Перо синицы на ладони

      4-е число 4-го лунного месяца, 5796 год от освоения.              Щебет весенних птиц стих с наступлением ночи. В увешанном белыми полотнами зале царила тишина, свечи тускло освещали скромно обставленное помещение. Облаченный в белоснежные одеяния, второй молодой господин Вадаминэ стоял на коленях и тщетно пытался вспомнить, что привело его к такому концу. По обе стороны от него находились прислужники, один из которых держал поднос с веером. Отец осужденного в окружении своих приближенных сидел поодаль, его лицо было задумчивым и отстраненным. За время приготовления к казни он ни разу не взглянул на сына, принесшего позор в их семью. Прибывшие из столицы мэцукэ, призванные быть свидетелями смертельного ритуала, стояли в стороне.       Сквозь приоткрытые ставни подул легкий ветер и потушил несколько свечей. Старший мэцукэ стал зачитывать приговор, после чего удалился, и из тени безмолвно выступил кайсяку. Когда-то он был близок к осужденному, и потому был приглашен исполнить роль секунданта. Молодой мужчина с изящными светлыми рогами и свободно собранными в хвост смоляными волосами держался беспристрастно. Став за спиной приговоренного, он сбросил с правого плеча простые церемониальные одежды и обнажил оружие в ожидании. Катана в руке кайсяку лежала уверенно, но ему казалась непривычно легкой, ибо принадлежала самому Вадаминэ. Прислужники протянули поднос с веером осужденному и помогли ему снять кимоно. Юноша в последний раз с мольбой посмотрел на отвернувшегося отца и мысленно воззвал к богам. Веер тронул живот Вадаминэ, и в то же мгновение блестящее лезвие коснулось его шеи, не дрогнув. В миг обезглавленное тело покосилось и непростительно упало навзничь. Скрытое в полумраке лицо кайсяку окропили капли крови, он осторожно отступил, встал на колени и обтер лезвие. В его серых глазах вопреки всем правилам промелькнуло сожаление, более не отразившееся ни в поклоне засвидетельствовавшего казнь младшего мэцукэ, ни в гневе поспешившего удалиться отца.       Так, в ночь четвертого дня четвертого месяца, по приказу сегуната второй молодой господин Вадаминэ совершил сэппуку, а Этигодзима Эхан стал кайсяку для того, чьей смерти боялся, но желал более всего.       29-е число 7-ого лунного месяца, 5796 год от освоения.              — Семья Этигодзима всегда верно исполняла свой долг перед государством, — тайро Гэнгава Сиродзаэ благосклонно улыбнулся. — Главе Вадаминэ следует быть благодарным, что его младший сын был удостоен всех причитающихся церемоний.       Эхан сдержанно кивнул. Вадаминэ Идзэнэдзи был его близким другом, и исполнившему приговор кайсяку было сложно оставаться беспристрастным по прошествии времени. Несомненно, семья Идзэнэдзи сильно разочаровалась в своем отпрыске, однако Эхан просто считал его излишне ревнивым, что юношу в итоге и погубило. И все же, со словами старшего старейшины было сложно не согласиться: дело, затронувшее честь сразу трех семей, разрешилось на удивление тихо.       Гэнгава подозвал слугу и передал некоторые указания, после чего вновь с интересом посмотрел на гостя. В его ярко-синих глаза отразился легкий азарт. Тайро Двух правлений — так звали в народе этого многоуважаемого сановника, ведь он успел стать старшим старейшиной сегуната при одном правителе и истинно проявил себя при его наследнике. Будучи мужчиной не столь почтенного возраста, но уже и не в самом расцвете сил, он прослыл своим умом и удивительными политическими способностями, однако за свое двуличие был также прозван Касидори, птицей-сойкой. В его речах обыкновенно было столько же искусно спрятанной лжи, сколько и прямолинейной и бескомпромиссной правды. Если самурай получал приглашение стать гостем в доме тайро, это значило, что он успел навлечь на себя великую беду или завоевать безграничное уважение.       Эхан держал лицо, словно и не существовало иных причин для его нахождения за столом, как выражение к нему благодарности за выполненный долг. Практически самый младший сын в семье потомственных мастеров, от старших родственников он наслушался достаточно историй о придворных интригах и всячески сторонился их. Родовые и клановые вопросы интересовали его лишь в той степени, в которой касались экономического сотрудничества его семьи с другими самураями, не более.       Однако от Гэнгава Сиродзаэ едва ли можно было скрыть внутреннее смятение.       — Этигодзима-доно, как же так вышло, что Вадаминэ прислали приглашение стать кайсяку одному из мастеров меча? Верно, для Вас это было обременительно.       — Известно, что наша семья еще с древности была благословлена правом облегчать участь идущих на смерть, — Эхан поставил на стол чарку и стал рассматривать плавающие по поверхности чаинки. — Что бы ни побудило их обратиться к нам, отказ в подобном случае непростителен.       Эхан сам не спешил называть истинных причин, но личный интерес тайро Гэнгавы для него был очевиден, ведь сложившиеся обстоятельства напрямую касались старшей дочери старейшины. Не столь давно помолвленная с Оноэ Хисахирой, ночами она тайно виделась с Идзэнэдзи. Во время службы младший сын Вадаминэ, столько ли от невнимательности, сколько от разгоревшегося в сердце протеста посмел пройти мимо наследника Оноэ, бывшего его выше по должности, не поклонившись. Подобное оскорбление не могло остаться незамеченным, и из-за ошибки глупого юноши проницательным Гэнгава пришлось сделать многое, чтобы об истинных причинах конфликта не стало известно на всю столицу и они не расстроили помолвку.       Кайсяку все было более чем известно. Он знал и о пылкой любви Идзэнэдзи, и о тайных встречах, и о его ненависти к Оноэ. Много раз предупреждая друга, Эхан ничего не добился, кроме как недоверия уже к себе. Когда-то Вадаминэ Идзэнэдзи посчитал интерес Этигодзимы к девушке непростительно пылким, отчего перед смертью оставил мастеру меча прощальный подарок, прислав приглашение стать кайсяку и тем самым сделав своим убийцей в глазах возлюбленной.       Воистину, его ревность не знала границ, и он не захотел оставлять дочь тайро даже Эхану.       — Однако, даже столь искусный самурай едва ли способен помочь осужденному избежать посмертного позора. Удивительно, ведь так легко уберечь тело от преждевременного падения, — Гэнгава задумчиво покачал в руках чарку и прищурился. — Ведь для того наши предки и постановили обязательным участие кайсяку в такого рода церемониях.       Эхан поднял голову. Взгляд его ожесточился, но голос остался собранным.       — Младший мэцукэ всему свидетель. Значит на то была воля богов.       Расплывчатый ответ Этигодзимы показался тайро неубедительным. Он вопросительно приподнял брови, но, словно передумав продолжать допрос, кивнул и снова подозвал к себе слуг.       — Ошибка Вадаминэ Идзэнэдзи, несомненно, очень показательна. Мы не смеем более задерживать мастера.       Этигодзима откланялся, и так задержавшись дольше положенного. Проходя мимо одной из комнат, Эхан краем глаза уловил невесомое движение за ширмой и замедлил шаг. Всего на мгновение ему показалось прекрасное лицо молодой девушки, прикрытое веером. Их взгляды пересеклись, знакомые голубые очи, полные печали, застыли, проникая в самую душу убийцы их любви. Этигодзима отвернул голову и поспешил удалиться. Полыхавший в душе гнев сменился смирением. Идзэнэдзи добился своего.       12-е число 8-го лунного месяца, 5796 год от освоения.              Маленький сад в столичных владениях Этигодзима всегда был полон пения птиц. Журчание источника сливалось с шелестом листвы и ароматом цветений, создавая неповторимую гармонию. После усердных тренировок и официальных приемов это место долгое время оставалось любимым пристанищем Эхана. Именно здесь он мог забыть о семейном деле и насладиться красотой природы.       Поколениями Этигодзима осваивали искусство тамэсигири и становились уважаемыми мастерами меча. В столице они были главными оценщиками оружия, их слово могло прославить или навсегда опозорить кузнеца, а среди даймё было почетом иметь в коллекции катану или тати, испытанные мастерами Этигодзима. В последнем поколении всего было семь братьев. Старшие из них разбрелись по разным концам Империи, и тогда семейные дела легли на Эхана и Иё.       Как самые младшие в семье, с детства они были дружны и во всем полагались друг на друга. Удивительным образом братья были способны понимать все без слов. Иё практически полностью повторял путь своего старшего брата, однако Эхан никогда не видел в нем свою копию и, напротив, признавал, что был слабее духом. Стойкость и беспристрастность, с которыми Этигодзима Иё обыкновенно исполнял тамэсигири или выступал в качестве кайсяку, были широко известны, однако для Эхана каждая отнятая жизнь была новым сомнением. Он все еще хранил в памяти имена тех товарищей и друзей, попросивших именно его стать их палачом. Каждое новое испытание меча на простых алунах заставляло Эхана чувствовать отвращение, каждое новое приглашение вызывало желание дать отказ. Старшие братья глумились над ним, и только Иё всегда безмолвно поддерживал.       Склонившись над старым сборником стихов, Эхан не сразу заметил появление младшего брата и встрепенулся, ощутив прикосновение к своему плечу.       — Иё! — Эхан поспешил встать. Взяв младшего брата за плечи, он стал внимательно рассматривать его лицо. — Ты так вырос за это время.       Несколько месяцев Этигодзима Иё пробыл в Северных землях и наконец вернулся в столицу. Внешне он практически никак не изменился, разве что едва заметно устал с дороги. Младший из братьев оставался также юн и красив, как и всегда, но его взгляд, его поза и его движения стали более осознанными.       — Идзэнэдзи все же подставил тебя.       Радость сошла с лица Эхана. Всего одним предложением Иё раскрыл причину своего приезда.       — Значит, ты уже обо всем знаешь. Так даже лучше.       Они расположились под тенью виноградных лоз. Иё взял со стола сборник стихов и стал лениво его изучать, пока Эхан готовил чай. Воздух наполнил аромат мяты. Две белоснежные пташки, привлеченные голосами, уселись на ветке сливы и стали с интересом наблюдать за алунами.       Увлеченный медитативным делом, Эхан всегда выглядел более живым. Его плавные черты лица излучали светлую печаль, волосы в несколько движений были собраны в свободную косу. Кимоно было завязано тонким поясом, таким же были подвязаны и его рукава, пока он разливал чай. Непослушный хвост раскачивался из стороны в сторону, когда его хозяин кружился вокруг стола, и порой случайно задевал отдыхавшего Иё. Эхан тихо извинялся, но в ответ младший брат только слабо улыбался.       Иё являлся обладателем мягкой, но отстраненной внешности. Его длинные темные волосы были заколоты с двух сторон и, словно водопад, стекали по изящным плечам. Выглядывающие меж локонов рога аккуратно заворачивались назад. Лисьи глаза блестели серебром под лучами солнца, а уголки тонких губ слегка опустились. Поверх кимоно младшего брата покоилась потрепанная дорожная накидка, его пояс и запястья украшали махендийские четки, а темные хакама свободно расстелились по скамейке, прикрытые хвостом.       Отложив стихи в сторону, Иё дождался, когда его старший брат присядет, и поднял предложенную чарку. Эхан решил взять слово:       — Тебе удалось встретить мастера Татибанагава?       — Мастер принял меня в доме, как родного сына, если бы только они у него были, — Иё пожал плечами. — Его жена была очень мила со мной. Весь месяц я познавал искусство школы и, надеюсь, мне еще доведется учиться под его началом.       Слава мастера Татибанагава была способна достигнуть даже самых отдаленных уголков этого мира. Эхану лишь единожды доводилось встречаться с ним, когда мастер стал гостем в их доме еще при живых родителях.       — Разве ты не собираешься туда возвращаться? — Эхан удивленно приподнял бровь и сделал глоток чая.       — Лучше скажи, ты виделся с дочерью Касидори? — перевел разговор Иё, находя свой рассказ сейчас не столь важным.       Эхан помялся, неуверенно отводя взгляд.       — Теперь она госпожа Оноэ. Забудем о ней, Иё.       Между братьями повисла неловкая пауза. Чашки опустели, Иё вновь взялся за сборник стихов, а Эхан погрузился в собственные мысли.       Он всегда считал Идзэнэдзи своим другом и предано хранил все его тайны. Его любовь к деве Гэнгава зародилась уже тогда, когда Вадаминэ стал встречаться с ней под светом малой луны. Имел ли право Эхан на это чувство? Девушка никак не могла принадлежать ему, но Идзэнэдзи все равно заподозрил его. Этигодзима так и не решил для себя, что он должен был ощутить, когда в очередной раз был призван стать кайсяку.       — У вас не было будущего, — ответил Иё после долгого молчания.       Его заставили взять на себя ответственность за чужую смерть за то, что он посмел полюбить. Закон, основанный на традиции и уважении к последней воле осужденного, Идзэнэдзи использовал так бесчестно, а Эхан не мог воспротивиться.       Такова была цена его рождения самураем.       — Я желаю оставить меч, но едва ли это возможно.       Иё одарил Эхана понимающим взглядом и склонился ближе.       — Не связывай свою душу дружбой с другими, тогда и кайсяку быть не придется. Что же до тамэсигири, вести дела с кузницами и оценивать катаны ты умеешь лучше, чем кто-либо из нашей семьи, — Иё накрыл рукой ладонь брата. — Остальное я возьму на себя.       Эхан благодарно кивнул, но лицо его оставалось печальным. Его душа много лет находилась в оковах. Он мог стать монахом, но, даже потеряв право на любовь госпожи Оноэ, он все еще хранил надежды на обретение счастья в земных привязанностях. Отказаться от них и познать смирение в страданиях, как Иё, он был не в силах.       Эхан поднял голову. Две белоснежные синицы, наблюдавшие за братьями, вспорхнули с ветки и скрылись в густой листве.