздо более опытным братом. — Ты справишься, Вэ-Вэ, — смеется тот спокойно. — Я мог бы подготовить себя, но… — Нет, я хочу. Хочу сам. -… Да, птенчик, я это и собирался сказать. Пламенный дышит тяжело, упираясь коленями в края ниши, вздрагивает ответно на касания. Жмурится, отпуская с заметным трудом запястье, укладывает руки на плечи крылатого — и тянет к себе, цепляясь до боли за израненную кожу когтями. — Ближе, — вибрирующе низко выдыхает он. — Ближе, Вэ! Не забывай… Ох-х-х… Не з-заб-бывай об ост-тальном. Целуй. Гладь. Не оставляй без внимания партнера, пока подготавливаешь. Так со всеми работает… Ветряной майа порывисто склоняется к нему, вжимаясь пальцами в жаркое тело. Смазка остается прохладной из-за его собственного холода, но он чувствует, губами касаясь изгиба крепкой шеи и ключиц, сдувая пряди спутанные с них, как постепенно расслабляется Пламя, понемногу впуская его в себя. Пока малозаметно, но ощутимо. Он ощущает, как собственное его напряжение становится нетерпением, алчной жаждой, отражается вьюжно-холодным дыханием… Майрон под ним дрожит, царапает его, пытаясь все ближе и ближе притягивать, шёпотом что-то выговаривает — и выгибается, как натянутый лук, когда крепкие изящные пальцы удается действительно наполовину сразу протолкнуть через туго, тесно сжимающиеся мышцы. Эонвэ раскрывает ладонь, упираясь всей ее поверхностью в тело его, мягкими толчками вгоняет глубже оба пальца, и элексир сильно помогает в этом. Его текстура настолько легкая и скользкая, что за ощутимо нежную кожу не цепляются даже мозолистые шершавости. — Так… Да… Хороший птенчик… — выдыхает Майрон, бездумно, скуляще, потерянно цепляется пальцами за волосы брата, и бедра его, раскрытые и разведенные широко, дрожат от ощутимого желания стиснуться. Эонвэ фырчит на его дурацкую похвалу-подколку, лижет коротко шею, трется грудью о раненую грудь огненного пленника. — Этот «птенчик» уже достаточно взрослая птица, чтобы пригласить тебя к танцу в небесах, а ты все зовешь его так? Голос его клекочет нежной жаждой в унисон, в один тон с хрипом и скулежом, слетающими с полуоткрытых губ, тронутых золотом. Те изгибаются в поцелуй усмешкой. Раздвоенный язык касается светлых, ласкает, проскальзывая дальше — и говорить становится невозможно. Майрон стонет, не отрываясь, истерзанно, истомно, на каком-то движении, Эонвэ пытается повторить — и едва удерживает пламенного в объятьи одноруком. — Да, да, да, вот так. Здесь, — шепчет исступленно тот, сияющим золотом взгляда ловя чужую сизую бурю. — Еще. Хочу еще. И… Вэ, третий. Можно. — Ты… Так сжимаешься еще, уверен, что… Майрон рвано кивает, тянется снова к его губам, лижет. Шепчет шипяще: — Хочу тебя. Больше. Скорее. Потерплю немного. Не страшно, с тобой не страшно. Эонвэ вздрагивает, нависает над ним, вжимая почти в несчастную ими занятую нишу — и слушается. Да, третий палец очевидно тяжелее втолкнуть удается, жаркое, горячее, влажное нутро сжимается крепче, и Пламенный цепляется пальцами за предплечье Глашатая, сладостно всхлипывая. Тот пытается отвлечь его — коротко, быстро касаясь губами плеч и шеи, кусает даже легко… Майрон смеется, трется о его плечо щекой. — Умница ты мой. Нежный, аккуратный… Нравишься. На миг Эонвэ очень хочется его ревниво, кажется, уколоть — «что, даже больше, чем властность?» — но он сдерживает этот порыв. Пламенный захлопнется снова наглухо, если услышит от него хоть какое напоминание о бывшем своем господине. Захлопнется — и сколько бы не раскидывался перед ним, не захочет вновь раскрываться еще долго. Поэтому Глашатай лишь тихо взрыкивает-клекочет в его шею. — Можно… Можно мне?.. Майрон косится недоуменно. — Что угодно. Хочешь укусить?.. Вэ мотает головой, трогает кожу губами, сжимая, втягивает — и отпускает. Инстинктивно собственную руку подталкивает бедрами, трется бездумно — жар внизу слишком становится силен. — Отметить. Присвоить. Хочу, чтобы ты был моим. Чтобы это знали, — бездумно, ласково шепчет он. — Можно?.. И Майрон, рвано вздохнув, откидывает голову перед ним. — Да. Да, да, да, Вэ-Вэ, прошу. Пожалуйста. Сколько угодно. Где угодно. Его трясет. Его ощутимо трясет, и Эонвэ знает, почему. Майрону необходимо ощущение принадлежности. Ощущение… Собственничества. Он все еще считает себя орудием, все еще желает Хозяина. При всем своем высокомерном, горячем, независимом ехидстве, при всей земной своей свободе — он так сильно желает быть чьим-то… Это будит внутри Эонвэ что-то темное. Жадное. Злое. Хищное. Он сжимает кожу Пламенного губами — под скулой, выше шрама, на заметном месте, — втягивает поцелуем, цепляет чуть зубами, лижет, замирая, наконец, когда воздуха во рту вовсе не остается — и держит так, то еще сильнее, то слабее сжимая зубы, пока Пламенный не скулит тихо. На шее у него, когда Глашатай отпускает, расцветает яркая метка. Алая, с оттенком фиолетового. Эонвэ смотрит на нее с какой-то странной смесью ужаса и гордости. И — резче вталкивается уже всеми четырьмя пальцами в разгоряченное и расслабленное тело, дрожащее под ним. Его собственные бедра мелко дергаются, повторяя движения руки, он сам всхлипывает от жара и четкости чувств. Еще никогда не были так ощутимы границы тела, еще никогда не было так очевидно и так приятно собственное физическое желание… — Майрон… Май… Брат… Золотые безумные глаза смотрят на него почти бессознательно. Змеино. Неморгающе. — Возьми, — шепчет-шипит его добровольная добыча, улыбается, облизывая зацелованные губы раздвоенным языком. — Возьми меня. Хочу. — Уверен? Эонвэ получает в ответ еле заметный кивок — и, еще пару раз толкнувшись пальцами к еще более горячей, чем остальное тесное, мягкое, нежное, точке внутри чужого тела, отводит медленно ладонь. Тут же подхватывает бедро, вцепляется другой ладонью в крепкий пояс. Тянет чуть к себе, на самый край ниши. — Подожди, — сипит Пламенный, шарит возле себя и, найдя флакон где-то под поясом, остатки эликсира, пахнущего морем и холодом, выливает на собственую ладонь. Тянется — и охватывает мягко, крепко член Глашатая. Несколькими плавными, остро ощутимыми движениями растягивает по нему тонкую скользкую пленку жидкости, красновато-прозрачную. Ежится, кусая губу, поднимает взгляд. — Ты такой холодный. Значит, я буду тебя хорошо чувствовать… Эонвэ жалобно клокочуще стонет. От слов и действий, от ощущения у него едва не подламываются ноги. Майрон сам тянет его за пряди к себе, почти касается губ, наклоняет мягко до каменности твердый член и выдыхает еле слышно, почти приказывая: — Целуй. И пока целуешь — мягко и постепенно качнись ближе. Одним плавным движением. Эонвэ его слушается. Приникает к губам, снова раскрывающимся жадно навстречу, и языку, тут же обвивающему его язык, и, почувствовав увлеченность — действительно одним движением, разве что чуть быстрее и резче, чем думал, вталкивается в податливо принимающее его, сжимающее жаркое тело. Майрон сбивается с дыхания, стонет, почти вскрикивает, заглушенный поцелуем, протяжно и полуболезненно. Сцепляет снова ноги за спиной майа Ветров, прижимает еще ближе к себе. Подталкивает — просяще. Сердце-пламя его оглушительно, звучно колотится в груди, сияет через кожу и плоть, и Эонвэ вспоминает — он ведь обещал… Показать. Отрывается, задыхаясь. Сглатывает. — Брат мой. Пламя мое… Майрон дышит сам едва-едва, но цепляется за его запястья. — Двигайся. Уже сам — как желаешь. Теперь… Теперь просто делай то, что тянет, что хочешь, — сбивчиво, почти умоляюще выговаривает он. — Ты не ошибёшься. Отпусти себя. Отпустить?.. Эонвэ чувствует как разворачивается его ураганная суть в хрупкой фане. Усмехается. Орлиные когти до крови стискивают крепкую плоть, почти до костей ее пронзают, сжимая крепко. Пламенный ухваченными бёдрами даже на долю дюйма двинуть не может — только сам Глашатай, а он с каждым плавным и быстрым рывком входит будто все глубже. Крылья его подрагивают, раскрытые, раскинутые. Топорщатся, большие и широкие. Красивые. Майрон под ним змеино гнется, шипит, скулит — но сам прижимается. Обнимает руками, царапает когтями по поджившим ранам, зубы снова на плече смыкает — и шепчет ликующе будто в полузабытьи: — Вэ-Вэ… Вэ-Вэ… Еще!.. Бери меня, бери меня, бери меня… Ты… О мрак, о Эру, как ты хорош, какой холодный… Так глубоко… Так чувствуешься… Сейчас почему-то даже не неловко. Жар чужого тела, сжимающего и охватывающего его член так тесно и горячо, так ощутимо, так сладостно, сбивает любые ограничения. Буря прорывается наружу, расползается холодом и порывами ветра, сиянием сумрачным — но ее подхватывает огонь чужой Силы. Чужой Сути. Слабый, задавленный оковами, но подхватывает, вплетается, ласкает, греет, тянет обратно в земное, туда, где крепкие руки прижимают его к часто-часто, торопливо вздымающейся озолоченной груди, где горячее, как раскаленный металл, тело его огненного брата экстатически вьется под ним, пока он, о Эру, нет, уже не просто движется, а жестко (сам от себя не ожидал), размашисто, торопливо, жадно вбивается в это тело, стискивающее его, принимающее так же алчно, как он входит… — Майрон! Ты… Ты обещал показать… — клекочуще сипит он севшим, срывающимся голосом. — Ты хотел… Огненный смеется. — Д… Да. И хочу. Все еще хочу. Он с трудом отнимает руку от чужой кожи, прикладывает к своей груди… Боль его прорывается даже через непрочный, приподнятый аванир, когда когти волчьи наживую вскрывают плоть. Золото широким потоком изливается из раны, под живым, овеществленным пламенем виднеются черные кости, когда Огненный буквально сдирает с себя кожу и мясо, лоскутом остающиеся. — …п… Помоги… — еле слышно просит он, блаженно закрывая глаза. — Нужно… Нужно сломать. Кости. Ребра. Эонвэ дрожит от ужаса — и в то же время от собственной зачарованности. Эта боль, это золото, это мучительное блаженство, искажающее любимое лицо, эти стоны наслаждения и боли… Оно сладостно. Оно ему нравится. Нравится настолько сильно, что он не может удержаться, ускоряется снова, чувствуя в чужом теле напряжение, идентичное своему. Он кладет руку на вскрытые кости. Запускает когти орлиные в раскрытые ему ребра… И сжимает. Медленно, аккуратно, слыша, как трещат те под ладонью. Майрон под ним сперва рвано стонет, потом скулит, потом закусывает собственную ладонь и сквозь нее кричит — от боли. Но ног не размыкает, не отпускает его, напротив. Выломанные ребра рассыпаются в его ладони в труху. Он слизывает золото крови с дрожащего слабого тела, как с дорогого блюда сок. И — смотрит. В ране, слишком чистой для настоящего, живого существа, бьется сияющий комок воплощенной из огня плоти. Эонвэ жмется губами к краю раны. — Красиво! — сдавленно шепчет он. Не расчитывает ни на какую реакцию, но… Майрон сипит ему на ухо: — Возьми его. Сожми так же, как стискивал меня снаружи. Хочу… Он вдыхает — и произносит чётко и отрывисто, жмурясь от ужасного, неправильного, жгущего осанвё Эонвэ тьмой и пробуждающего непонятные эмоции в глубине его света, в самом сердце вечного урагана, сочетания боли и наслаждения: — Хочу, чтобы ты держал его до конца. Хочу, чтобы оно было в твоих когтях, пока ты будешь — во мне. Пламенный майа задыхается заметно, выгибается, подставляя искалеченную грудь под жадный язык и губы, леденящие его кожу. Эонвэ медлит. Слизывает кровь, гладит края раны. Она выглядит такой живой, до неправильности, до страха — но… Манит. Тянет. — Это больно? — он замедляется, сосредотачиваясь на том, чтобы каждое движение было полным, долгим. До конца. Майрон дрожаще всхлипывает. — Безумно. — Тогда почему… — Эта боль сладка настолько же, насколько сильна. Эонвэ нужно время, чтобы решиться — и он прижимается к побратиму, целует снова, глубоко, тяжело, когтями орлиными сжимает дрожащие бедра его, царапает. Медленнее и глубже вталкивается в раскаленное тело, такое тесное и жадное внутри, будто бы не отпускающее его. Ему хорошо. Безумно, неправильно, смущающе хорошо. Ветер холодный его сути кружится вокруг, треплет ткани в ногах и перья, обвивает пламя, дышит, лаская, в унисон с хозяином своим. Майрон в его руках плавится, хрипит, скулит, хнычет, подставляется весь — под фрикции, под поцелуи, под касания, метки. Жаждущий, жадный, он снова и снова ввговаривает имя Глашатая, то его имя, которое одному ему дозволено произносить. И от этого тому острее вспарывает живот удовольствием. Сладостным, тянущим. Жарким, безумным, как сам Майрон. — Хорошо. Эонвэ накрывает полуладонью-полулапой птичьей широкую рану в чужом теле. Золота на них обоих уже так много, что нет разницы, сколько будет еще кровоточить отверстая грудь огненного майа. Тот гладит падающие ему на лицо кудри. — Я верю, ты будешь бережен с ним. Впрочем, не откажусь и почувствовать, если ты захочешь его сжать в когтях, птенчик. Сейчас оно в твоей власти. Я — в твоей власти. Делай все, что хочешь. Что угодно. Эонвэ сглатывает — и вкладывает ладонь в пролом ребер. Острые края костей царапают запястье, но он смыкает на горячей, обжигающей своим жаром плоти свои когти, не раня, не стискивая. Майрон застывшим взглядом смотрит над его плечом — но пламя его сути, ощутимое, видимое, пляшет вокруг, вьется, горячит и обжигает. И голос. Он откликается на каждое движение — осипшим, надорванным уже голосом, скулит, стонет. По прекрасному лицу капли стекают, губы изогнуты в усмешке. А сердце его — пламенное, жгучее, жаркое, тяжелое — лежит в полусжатых когтях Эонвэ, бьется торопливо и спокойно. Доверчиво, беззащитно… Эонвэ снова ускоряется, увеличивает темп своих движений, и склоняется к сердцу. Не выдергивает его, не вытягивает — лишь поднимает к границе ребер, целует мягко сокращающиеся тщательно проработанные мышцы, скуля от того, как опаляет его губы лёгкой жаркой болью. Звук, дрожащий и чистый, низкий, который издает под этим сокровенным поцелуем бывший Темный, звучит… На всех слоях мира, на всех языках, эхом расплывается. Майрон сам дергается от удивления, скулит болезненно коротко — но выдыхает, снова подталкивая к себе любовника ногами: — Ещё, Вэ. И Эонвэ вжимается в него, сгибаясь над серцем, и целует его, целует, целует, в ритм фрикциям, ощущая, как стискивает его член все теснее и крепче тело пламенного брата. — В… Вэ, Вэ-Вэ, я… Майрон даже договорить не успевает — выгибается с чистым, громким стоном, дрожит, бьется под крылатым, и обломки ребер вонзаются глубоко в запястье, ранят… Серебряная «кровь» Ветра капает на трепещущее, колотящееся сердце, но Эонвэ даже не больно. В этот миг ураган его сути расправляет крылья, разлетается потоками ветров, сплетаясь с пламенем, вихрится и вьется в единой пляске с яркими, как некогда, искрами, уносит золотые потеки и брызги из-под ног, окрашивая ими стены и колонны… Майрон в его руках полыхает, всхлипывая — и сам Эонвэ светится почти так же ярко. Раскрасневшийся, растрепанный… Он поледний раз касается обожженными до красноты губами пылающего колотящегося в клетке его ладони сердца. — Май. Дрожащий Огненный поворачивает к нему лицо и смотрит — всеми семью распахнутыми золотыми глазами, заволоченными пеленой полуразумности. Всхлипывает. — Прости, — шепчет он. — Я заставил тебя причинить мне боль. Я знаю, ты не… — Ты не жалеешь? — дышит холодом на него Глашатай, и, получив отрицательный ответ едва заметным покачиванием головы, завершает решительно. — Тогда я должен сказать, что ты не заставлял. Такую боль я… Хотел причинить. Тебе — да. Такую, от которой ты плывешь. Которая тебе нравится. Которая нужна. Майрон расслабляется медленно. Усмехается змеино, и лишние, слепые его глаза закрываются, исчезают. — Я захочу еще. Не настолько, но… — Отлично. Потому что я — тоже. Эонвэ тяжело даются слова. Он только теснее вжимается в подрагивающие бедра побратима, прижимает его к себе, ощущая их общую опустошенность — и тепло. По площадке мечется резкий порывистый ветер, и они оба — центр этого маленького урагана. Око бури. Майрон выдыхает и чуть отстраняется. Ребра его восстанавливаются почти мгновенно, как только когтистая ладонь выскальзывает из грудной клетки, плоть и кожу он прилаживает на место, оставшееся сияет огнём, медленно восстанавливаясь. Он сам снимает себя с члена побратима, выдыхая и отодвигаясь. Серебристая прозрачная лужица разливается между его бедер — золотые капли лежат на его собственном животе. — Вэ-Вэ, ты… Ты так хорош, — обессиленно смеется Пламенный. — Великолепен. Я точно захочу еще. Его бьет ознобом — и Эонвэ вдруг понимает, сколько сил ушло, наверное, у него на то, чтобы выдержать то, что с ними случилось. — Хочешь, я… Я тоже создам в следующий раз сердце? — краснея, шепчет он. — Тебе я бы доверил его так же, как ты мне. Майрон смотрит на него — и качает головой, улыбаясь смешливо. Ветряной майа отчаянно жмется к нему. — Ну… Ну тогда хотя бы позволь мне действительно позвать тебя в танец в небесах?.. Он мечтал об этом с начала времен — и сейчас это звучит так легко. Он не сомневается в своем выборе. Нет, больше не сомневается, и если Майрон откажет ему сейчас, будет не больно. Но Майрон смеется. Тихо и спокойно. — Когда у меня снова отрастут крылья, Вэ — так и быть.