Цветы Зла

‎— Идеально! ‎Дверь пустой аудитории с щелчком закрылась, когда туда вошёл Люцифер, впустив Вирджинию. ‎Джен, чуть нахмурившись в непонимании, обернулась на дверь и вновь взглянула на незнакомца. ‎— Добрый вечер... ‎— Это Астрей. Он будет твоим защитником в суде. — холодно проговорил Люцифер. ‎Джен вновь перевела взгляд на незнакомца. Весь его вид выдавал опасную, почти режущую презентабельность, а от улыбки становилось больно, будто порезался о лист бумаги. ‎— И что же вы имели ввиду под вашим «идеально», господин адвокат? — вскинула бровь Джен. ‎— Весь ваш внешний вид. Вы, мисс Лефер, сами заранее подготовили для меня почву. Знаете, я бы только добавил чуть больше невинности к вашему образу в виде ленты в волосах. ‎Люцифер усмехнулся, в то время, как Джен едва заметно закатила глаза. ‎— А вы точно адвокат, а не иммиджмейкер? ‎— О, только бы вы знали, как две эти профессии связаны между собой. Итак, я изучил детали вашего дела и в сущности мне всё ясно. А по сему, мисс Лефер... Я говорю — вы слушаете. А потом делаете. ‎Джен как-то нервно замялась. ‎— Хорошо. Я вся внимание. ‎— Присаживайтесь. Проведу вам интереснейшую лекцию. ‎Он взял в руки мел, записав цифру «1». ‎— Итак, самое важное: общественное мнение. И первое что мы сделаем — позволим журналистам пресс-конференцию перед судом. С вашим участием, мисс Лефер. ‎* * * ‎Вспышка Обскура на мгновение ослепила Вирджинию. Вопрошающих было много. Такое пристальное внимание к её персоне было очевидно по нескольким пунктам, но до сего момента Джен не понимала насколько популярно стало её имя. ‎Изящные туфельки, аккуратное платье. И лента, что держала собой уложенные локоны девушки. ‎* * * ‎— Почему это всё должно становиться достоянием общественности? Я не... ‎— Потому что с самого своего рождения вы, мисс Лефер, достояние общественности. Сначала как дочь создателя Светоча, затем невеста наследника, а теперь жертва Арквейлов. Я должен вам сказать, что вам следует... Хм... — усмехнулся он. — Привыкать... ‎* * * ‎— Мисс Лефер, Казиэль фон Арквейл утверждает, что между вами был роман, и вы пытались его шантажировать, а когда он отказался, вы решили отомстить. Что вы можете сказать на это? ‎Последовал первый вопрос. Джен на мгновение обернулась на стоящего поодаль своего защитника. ‎* * * ‎— И тогда, мисс Лефер, вы ответите... ‎* * * ‎— Я не знаю что именно заставляет господина фон Арквейла так отчаянно цепляться за фантомы вымышленных отношений вместо того, чтобы отвечать за реальные, задокументированные последствия своих реальных действий. Мне очень жаль, что его фантазии столь разрушительны. Я предпочла бы не комментировать бредовые идеи человека, который, судя по всему, плохо отличает реальность от вымысла. ‎— Поговаривают, что ещё до помолвки с наследником Люцифером вы были замечены в... сомнительных демонских клубах. Не кажется ли вам, что ваш образ «невинной жертвы» несколько преувеличен? ‎* * * ‎— О, какая интересная деталь, Люцифер! Хорошо, что ты её озвучил, потому что они бы нам озвучили её точно. ‎— Что же сами эти доносчики делали в том клубе в ту ночь. — фыркнула Джен, скрестив руки на груди. ‎— Нападение не наша стратегия, мисс Лефер, поэтому... ‎* * * ‎— Ваша осведомлённость о местах моего досуга впечатляет. Однако, если интерес к музыке и искусству вы считаете «сомнительным», то это говорит больше о вашем восприятии мира, чем о моём. Моя «невинность», как вы выразились, была нарушена не в клубе, а на чердаке Академии, когда на меня напали. Пожалуйста, давайте не будем подменять понятия. ‎— Ваша помолвка с наследником Ада была результатом политического договора. Не является ли это обвинение против одной из знатнейших ангельских семей удобным способом укрепления вашего нового статуса и влияния демонов в Совете? ‎Джен невольно сглотнула, послушно идя по стратегии своего адвоката. ‎— Вы предлагаете мне оправдываться за договор, благословлённый самим Советом? Моя помолвка — это надежда на единство. Нападение же на меня — это акт тех, кто это единство стремится разрушить. Вы задаётесь вопросом не о преступлении, а о его мотивах для жертвы. ‎* * * ‎Тишину разорвал низкий тихий смех Люцифера. ‎— Что-то это всё меньше напоминает стратегию не нападения. ‎— О, но ты путаешь понятия! Это самозащита. А не нападение! ‎* * * ‎— Вирджиния, все видели последствия после вашего... падения. Как вы можете комментировать заявления врачей семьи Арквейл о том, что травмы могли быть получены при иных обстоятельствах? ‎Лицо Вирджинии подергивается грустной улыбкой. ‎— Я с радостью предоставлю суду полное медицинское заключение, подписанное как ангельскими, так и демоническими светилами медицины. Пусть эксперты решат, можно ли «случайно» получить двойной перелом позвоночника и лишиться зрения. Если у семьи Арквейлов есть свои врачи, готовые подтвердить их фантастическую версию, пусть предъявят их суду. Мы не боимся экспертизы. ‎— Что сказал ваш жених, когда узнал о случившемся? И не является ли его... известная вспыльчивость... настоящей причиной, по которой господин фон Арквейл до сих пор не решился дать свои показания? ‎* * * ‎— Истинная причина в том, что он трусливый идиот... — нервно прошипел Люцифер, закуривая. ‎— Ну-ну, зачем так радикально. Вдруг они подумают, что правы. Или они действительно правы?.. — с усмешкой поглядел Астрей на Люцифера. ‎* * * ‎— Мой жених выразил вполне понятную обеспокоенность. А господин фон Арквейл молчит не из-за страха, а потому, что у него, видимо, просто нет правдоподобного объяснения тому, что он делал в ту ночь на чердаке. Иногда молчание — признак не страха, а отсутствия внятной позиции. ‎— Как ваша мать и сестра переживают этот ужасный скандал? Чувствуете ли вы на себе давление из-за того, что втянули имя своего покойного отца, героя, в эту грязную историю? ‎* * * ‎— Астрей, я не хочу, чтобы это превратили в спектакль. Это была попытка убийства, а не светский скандал! ‎— Именно поэтому это ДОЛЖЕН быть спектакль! Скучные факты — для судейских протоколов. А сердца толпы и присяжных завоёвывают драмой. Вы думаете, я выигрываю дела законами? Да, так и есть. Но. Я выигрываю их ещё  и метафорами. И ваша история — идеальная метафора. ‎* * * ‎— Имя моего отца — это символ чести и борьбы с тьмой. То, что сделали со мной, — это удар по его наследию. Моя семья гордится тем, что я нашла в себе силы не склонить голову и требовать справедливости. Я думаю, мой отец гордился бы этим. В отличие от семьи моего обидчика, которой, вероятно, теперь есть о чём молчать ‎* * * ‎— Конечно же, я посажу для вас самого лояльного репортера и вот тогда весь ваш внешний образ подкрепится вашей сутью. ‎* * * ‎— Вирджиния,после такого чудовищного события страшно ли вам доверять людям? Не чувствуете ли вы себя одинокой в этой борьбе? ‎Джен в этот момент сглотнула, выпрямившись. ‎— Было страшно. Очень. Но одиночество — это когда тебе не на кого опереться. А у меня есть моя семья. И... у меня есть поддержка тех, кто верит в справедливость. Знаете, когда на тебя нападают, ты понимаешь, кто настоящий. И я обнаружила, что тех, кто готов заступиться за правду, гораздо больше, чем я думала. Это придаёт мне сил не прятаться. ‎— Мисс Лефер, все вокруг восхищаются вашим мужеством. Не могли бы вы рассказать, каково это — пройти через такую боль и заново учиться жить? Как вы находите в себе силы? ‎Голос Вирджинии дрогнул и стал тише, но без истерики, с достоинством в слабости. ‎— Спасибо за ваши слова. Силы... я беру их из памяти о том, чему учил меня отец. Он говорил, что даже самый прочный металл можно сломать, но нельзя уничтожить его суть. Моя суть — это правда. И каждый день, вставая на ноги, я делаю это не только для себя. Я делаю это для всех, кто молчал, боясь, что их правду не услышат. Моя боль... она теперь не только моя. Она стала голосом для тех, у кого его отняли. ‎— Вирджиния, что помогает вам не озлобиться на весь мир? ‎Джен замерла. Этот вопрос не был обсужден и застал её врасплох. ‎Она не врала, защищая себя. Тогда почему же... ‎— Иногда кажется, что злость — это единственное, что остаётся. — голос её стал тише, и Джен позволила себе искренность, которую Астрей не планировал. — Но потом я вспоминаю отца и думаю о том, что не хочу, чтобы мир, ради которого он отдал свою жизнь, продолжил жить в прогнивших парадигмах. Не ради этого было всё. Извините... ‎Она вдруг отошла от кафедры, уходя. Репортеры начали вставать, наперебой задавая вопросы, но Джен их уже не слушала. Эта искренность произвела эффект мощнее любой отрепетированной фразы. ‎Выйдя в коридор, Джен прислонилась к стене, тяжело дыша и глядя на яркую лампу. В горле встал ком. ‎Дверь открылась и на пороге замер Астрей. Закрыв дверь, он протянул ей стакан воды. ‎— Импровизация была рискованной. Но... эффективной. Вы заставили их рыдать. Теперь вы не жертва. Вы — мученица. Это на порядок сильнее... Вечерние газеты с громким заголовком уже в печати... ‎Джен дрожащими руками держала стакан, делая маленькие глотки. ‎— Вирджиния... Теперь назад дороги нет. Вы стали символом. А символы... имеют привычку или возносить на вершину, или сжигать на костре. Подозреваю, что цель Совета в лице Касандры достигнута. Но Арквейлы не простят вам этого спектакля. Отдохните. Завтра начинается настоящая работа. ‎* * * ‎За столько времени это была первая ночь в доме мамы, а не в Академии или больнице. ‎Ночь перед судом в Столице. Смысла ехать в Академию не было. Да и мама... ‎Вот уже месяц она не выходила на связь. Сломанный коммуникатор уже не казался реальной причиной её молчания. Не сейчас. Это не в духе Корнелии. ‎Она опустила руки в борьбе с миром. Но она бы никогда не опустила руки в борьбе за детей. И исходя из своих сил, была бы рядом. ‎Вирджиния знала свою мать. Она помнила, как в день трагедии Корнелия не проронила ни слезы. Как без паники отвела дочерей в безопасное место и отправилась выяснять что произошло. ‎Она помнила как рьяно она носилась по всем инстанциям, умоляла коллег отца и Совет провести исследования, чтобы... Сделать невозможное...вернуть его... ‎Как самоотверженно она сводила концы с концами, как тяжело ей дался переезд из их уютного дома в то небольшое дешевое жилище. Как все эти годы она тратила всё свое время ото сна на то, чтобы обеспечить им существование. Как смотрела на Джен в этом синем платье со звездами, пряча слезы. ‎Мама была жива. Мама функционировала. Но что-то внутри неё надломилось в тот час, когда произошла трагедия. Что-то умерло внутри неё. Что-то очень важное, что забрала Мгла вместе с отцом. ‎А затем мама иссякла. Последние месяцы билась в предсмертной агонии, не веря, что её горячо любимый муж исчез безвозвратно. И единственное что заставляло её каждое утро подниматься — её дочери. ‎А потом тело убитой волчицы стало остывать, больше не имея возможности отдать остатки своего тепла своим волчатам. Но её призрак все эти годы берег своё потомство, оберегал лаской и надеждой, что у них всё будет иначе. ‎Окна в доме не горели. Тишина. А ключ в замке не провернулся...потому что дверь оказалась не заперта. ‎— Мама?.. ‎Голос Вирджинии растворился в темноте, оставшись без ответа. Вирджиния включила свет. ‎И тогда её взору предстала пугающе-тревожная картина... ‎Погром. Полный и тотальный. Мебель, утварь, какие-то бумаги, вещи... Все это было перевернуто с ног на голову и уже успело покрыться тонким слоем пыли. ‎— Шепфа... Что произошло... Мама?.. ‎Она позвала снова, уже зная, что ответа не последует. ‎Сглотнув нарастающий комок слёз она двинулась вглубь жилища, перешагивая разбросанные вещи в полном непонимании происходящего. ‎Провод коммуникатора оказался оборван. Поэтому нельзя было дозвониться. И отсюда позвонить тоже было нельзя. ‎Тяжело и тревожно выдохнув, Джен, заперла дверь. ‎— Не буду думать сегодня... А если завтра будет поздно?.. ‎Это было невыносимо. Тотальное бессилие в сложившейся ситуации, завтрашний суд, что домокловым мечом висел над Джен, тревога, страх, непонимание... Лечь спать не получилось бы. Да и как лечь спать в этом бардаке... ‎Стараясь не думать, Джен взялась за уборку. За хоть какую-то уборку. И спустя пару часов вдруг осознала, что этой уборкой... Могла стереть улики. Еще одни улики... ‎Замерев в ужасе, она осела на пол, закрыв лицо ладонями. Невыносимо. Это было невыносимо. Здесь не помогал холодный разум. Здесь не помогло бы убежать. ‎И в этот самый момент во входную дверь раздался стук. ‎Вирджиния невольно вздрогнула, вся похолодев. Медленно, на ватных ногах она поднялась, подходя к двери. ‎— Кто? ‎— Твоя судьба. — раздался саркастичный голос из-за двери. ‎Джен выдохнула и отперла дверь. На пороге стоял Люцифер. ‎— Ты... Зачем ты здесь? ‎Он хищно улыбнулся. ‎— Что, не рада меня видеть, химерка?.. ‎Он без приглашения шагнул за порог и замер, вмиг посерьезнев. ‎— Что у тебя тут произошло? ‎— Это... Произошло ещё до меня. Я... Не знаю... Мама не выходила на связь уже очень давно, её коммуникатор, он... ‎Люцифер оглядел прибор, сразу заметив причину. Вновь оглядел пространство. ‎— И ты решила прибраться. Умные мысли тебя преследовали, но ты была быстрее. ‎— Прекрати. — мотнула головой Джен, глаза её покраснели. — Ты ведешь себя, как... Как изверг! ‎— Это флирт. ‎Джен прикрыла глаза, медленно выдыхая. Снова открыла, поглядев на него так, как смотрела тогда в клубе, дав ему пощечину. ‎— Ты являешься в дом, где всё кричит о беде, и смеешь язвить? Или ты просто не знаешь других способов общения, кроме как тыкать человека носом в его же беспомощность? ‎Она сорвалась с места, уходя на кухню. ‎— Куда ты?! ‎— Я хочу пить. ‎Джен услышала, как он последовал за ней. ‎— Беспомощность — это когда плачут и ждут, что кто-то придёт и всё исправит. Ты же пыталась прибраться. Глупо, наивно, но... деятельно. — Он наклонился, поднял с пола обломок фарфоровой статуэтки — ангелочка, у которого откололи крыло. Покрутил в пальцах. — Это не обычный погром. Не грабёж. ‎Вирджиния замерла со стаканом в руке. ‎— Откуда ты знаешь? — Джен невольно сделала шаг к нему, её собственное отчаяние отступило перед жгучим желанием понять. ‎— Грабители ищут ценности. Они ломают, ворошат, но не устраивают тотальный хаос в каждой комнате. — Он бросил осколок на пол. Звук был оглушительно громким в тишине. — Это был обыск. Целенаправленный и методичный. Кто-то искал что-то очень конкретное. И, судя по пыли, сделали они это давно. ‎— Кому это нужно? Арквейлам? ‎— Возможно. — Люцифер наконец повернулся к ней. Его алые глаза в полумраке комнаты казались двумя раскалёнными углями. — Найти компромат на тебя перед судом. Но тогда куда делась твоя мать?.. ‎Джен нервно выпила воду. Он же подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах дыма и холодного металла. ‎— Ты спросила, зачем я здесь. Я здесь потому, что завтра суд. А моя невеста, главная фигура в этом спектакле, вместо того чтобы отдыхать, пропадает в заброшенном доме, полном следов чужого присутствия. Это плохая стратегия. ‎— Куда мне было идти? Завтра суд. И откуда я знала, что здесь... Это... ‎В эту секунду их диалог прервался странным коротким стуком в окно. ‎Оба замерли. Джен двинулась, чтобы подойти. ‎— Стой. — остановил он её, придержав за запястье. ‎Люцифер медленно подошел к стеклу. На подоконнике с обратной стороны что-то лежало. Вокруг никого. Распахнув створку, он достал небольшой сложенный лист, который в ту же секунду из его рук выхватила Вирджиния, развернув. ‎

‎«Ищут чертежи. Корнелию взяли. Молчи, за тобой следят. Кристина взята под опеку Совета.»

‎ ‎— Я не... ‎Она замерла и Люцифер забрал записку из её рук, прочитав. Короткий щелчок пальцами и Джен увидела как записка вспыхнула в его руках. ‎— Сейчас ты допиваешь воду и ложишься спать. Завтра утром ты поднимаешься, приводишь себя в порядок и являешься в суд. А дальше... Разберемся... ‎— Не уходи... Пожалуйста... Не сейчас... ‎— Я не уйду. Но прежде... Я напомню тебе кое-что. Ты, возможно, в силу случившегося забыла. Я не твой друг и не твоё утешение, Вирджиния Лефер. Я тот, кем я должен быть. И в силу скрепивших нас обстоятельств я здесь. И веду твою войну. ‎Джен замерла на мгновение. ‎— Спокойной ночи, Люцифер. — тихо проговорила она, выйдя с кухни. ‎* * * ‎Воздух в огромном, мраморном коридоре здания суда Столицы был густым и неподвижным, словно его откачали и заменили свинцом. Он был наполнен не звуками, а их подавленным эхом: шёпот, отдающийся от высоких потолков, цокот каблуков по холодному полу, нервное покашливание. ‎Вирджиния стояла чуть в стороне от основного потока, прислонившись к холодной стене. На ней было простое, строгое платье, купленное по рекомендации Астрея — ни намёка на роскошь, только достоинство и скорбь. Лента в волосах, изящные туфли. Она чувствовала на себе сотни взглядов: любопытных, сочувствующих, враждебных. Она была центром бури, и в этот миг — совершенно одна. ‎Астрей скрылся в кабинете секретаря с папкой документов, бросив на прощание: — Не двигайтесь. Улыбайтесь, если смотрят. Дышите. ‎Люцифер куда-то исчез пять минут назад, и его отсутствие ощущалось как физическая боль — будто отняли костыль, к которому уже успела привыкнуть. ‎И сквозь этот гул к ней пробился знакомый силуэт. Ректор Кроули. Его лицо было маской академической невозмутимости, но в глазах читалась глубокая усталость. ‎— Мисс Лефер, — его голос был тихим, но чётким, перерезая шепотки вокруг. — Вы выглядите собранной. Это хорошо. ‎Джен чуть кивнула, не в силах выдать даже подобие улыбки. ‎— Спасибо, ректор. Постараюсь оправдать вашу веру в меня. И... спасибо за всё. ‎— Веру в вас оправдывать не нужно. Вы уже это сделали, просто появившись здесь, — он взглянул на время, затем вновь на Джен. Его взгляд стал пристальным, проникающим. — Сегодня вам предстоит тяжёлая битва. И я хочу дать вам один совет, не как ректор, а как... человек, видавший разное за свою жизнь. ‎Он сделал крошечную паузу, понизив голос до едва слышного почти шёпота, предназначенного только для неё. ‎— Будьте бдительны, Вирджиния. Самый страшный враг — не тот, что рычит на тебя из открытой клетки. А тот, что притворяется дрессировщиком, прикрываясь маской добродетели и заботы. Он подходит близко, чтобы в нужный момент вонзить нож в спину. И самое ужасное... он делает это с улыбкой. ‎Пока он говорил, его взгляд на мгновение, почти неуловимо, скользнул куда-то за её спину. Это было не случайное движение глазами. Это был намёк. ‎Сердце Джен упало. Медленно, будто против своей воли, она обернулась. ‎Чуть поодаль, в окружении нескольких членов Совета, стояла Касандра. Она была воплощением спокойной силы и уверенности. Её взгляд встретился с взглядом Джен — тёплый, полный молчаливой поддержки и одобрения. Та самая улыбка. Та самая маска. ‎И в этот миг слова Кроули, её собственные догадки и холодный ужас от записки сплелись воедино. ‎ ‎«Корнелию взяли... Молчи...» ‎ ‎Кроули мягко коснулся её руки, возвращая в реальность. ‎— Удачи, мисс Лефер. И... да пребудет с вами истина Шепфы, — он произнёс эту фразу с лёгкой, едва уловимой иронией, и от этого она звучала не как благословение, а как предупреждение. ‎Он кивнул и растворился в толпе, оставив Джен стоять с ледяным комом в груди. Казалось, стены коридора сомкнулись вокруг неё. Люцифер, Астрей, Касандра, Арквейлы... Все они вели свои игры. И она, с её болью и правдой, была всего лишь пешкой на этой гигантской шахматной доске. ‎Но теперь она, по крайней мере, знала, что некоторые из «дрессировщиков» были волками в овечьих шкурах. И это знание было страшнее любого открытого обвинения. ‎Дверь в зал суда с скрипом начала открываться. Пора было входить. Её война только начиналась. ‎‎Гул в огромном зале суда Столицы напоминал раскаты приближающейся грозы. Пыльные столпы света из высоких арочных окон падали на тёмный паркет, выхватывая из полумрака лица-маски. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева, воска и тревоги. ‎Скамьи ломились от зрителей. На «ангельской» стороне — чопорные аристократы во главе с кланом Арквейлов. Старый граф Ормонд, неподвижный, как испорченное временем изваяние, с тростью между колен. Леди Элеонора под траурной вуалью, от которой исходила волна ледяного яда. Их наследник, Казиэль, сидел между ними, стараясь держать маску надменности, но подкрашенные румяна не скрывали болезненной бледности. Рядом с ними — их юридическая команда: мрачный, багровеющий прокурор Горгон и щеголеватый, холодный адвокат Мастер Тельвин. ‎На «демонической» стороне — мрачные легаты в чёрных одеяниях. В первом ряду, чуть в стороне, восседала Касандра. Бесстрастная, как всегда, она наблюдала за всем с видом хозяина, оценивающего шахматную доску перед решающим ходом. ‎Между этими двумя мирами, за столом стороны истца, сидела Вирджиния Лефер. Простое белое платье, идеальная осанка. Она чувствовала на себе тяжёлые взгляды — любопытные, сочувствующие, ненавидящие. Рядом с ней нервно перебирал бумаги молодой прокурор Совета. Кресло справа от Джен было пустым. ‎Внезапно боковая дверь открылась, и в зал вошёл Люцифер. Его появление было рассчитано — не раньше, чем заняли места все остальные, и не позже, чем должен был войти судья. Он не спеша прошёл к первому ряду, но не к своему месту, а прямо к столу, за которым сидела Джен. ‎Вирджиния почувствовала, как сотни взглялов впились в неё с новой силой. Она подняла глаза и встретила его взгляд. В его алых глазах не было ни капли тепла, лишь холодная, отточенная решимость. Это был не жених, пришедший поддержать невесту. Это был полководец, проверяющий боевую готовность своего солдата перед битвой. ‎Он остановился рядом с её креслом. Не прикасаясь к ней, он просто протянул руку, ладонью вверх, в безупречно вежливом, почти церемонном жесте, ожидая, пока она вложит в неё свою. ‎— «Игра началась», — пронеслось в голове у Джен. ‎Она медленно, сохраняя абсолютное спокойствие на лице, подняла свою руку и кончиками пальцев коснулась его ладони. Его пальцы сомкнулись вокруг её руки — не нежно, а твёрдо, как стальные тиски. Жест был полон не любви, а безраздельного владения. «Она — моя. Тронь — умрёшь». ‎— Никаких сомнений, — тихо произнёс он, и его слова были предназначены только для неё, хотя губы почти не шевелились. — Никакой слабости. Ты знаешь, что делать. ‎— Несомненно. — так же тихо ответила Джен, глядя ему прямо в глаза. ‎В этот миг, держа её холодные пальцы в своей руке, Люцифер почувствовал странный, болезненный укол где-то глубоко внутри. Это было не физическое ощущение, а что-то иное. Ощущение... правильности. Отвратительная, сладкая ложь этого жеста — публичная демонстрация «близости» с той, кого он до сих пор считал обузой — почему-то не вызвала у него привычного раздражения. Вместо этого возникло короткое, обжигающее осознание, что в этом театре есть какая-то доля жуткой, извращённой истины. Что её хрупкая, но несгибаемая рука в его руке — это не просто реквизит. Это его реквизит. И это почему-то было... приятно. ‎Он задержал её руку на секунду дольше, чем того требовала стратегия, его взгляд на мгновение стал пристальным, почти изучающим. Затем он так же церемонно отпустил её пальцы, кивнул с ледяной вежливостью и направился к своему месту, оставив на её коже жгучее воспоминание о своём прикосновении и в воздухе — ощущение незыблемого союза, который все присутствующие должны были принять за чистую монету. ‎Джен опустила руку, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Она знала, что это был спектакль. Но в ту секунду, когда его пальцы сжали её руку, это ощущалось как самая настоящая клятва. И самая опасная из всех. ‎И тут же, будто по сигналу, из другой двери появился Астрей. Он не вошёл — он возник, словно из воздуха. Безупречный тёмный костюм, идеальная причёска. Он не смотрел по сторонам, не искал ничьих глаз. Он просто прошёл к своему месту рядом с Джен, положил на стол тонкую папку из тёмной кожи и, наконец, обвёл зал медленным, оценивающим взглядом. В его светлых глазах читалось не волнение, а предвкушение артиста перед выходом на сцену. ‎— Прошу всех встать. Суд идёт! — громогласный возглас судебного пристава разрезал гул, заставляя всех подняться. ‎Из двери за судейским возвышением вышел верховный судья Малахий. Старый ангел с лицом, испещрённым морщинами, как старинная карта. Его мантия была столь же тяжёлой и тёмной, как и приговор, который он мог вынести. Он занял своё место под гербом Столицы — скрещёнными мечом и ключом. ‎— Присаживайтесь, — его голос был сухим и безразличным. ‎В зале с шуршанием опустились на места. Воцарилась тишина, напряжённая, как натянутая струна. ‎Секретарь, щуплый ангелёнок с дрожащими руками, поднялся и зачитал скороговоркой, от которой захватывало дух: ‎— Слушается объединённое дело номер четыреста семьдесят два по обвинению Казиэля фон Арквейла в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью Вирджинии Лефер... и встречное дело номер четыреста семьдесят три по обвинению Вирджинии Лефер в клевете и ложном доносе на Казиэля фон Арквейла. Судья — верховный арбитр Малахий. ‎Судья медленно надел очки и уронил ледяной взгляд на оба стола. ‎— Итак, — произнёс он, и слово это прозвучало как удар молота. — Начинаем. Сторона обвинения по первому делу, ваше вступительное слово. ‎Молодой прокурор Совета неуверенно поднялся, откашлялся. Его голос прозвучал слабо и глухо после могучего баса судьи. ‎Астрей в это время не смотрел на него. Он смотрел на Казиэля. И на его губах играла та самая, едва заметная, опасная улыбка. ‎Со своего места поднялся молодой прокурор Совета. Он был бледен, но его голос, хоть и тихий, звучал чётко, без дрожи. Он не пытался играть на эмоциях. Он обращался к фактам. ‎— Уважаемый суд. Сегодня мы должны установить всего одну вещь: что произошло на чердаке Академии в ночь с семнадцатого на восемнадцатое число. Всё остальное — слухи, домыслы и социальный статус участников — не имеет никакого юридического значения. ‎Он сделал небольшую паузу, давая этой простой мысли закрепиться. ‎— У нас есть потерпевшая, Вирджиния Лефер, которая получила травмы, несовместимые с простым падением. У нас есть свидетельские показания, указывающие на присутствие на месте происшествия обвиняемого, Казиэля фон Арквейла. У нас есть вещественные доказательства, связывающие его с этим местом. Наша задача — беспристрастно сопоставить эти данные и установить истину. Не ту, что удобна сильным мира сего, а ту, что основана на доказательствах. Спасибо. ‎Он сел. Его речь заняла меньше минуты. Она была сухой, неэмоциональной и оттого прозвучала как глоток холодной воды — трезвая и ясная. Он не просил ни о чём, кроме справедливости. ‎И вот тогда поднялся Горгон. Контраст был разительным. Если молодой прокурор был сдержанным архивариусом, Горгон был демагогом на площади. ‎— Уважаемый суд! Уважаемые присяжные! Сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы вершить правосудие. Нет. Мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями тщательно спланированного... спектакля. Спектакля, режиссёрами которого стали цинизм и жажда власти, а главной актрисой — молодая особа, чьё притворное страдание должно скрыть её истинное, расчётливое лицо. ‎Он повернулся и указал рукой в сторону Вирджинии, не глядя на неё, как будто показывает на неодушевлённый предмет. ‎— Объект наших сегодняшних разбирательств — не «бедная, несчастная жертва», как её пытаются представить. Нет! Это — Вирджиния Лефер. Девушка, которая с самого детства росла в тени великого имени, но которой этого показалось мало! Ей захотелось не просто славы отца — ей захотелось власти. И когда честный, благородный юноша, господин Казиэль фон Арквейл, осмелился отвергнуть её... назойливые ухаживания... ‎Горгон сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, будто намекая на нечто непристойное. ‎— ...она решила: если не смогла заполучить его благосклонность, то она уничтожит его репутацию! А что может быть лучше для опозоренной женщины, чем прикрыться мантией мученицы? Она рассчитывала, что все, как один, поверят в историю о «злодее-аристократе», не спрашивая доказательств! Она играет на самых низменных чувствах — на жалости! ‎Он поворачивается к присяжным, его голос становится проникновенным, почти отеческим. ‎— Но мы с вами не дети. Мы не позволим собой манипулировать. Мы видим истинную картину. Мы видим девушку, которая связала свою судьбу с самыми тёмными силами нашего мира, став невестой наследника Ада. И теперь, чтобы укрепить этот союз, чтобы демоны могли с криком указать на «прогнившую ангельскую элиту», она готова растоптать честь одного из самых светлых родов! Это не поиск правды! Это — политическая диверсия! ‎Астрей в этот миг едва слышно скучающе вздохнул, а Джен, что в эту минуту ощущала себя политой ушатом помоев, заметила, как тот закатил глаза. ‎Голос Горгона гремел, он стучал кулаком по трибуне для усиления эффекта. ‎— Они хотят, чтобы мы поверили, что внук почтеннейшего графа Ормонда, воспитанный в строгих традициях чести и добродетели, способен на подлое нападение? Это смешно! Это оскорбление не только семьи Арквейлов, но и всех нас, кто верит в порядок и устои! А её «падение»? Эти так называемые «ужасающие травмы»? Разве не удобно, что они приковали к ней всеобщее внимание, сделав её символом, который все должны защищать? Я не сомневаюсь в мастерстве демонических лекарей... они могли создать любые последствия, какие потребуются для их грязной игры! ‎Он снова обратился к судье, складывая руки в молитвенном жесте, полном лицемерия. ‎— Уважаемый суд! Я не просто прошу вас отклонить это насквозь лживое обвинение. Я прошу вас защитить наши фундаментальные ценности от этой... заразы клеветы и цинизма! Пусть этот процесс станет не победой лжи, а торжеством здравого смысла и неприкосновенности ангельской чести! Спасибо. ‎Горгон тяжело дыша отыграл свою роль и сел, оставляя в зале гулкое эхо своих голословных, но эмоционально заряженных обвинений. Его речь была построена не на фактах, а на страхе, предрассудках и классовом превосходстве. ‎— Сторона защиты, вам слово. — равнодушно прозвучал голос судьи. [1] ‎И поднялся Астрей, обведя взглядом присутствующих, вновь переведя его на судью. ‎— Уважаемый суд, уважаемые присяжные, — начал он, обращаясь ко всем сразу, как актёр к залу. — Мы уже слышали много... трогательных историй о чести господина фон Арквейла. Но давайте на мгновение отвлечёмся от высоких материй и обратимся к языку фактов. Языку, на котором говорят улики. ‎Он сделал театральную паузу, давая Горгону изрыгнуть протест, который судья подавил усталым взмахом руки. ‎— Сторона обвинения утверждает, что мисс Лефер инсценировала нападение. Прекрасная версия для романа! — Астрей улыбнулся, и его улыбка была холодной, как лезвие бритвы. — Но, к сожалению, реальность куда прозаичнее. И у нас есть... зритель. Немой, но чрезвычайно красноречивый свидетель. ‎Он кивнул своему помощнику. В центре зала вспыхнул проектор. На стену легли кадры, снятые Обскуром квартета: разгромленный чердак, зияющая дыра в окне, затянутая брезентом, и — крупным планом — та самая, почти завядшая белая роза. ‎— Обратите внимание, — голос Астрея стал заговорщицким, он приобщёл присяжных к своему расследованию. — Цветок. Тот самый сорт, что господин фон Арквейл с завидной регулярностью дарил мисс Лефер, несмотря на её отказы. Как он оказался на месте «несчастного случая»? Принесла его туда сама «жертва» для антуража? Или это трогательный сувенир от «преследователя», который, по словам свидетелей, её якобы избегал? ‎В зале пронёсся возмущённый шёпот. Астрей поднял руку, восстанавливая тишину одним жестом. ‎— Но это, как говорится, лишь лепестки. Перейдём к корням. — хищно, почти сладко протянул он, снова кивнув. На смену кадрам с розой пришло чёткое, увеличенное изображение пуговицы с изящной гравировкой «К.ф.А.», лежащей между половиц. ‎— Представляю на обозрение суда улику номер один! Пуговица от парадного мундира ангельской знати. С фамильным вензелем рода Арквейлов. Найдена на месте падения мисс Лефер. ‎Зал оживился, по нему прошел гомон шёпота. ‎Астрей повернулся к столу защиты, где сидел Казиэль, на чьём лице застыла маска высокомерного презрения, под которой уже трещала паника. ‎— Господин фон Арквейл, — обратился к нему Астрей с вежливым, почти подобострастным поклоном, от которого становилось ещё страшнее. — Не соблаговолите ли вы объяснить суду, каким образом деталь вашего мундира оказалась на чердаке в ночь инцидента? Вы, часом, не занимались там благотворительной раздачей пуговиц нуждающимся? ‎В зале в этот раз послышались смешки, которые судья остановил одним лишь взмахом руки. ‎Люцифер сидел, откинувшись на спинку кресла, с абсолютно невозмутимым лицом. Но в его алых глазах, устремлённых на Астрея, плясали огоньки холодного, почти братского уважения. Он видел в действиях адвоката не просто защиту, а изощрённую месть, достойную наследника Ада. ‎Казиэль вспыхнул. Его адвокат схватил его за рукав, но было поздно. Укол оказался точным. ‎— Это... это подстава! — выпалил Казиэль, его голос сорвался на фальцет. — Они её подбросили! Эти... демоны! ‎— «Демоны»? — Астрей притворно удивился, широко раскрыв глаза. Он снова повернулся к залу, разводя руками. — О, какая досадная случайность! Выходит, некий таинственный демон пробрался в Академию, выкрал пуговицу именно из вашего мундира, господин Арквейл, и аккуратно подбросил её на чердак... предвосхищая, что именно вы и мисс Лефер почувствуете непреодолимую тягу посетить это место в неурочный час? Поразительное провидение! ‎В зале раздался сдержанный смешок. Лёд формальности был сломлен. Астрей сыграл на презрении части ангелов к демонам, обратив его в абсурд. ‎Казиэль, видя, что его хамство не сработало, а лишь обернулось против него, окончательно вышел из себя. Его лицо исказилось яростью. ‎— Она сама на меня напала! — закричал он, вскакивая с места и тыча пальцем в сторону Джен. — Эта сумасшедшая! Я защищался! Она оскорбляла меня, мою семью! Она спровоцировала меня! ‎В зале повисла гробовая тишина. Рука графа Ормонда, лежавшая на трости, сжалась так, что костяшки побелели. Он не двигался, но казалось, что он вот-вот рассыплется в прах от унижения. Он смотрел не на Казиэля, а в пространство перед собой, видя не наследника, а руины многовековой репутации рода. ‎Уголок губ Люцифера дрогнул в едва заметной усмешке. Это была не радость, а удовлетворение хищника, видящего, как добыча сама рвёт себе горло о расставленные сети. ‎Касандра оставалась непроницаемой.Но внимательный наблюдатель мог бы заметить, как уголки её губ на секунду дрогнули вверх, когда Казиэль начал терять самообладание. Для неё это был не трагедия, а тактическая победа. ‎‎Астрей не двигался. Он стоял, наблюдая за Казиэлем с видом учёного, изучающего редкий экземпляр неразумной жизни. Затем он медленно, с театральным изумлением, поднял бровь. ‎— Господин Арквейл, этот... поразительный факт самозащиты от «оскорблений»... — он произнёс это слово с сладкой ядовитостью, — ...всё же не отменяет моего первоначального вопроса. Если мисс Лефер была для вас столь невыносима, зачем вы пошли туда, где встретили ту, что вас так яро раздражала? На чердак. Ночью. Словно по предварительной договорённости? ‎Казиэль задохнулся. Логической ловушки было не избежать. Он был в панике, его мозг лихорадочно искал выход и не находил ничего, кроме детской истерики. ‎— Я... она... это неважно! Она получила по заслугам! Она должна знать своё место! Её место — в грязи, где она и оказалась! ‎С каждой репликой Казиэля лицо Горгона становилось всё багровее. Он с силой швырнул перо на стол и закрыл лицо рукой, демонстрируя полное фиаско. ‎Под своей траурной вуалью леди Элеонора застыла, как отравленная статуя. Её идеальная осанка стала неестественно прямой, будто её воткнули на шип. Слышимый всхлип, который она подавила, прозвучал громче любого крика. Её план — выставить Джен истеричкой — обернулся против них же, выставив её сына невменяемым хулиганом. ‎Изначально бесстрастное лицо судьи постепенно покрывалось морщинами неодобрения. Когда Астрей ловко парировал аргументы, он лишь тяжело вздыхал. Но когда Казиэль начал кричать, судья поднял голову, и его взгляд, полный ледяного презрения, упал на молодого Арквейла. Он не сказал ни слова, но всем стало ясно: дело уже решено не в пользу того, кто не может владеть собой. ‎По лицу Джен пробежала тень не торжества, а... горькой жалости. Она видела не злодея, а загнанного, испуганного мальчишку, которого воспитали монстром. И это было страшнее любой злобы. Его последняя фраза заставила её вздрогнуть и опустить глаза. Это было физически больно слышать. ‎Истеричный крик повис в воздухе. В нём не было ни раскаяния, ни даже попытки оправдаться. Только звериная, ничем не прикрытая злоба. ‎На лицах ангелов-присяжных появилось неприкрытое отвращение. Один из них, пожилой мастер-ремесленник, с силой отодвинулся от стола, всем видом показывая, что он слышит не представителя знати, а испорченного, жестокого ребенка. ‎Астрей выдержал многозначительную паузу. Он обвёл взглядом присяжных, судью, зал, встречая шокированные, отвращённые взгляды. Он добился своего. Он не просто предъявил улики — он заставил обвиняемого самого вынести себе приговор. ‎— Благодарю вас, господин фон Арквейл, — наконец проговорил Астрей, и в его голосе впервые прозвучала не язвительность, а ледяное, беспристрастное презрение. — Ваша... откровенность... не требует комментариев. ‎Медленно он вернулся к своему месту, беря со стола ту самую папку. ‎— А теперь, уважаемый суд, — его голос стал зловеще спокойным, — я прошу занести в протокол заключение консилиума врачей, подтверждающее характер травм мисс Лефер: двойной перелом позвоночника, сотрясение мозга, повреждение зрительных нервов. — Он медленно перелистнул страницу. — Все травмы... согласуются с падением с большой высоты. И ни одна — с «неловким спотыканием», на которое намекает сторона защиты. ‎В зале снова пронёсся сдавленный вздох. Астрей дал присяжным не просто слова, а осязаемые доказательства: записи с места преступления, вещественную улику и неоспоримый медицинский вердикт. Он превратил «её слово против его» в «факты против истерики». ‎Судья Малахий тяжело вздохнул и обвёл зал усталым взглядом. ‎— Суд вызывает для дачи показаний истца, мисс Вирджинию Лефер. ‎‎Голос судьи Малахия прозвучал как удар гонга, возвещающий начало её личной битвы. На долю секунды Вирджиния почувствовала, как знакомый ледяной комок страха сковывает её изнутри. «Замри», — приказывал инстинкт. Но она была не на чердаке. Она была в зале суда. ‎Она медленно поднялась. Движения её были плавными, почти механическими, будто она плыла сквозь густую, невидимую воду. Её белое платье, простые туфли, аккуратные локоны — всё кричало о хрупкости, которую так хотелось разбить её врагам. Но идеально прямая спина говорила об обратном. ‎По пути к свидетельскому месту её взгляд на мгновение встретился со взглядом Астрея. Он не кивнул, не улыбнулся. Он лишь смотрел. И в этом взгляде не было ни команды, ни подбадривания. Была лишь абсолютная, безраздельная уверенность. «Ты всё знаешь. Иди и сделай это». И этого оказалось достаточно. Лёгкая дрожь в её руках не утихла, но теперь она знала — эта дрожь была её оружием. Стратегия работала сама собой. ‎Она заняла место, сложив руки на коленях, чтобы скрыть лёгкую тряску пальцев. ‎Астрей поднялся с места без лишней спешки. Он подошёл не к трибуне, а чуть ближе, чтобы его вопросы звучали не как допрос, а как беседа. ‎— Мисс Лефер, — начал он, его голос был ровным и спокойным. — Не могли бы вы рассказать суду, что привело вас на чердак Академии в ту ночь? ‎Вирджиния сделала маленькую паузу, переводя дух. Голос её прозвучал тихо, но чётко, без дрожи. ‎— Я не могла уснуть. Мы с сестрой вернулись с ярмарки, было много... тяжёлых воспоминаний. Я пошла на чердак, чтобы побыть одной. Посмотреть на звёзды. Это место... оно напоминало мне дом. Там я всегда искала уединения. ‎Она начала с правды. С самой уязвимой и человечной её части. ‎— Вы ожидали там кого-то встретить? ‎— Нет. Абсолютно нет. Я была уверена, что одна. ‎— И что произошло, когда вы оказались на чердаке? ‎— Я сидела у окна. Внезапно я услышала шаги. Обернулась и увидела господина фон Арквейла. Он стоял с цветком. Сказал, что это «судьба», что он шёл в библиотеку и почувствовал мой «аромат». ‎— Как вы отреагировали? ‎— Я попросила его оставить меня одну. Сказала, что не в настроении для разговоров. Но он... стал настаивать. Говорить о моём женихе. Утверждать, что Люцифер меня презирает, что наш брак — фарс. Он предлагал мне... перейти под защиту его рода. ‎Она просто констатировала факты. Без прикрас. А её спокойствие говорило о том, что ей нечего скрывать. ‎— И как развивался разговор? ‎— Я попыталась уйти. Я сказала ему, что это не его дело. Но он... он схватил меня за запястье. Я потребовала отпустить. Он не послушался. Он... — Джен сделала паузу, выдохнув, — ...он попытался меня поцеловать. Силой. ‎По рядам пронёсся единый, сдавленный вздох, смешанный с возгласами отвращения. Одна из ангельских матрон в первом ряду вскрикнула и прикрыла рот. На лицах присяжных, особенно у женщин, застыло неподдельное сочувствие и ужас. Даже суровый судья Малахий перестал делать пометки и уставился на Вирджинию поверх очков, его бесстрастная маска на миг дрогнула. ‎— Что вы сделали? ‎— Я дала ему пощёчину. Я не думала ни о чём в тот момент, кроме того, чтобы остановить его. ‎— И как он отреагировал на это? ‎— Он пришёл в ярость. Совсем. Его лицо изменилось. Сказал, что... Если я не хочу принимать его любовь добровольно... То узнаю что такое ненависть. Потом он... схватил меня. Я попыталась вырваться. Мы оказались рядом с большим витражным окном. Я почувствовала сильный толчок... и потом — пустоту. Падение. И потом... только боль. ‎Когда Джен договорила, в зале воцарилась гробовая, оглушительная тишина, красноречивее любых криков говорившая о шоке и моральном приговоре, который публика уже вынесла Казиэлю. ‎— Господин судья, — выпоямился Астрей, — у меня больше нет вопросов. ‎— Хорошо, — выдохнул он, снимая очки и протирая, — сторона...защиты... ‎Слово взял адвокат Арквейлов, Мастер Тельвин. Он поднялся, стараясь сохранить достоинство, но под прожекторами всеобщего осуждения его щеголеватая уверенность выглядела фальшиво. Его вопросы были отчаяной попыткой найти хоть какую-то зацепку. ‎— Мисс Лефер, — начал он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. — Вы утверждаете, что господин фон Арквейл «схватил» вас. Не могло ли быть так, что в пылу спора вы сами потеряли равновесие, а он, пытаясь вас поддержать, лишь случайно... ‎Он не успел договорить. Вирджиния подняла на него взгляд. Не гневный, не истеричный, а ясный и твёрдый. Её тихий голос перебил его, звуча с леденящей уверенностью: ‎— Господин Тельвин, я могу отличить попытку поддержки от толчка, который швыряет тебя через стеклянное окно. У меня двойной перелом позвоночника, а не синяк от неудачной помощи. ‎Мастер Тельвин, видя, что его первая линия защиты разбита вдребезги, попытался сменить тактику. Его голос приобрел ядовито-сочувствующие нотки. ‎— Мисс Лефер, позвольте уточнить... Вы, будучи эмоционально взволнованной после ярмарки, могли ли... неправильно истолковать действия господина фон Арквейла? Возможно, его порыв был продиктован... искренним беспокойством о вашем состоянии? ‎Вирджиния посмотрела на него с лёгким недоумением, как будто он спросил, не является ли снег горячим. ‎— Искреннее беспокойство, — её голос был ровным, — редко выражается через попытку силового поцелуя и последующий толчок из окна. Нет, господин Тельвин, я ничего не «переиначила». ‎В зале кто-то сдержанно фыркнул. Тельвин поспешил задать следующий вопрос, его уверенность таяла на глазах. ‎— Но ваше присутствие на чердаке, в таком... уязвимом состоянии, в одиночестве... Не считаете ли вы, что это могло послужить невольным... сигналом? Спровоцировало недопонимание? ‎На этот раз в глазах Джен вспыхнул не гнев, а что-то вроде холодной жалости к его беспомощности. ‎— Сигналом чего, господин Тельвин? — спросила она мягко, но так, что каждый в зале услышал скрытую сталь. — Того, что я желаю быть одна со своими мыслями? Если желание уединения считается здесь провокацией, то, боюсь, у нас различное понимание базовых прав личности. ‎Её ответ был настолько чистым и неоспоримым, что Тельвин на мгновение растерялся. Он метнул взгляд на судью, но тот смотрел на него с немым укором. ‎— И... последний вопрос, — адвокат почти пробормотал, понимая, что роет яму глубже. — Не кажется ли вам, что ваша... известная преданность памяти отца... могла исказить ваше восприятие? Сделать вас излишне подозрительной к тем, кто предлагает иную точку зрения? ‎Это была последняя, отчаянная попытка представить её истеричкой. Вирджиния выпрямилась. Её голос прозвучал тихо, но с абсолютной, неколебимой ясностью: ‎— Моя преданность отцу научила меня отличать правду от лжи. А мои травмы, господин Тельвин, — это не «восприятие». Это медицинский диагноз. И он однозначно свидетельствует против вашего клиента. ‎Больше вопросов у Мастера Тельвина не нашлось. Он, беспомощно поджав губы, вернулся на своё место под уничтожающим взглядом графа Ормонда. Его перекрёстный допрос не просто провалился — он окончательно похоронил всякое сочувствие к стороне защиты. ‎— Мисс Лефер... — протерев очки, судья Малахий водрузил их на прежнее место, — У меня тоже к вам имеется один вопрос. Чего вы ждёте от этого суда? ‎Вирджиния посмотрела на него, а потом обвела взглядом зал. В её глазах не было гнева. Была лишь усталая, горькая решимость. ‎— Я жду, чтобы правда перестала быть привилегией сильных. Чтобы тот, кто толкает других во тьму, знал, что за ним наблюдают. Чтобы то, что случилось со мной, не повторилось с кем-то другим. ‎Она сказала это просто и ясно. И в этой тишине её слова прозвучали громче любого крика. Она не просила для себя ничего. Она говорила за всех. ‎Её ответ повис в воздухе, став окончательным приговором не только Казиэлю, но и всей системе, которая его породила. Стратегия Астрея сработала безупречно. Он создал не просто защиту. Он создал символ. ‎Судья Малахий медленно отложил перо, которым делал пометки. Его движения были размеренными, тягучими, будто время в зале замедлилось. Он поднял голову, и его усталый, пронзительный взгляд под густыми седыми бровями скользнул по бледному, почти прозрачному лицу Казиэля, по мрачным лицам Арквейлов, по спокойному, но напряженному лицу Вирджинии, и, наконец, остановился на невозмутимой маске Астрея. ‎Судья взял в руки небольшой, отполированный до темного блеска молоток – символ своей власти, тяжелый и непреклонный, как сама Фемида. ‎Воздух в зале застыл. Не было слышно ни дыхания, ни шелеста одежды. Казалось, даже пылинки в столбах света замерли в ожидании. ‎Молоток с глухим, костяным стуком ударил по деревянной подставке. Звук был негромким, но он отозвался эхом в абсолютной тишине, прозвучав оглушительно. ‎— Суд удаляется для вынесения решения. — голос Малахия был низким, безжизненным и окончательным, словно скрип двери в склепе. ‎С этими словами он поднялся. Его мантия, тяжелая и темная, колыхнулась, как крыло гигантской птицы. Двое судебных приставов заняли позиции по бокам от его кресла. ‎Никто в зале не шелохнулся, пока судья не скрылся в глубине зала за высокой дверью, ведущей в совещательную комнату. Дверь закрылась с тихим, но весомым щелчком. ‎Тишина продержалась еще несколько секунд, а затем взорвалась оглушительным гомоном. Зал суда превратился в растревоженный улей. ‎‎Гул в зале суда после ухода Малахия напоминал раскаты приближающейся грозы. Скамьи зашумели, все поднялись — кто-то в растерянности, кто-то в злобном торжестве. Арквейлы кучкой окружили своего адвоката, их шепот был похож на шипение разъяренных змей. Горгон что-то яростно доказывал старому графу, а леди Элеонора, не скрывая более ненависти, бросала на Вирджинию взгляды, острые, как отравленные иглы. ‎Вирджиния медленно поднялась с места. Её ноги были ватными, в ушах стоял звон от пережитого напряжения. Она сделала шаг от стола, инстинктивно потянувшись к тому месту, где стояли Астрей и Люцифер, к островку хоть какой-то безопасности в этом море враждебности. Она на секунду опустила взгляд, собираясь с мыслями. ‎И в этот самый миг из шумной толпы, от края группы Арквейлов, отделилась тень. Не человек — сгусток ярости в униформе охранника. Его лицо было искривлено не ангельской гримасой гнева, глаза пусты и сосредоточенны на одной цели. В его руках — короткий, но массивный автомат, странно-угловатый, явно не ангельского производства. ‎Он не бежал. Он сделал три стремительных, выверенных шага, рассекая толпу, как торпеда. Расстояние между ними исчезло за секунды. ‎Джен почувствовала движение краем глаза и подняла голову. И мир сузился до точки. ‎Он был уже перед ней. Запах пота и металла. Горячее дыхание. И холодная сталь дула, уже почти упирающаяся в складки её белого платья в районе груди. ‎Мысли отказали. Сработало тело. Древний, доразумный инстинкт самосохранения. ‎Её руки, ещё секунду назад безвольно висевшие вдоль тела, взметнулись вперёд не по команде мозга, а по воле плоти, кричащей «ЖИВИ!». Она не стала отступать — не было времени. Она не стала закрываться — это было бесполезно. Вместо этого её ладони с силой, рождённой чистым адреналином, ударили не по руке стрелка, а по самому стволу. Резкий, короткий толчок от себя и вверх. ‎Тяжёлое дуло, сбитое с траектории, рванулось вверх. Оно с глухим стуком уперлось прямо под основание челюсти нападавшего, в мягкую ткань под его собственным подбородком. Его глаза, секунду назад полные гнева, вдруг дико расширились от осознания того, что сейчас произойдет. Но было поздно. Его собственный палец, уже лежавший на спусковом крючке, по инерции разжался. ‎ ‎Выстрел. ‎ ‎Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Но звук был не таким, как от выстрела в воздух. Он был глухим, влажным, утробным. Вспышка вырвалась прямо у его горла, осветив на мгновение изумление и ужас на его лице. ‎Тело охранника дёрнулось, как у марионетки с обрезанными нитями, и рухнуло на каменный пол к её ногам. Алое пятно быстро расползалось по плитам. ‎Вирджиния стояла, не двигаясь. Её ладони всё ещё были выброшены вперёд в немом, бесполезном теперь жесте отталкивания. В ноздри ударил едкий запах пороха и медной свежести крови. Белое платье, руки, лицо были усеяны тёмными брызгами. ‎В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Громче любого выстрела. ‎И длилась она всего одно сердцебиение. Но для Вирджинии оно растянулось в вечность. ‎Её колени, внезапно ставшие ватными, подкосились. Она не упала, а медленно, почти церемониально, осела на корточки рядом с теплеющим телом. Её руки, всё ещё выброшенные вперёд, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Но её глаза не были остекленевшими от шока. Они метались, сканируя детали с гиперскоростью затравленного зверя: узор на рукояти оружия, крошечную царапину на пряжке ремня охранника, пятна крови на собственном платье, складывающиеся в абстрактную карту её нового мира. ‎В голове пронёсся вихрь, калейдоскоп лиц и фраз... ‎ ‎— Ты — моя ответственность. ‎— Ваше заявление станет первым шагом к справедливости. ‎— Твоё место — в грязи!!! ‎— Молчи, за тобой следят. ‎ ‎Осколки пазла летели с бешеной скоростью, и главная картина проступала сквозь кровь и ложь. Этот выстрел — не конец. Это было начало. Начало её ликвидации. И тот, кто отдал приказ, был здесь, в этом зале. Смотрел на неё прямо сейчас. ‎Спасения больше не будет. ‎Ни Люцифер со своими сделками, ни Астрей со своей холодной стратегией, ни призрачная справедливость Суда. Всё это было театром, декорациями, которые теперь рушились, открывая голую, безжалостную реальность. В этой реальности выживала только она сама. Одна. ‎И тогда, среди хаоса мыслей, родилась одна-единственная, кристально чистая и леденящая, как сталь: ‎— «Вирджиния, не ошибись». [2] ‎Это был не призыв к осторожности. Это была команда. Приговор самой себе. Точно зрение стрелка, она чувствовала — следующий выбор будет решающим. И выбор нужно сделать безошибочно. ‎Её взгляд, наконец, остановился. Дрожь в руках стихла. ‎Мысль стала действием в долю секунды. ‎Движение Джен было резким, отточенным, будто её мышцы помнили то, что разум забыл. Она наклонилась, пальцы уверенно обхватили рукоять тяжёлого автомата. Металл был тёплым от недавнего выстрела. Щёлк — быстрая, почти незаметная манипуляция с затвором, перезарядка. Звук был коротким, деловым, и от этого — ещё более пугающим. ‎Она выпрямилась. И без малейших колебаний она подняла оружие, направив тёмный глазок дула через всю ширину зала. ‎Прямо в грудь Касандры. ‎Женщина вскинула руки в притворном, театральном ужасе, изобразив шок. «Вирджиния, дитя, что ты делаешь?!» — казалось, кричало её тело. Но её собственные глаза, холодные и ясные, выдавали всё. В них читался не страх, а чистейший, обжигающий гнев. Гнев хищницы, чью игру раскрыли и посмели нарушить. Она догадалась. Джен видела это — догадалась, что её пешка вышла из-под контроля и теперь сама стала игроком. ‎— Остановите её! — кто-то выкрикнул из толпы. ‎Но было поздно. ‎В тот миг, когда первые стражники рванулись вперёд, Джен уже изменила цель. Её руки повели ствол вверх, плавно и безошибочно, как будто она целилась в эту точку всю жизнь. ‎ ‎Выстрел. ‎ ‎Одиночный, чёткий. Не в люстру, а в то самое, скрытое в тенях металлическое крепление, что держало массивную хрустальную громадину под потолком. ‎Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла. Люстра качнулась, описала в воздухе дугу, осыпая всех внизу дождём мелких хрусталиков. На мгновение она замерла в неестественном положении, а затем с оглушительным, всепоглощающим ГРОХОТОМ рухнула в центр зала. ‎Удар был таким, что пол содрогнулся. Каменные плиты треснули. Вспыхнули провода, и клубы искр взметнулись к потолку, мгновенно перекинувшись на бархатные драпировки и деревянные скамьи. Яркое пламя вспыхнуло, с треском пожирая всё на своём пути. ‎Тишину сменил оглушительный рёв. Рёв огня, звон бьющегося стекла и крики — слившиеся воедино от ужаса и боли. ‎— Эвакуация! Все наружу! — кто-то орал, но его голос тонул в общем хаосе. Началась давка, присутствующие бросились к забитым обломками выходам, давя друг друга. ‎Пальцы Астрея на мгновение сомкнулись на кристалле-обскураторе в кармане, фиксируя хаос как бесценный актив. Затем, не делая ни одного лишнего движения в сторону Вирджинии, он резко развернулся и растворился в клубах дыма, используя панику как прикрытие для отступления. Его задача теперь была не спасать пешку, которая только что стала ферзем, а сохранить добытые улики. ‎Ослеплённый яростью Люцифер, не взлетел, а бросился к Вирджинии сквозь хаос, сметая всё на своём пути. Его крылья были бесполезны в давке обезумевших тел, а каждая секунда этого яростного, но медленного броска отдаляла его от цели. Он не думал о стратегии, как Астрей. Он видел только, что она в эпицентре огня, и каждый его нерв кричал о том, чтобы добраться до неё. Он снес несколько стульев, с силой расталкивая обезумевших, не чувствуя ударов. ‎— СТОЙ!!! ‎‎В этот миг Вирджиния поняла — пути к отступлению нет. Выход был не в двери... Она не услышала Люцифера сквозь грохот и крики. ‎Её взгляд метнулся к огромному арочному окну, за которым клубились облака и зияла пустота. ‎Тогда, с грохотом роняя оружие на пол, она рванулась вперёд, но в этот момент с оглушительным треском рухнула горящая балка, задев её по плечу и сбив с ног. Удар был сильным, боль пронзила тело, а пламя опалило край платья. ‎Но адреналин превратил боль в топливо. Каким-то невозможным, пружинящим движением, не дав себе ни секунды на осознание боли, она поднялась на ноги. Не встала — оттолкнулась от пола, как раненый зверь, продолжая движение к окну, к единственному шансу уйти. ‎Люцифер пробивался к ней сквозь толпу, как таран, движимый одной мыслью: схватить, удержать, спрятать. Его крылья были напряжены, готовые к рывку в любой момент, но взлететь в этой давке, среди падающих балок, невозможно. ‎Джен наконец добралась до подоконника, впившись тонкими пальцами в резной камень. Рывком, почти вырвав петли, она распахнула тяжёлые створки окна. Порыв свежего, холодного ветра ворвался в зал, и пламя, получив новую порцию кислорода, с громким рыком взметнулось к потолку с удвоенной силой, осветив её фигуру сзади багровым сиянием. ‎Она стояла на краю. Босые ноги чувствовали холод камня. Внизу, под клубящимися облаками, зияла бесконечная пропасть. Не было ни земли, ни воды — лишь пустота, уходящая в ничто. Лишь шаг и... ‎— ВИРДЖИНИЯ!!! ‎Его крик был не командой, а отчаянным рыком, в котором смешались ярость, приказ и мольба. Она услышала его. Несколько метров, что отделяли их хаосом из спасающихся, опрокинутой горящей мебелью и невозможностью расправить крылья. ‎Она обернулась и глаза их встретились. ‎— Химерка... — почти одними губами произнес он. ‎В её разноцветных глазах не было паники. Она больше не верила ни во что в своей агонии. Лишь в себя. И свой шаг. ‎Шаг... ‎И хрупкое тело Вирджинии выпорхнуло наружу, камнем рухнув вниз. ‎В ту же секунду с Люцифера словно слетели все цепи. Что-то в нём надломилось, и наружу хлынула слепая, первобытная ярость. Он взревел — звук, не имеющий ничего общего с человеческим голосом, рёв раненого зверя, теряющего самое ценное. ‎Он перестал видеть людей. Перед ним были лишь препятствия. Со слепой жестокостью он рванулся вперёд. Ангел, заслонивший ему путь, отлетел в сторону с хрустом ломающихся костей, ударившись о горящую скамью. Женщина, вцепившаяся в него, была отшвырнута прочь, как тряпичная кукла. Он не пробивался — он прокладывал путь, круша всё на своём пути, не обращая внимания на крики и боль. ‎Демон расправил крылья, готовясь ринуться в пропасть за ней, в ад ли, в небытие — ему было всё равно. ‎В этот миг с оглушительным треском рухнула главная несущая балка потолка. Пылающая громадина всей своей массой обрушилась на него. ‎Удар был чудовищным. Люцифер рухнул на колени, оглушённый. Но хуже удара была дикая, разрывающая боль, которая пронзила его насквозь. Балка придавила и с хрустом сломала кости его левого крыла. Он почувствовал, как хрящи и сухожилия разрываются под весом обломков. В следующее мгновение по перьям пробежался огонь, с треском пожирая их, наполняя воздух тошнотворным запахом палёной плоти и гари. ‎Из его горла вырвался не рёв, а сдавленный, хриплый стон. Слепая ярость сменилась ослепляющей агонией. ‎Люцифер оттолкнул балку с титаническим усилием, сквозь боль, превращавшую каждый мускул в огненную нить. Сломанное крыло волочилось за ним, как окровавленный, обугленный груз. ‎Он добрался наконец до окна, вцепившись пальцами в подоконник, и свесился вниз. ‎Внизу была только пустота. Бескрайняя, безмолвная, равнодушная. Облака уже сомкнулись, поглотив её без следа. Не было ни всплеска, ни крика, ни парящей фигуры. Лишь ветер, свистящий в ушах, да далёкие очертания других небесных островов, безразличных к его трагедии. ‎Он замер, и сквозь боль обожжённого крыла и сломанных костей к нему пришло другое чувство — леденящее, окончательное. Не ярость. Не отчаяние. ‎Осознание. ‎Он проиграл. ‎Он не видел огня, не слышал хаоса. Он видел только её взгляд в последнее мгновение. Взгляд, полный не страха, а свободы. Свободы от него. ‎— Джен... ‎ ‎Конец первой части... _______________________________ Я пел о богах, и пел о героях, о звоне клинков и кровавых битвах Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы Но вот уже год, как он улетел - его унесла колдовская метель Милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель И сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки Ах, видеть бы мне глазами сокола, воздух бы мне на крыльях сокола В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья Каждую ночь полет мне снится - холодные фьорды, миля за милей Шелком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны Ты краше весны, ты краше весны... и пьянее лета Где-то бродят твои сны, королевна Далеко ли до весны травам древним Только повторять осталось - пара слов, какая малость Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье Мне ль не знать, что все случилось не с тобой и не со мною Больно ранит твоя милость, как стрела над тетивою Ты платишь - за песню луною, как иные платят монетой Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя Но, может, тебя, но, может, тебя и на свете нету Ты платишь - за песню луною, как иные - монетой Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя Но, может, тебя, но, может, тебя и на свете нету Королевна... _____________________ [1] — The Bryan Orchestra «Alphaville» [2] — Eternal Eclipse «The game is Afoot» {ТИТРЫ} — Мельница «Королевна» ‎