Покуда луна освещает тьму

Солнце все реже появляется в течение дня, освобождая место порывистому холодному ветру. Небо, окрашенное в холодные синие оттенки, давит на голову, пригревая, словно обухом. А легкий туман сгущается, опускаясь на город, словно большое плотное пуховое одеяло, закрывая собой все верхушки многоэтажек. Холодный воздух с явным ароматом сырой земли заполняет легкие без остатка. Тишина. Все птицы давно улетели, слышится только гадкое каркание нетерпеливых ворон. От бабьего лета не осталось и следа – на смену хрустящим багряным листьям пришла ранняя изморозь и слякоть. В этом году осень накатила резко, без предупреждающей теплой температуры. Приближалось начало второго осеннего месяца, а вместе с ним и первые промежуточные аттестации с бессонными ночами и черным крепким кофе. Мегуми плотнее кутается в объемный шерстяной шарф, ерзая на холодном дереве университетской скамьи в ожидании Юджи. Короткостриженный сегодня сдает долги по высшей математике – этому можно было только пожелать удачи. Мегуми усиленно занимался с другом последние пару дней, потому что Юджи вымаливал помощь чуть ли не на коленях, склоняя голову наземь, как перед молитвенником. Конечно, сначала мало что получалось. По крайней мере, потому что Юджи, на памяти Мегуми, впервые подошел серьезно к изучению математики. Тем более, необходимо было учитывать огромный провал в знаниях с первого курса – такое ощущение, что и не учился вовсе. Не сказать, что он был плох. Все было очень даже недурно. «Юджи – парень сообразительный, только ленивый», — снисходительно повторял другу Мегуми, пока тот насупленно выводил цифры в тетради яркими синими чернилами. Мегуми вытягивает длинные ноги, обтянутые тканью классических брюк, откидываясь на спинку скамьи. Ждать, видимо, придется долго. Проходящие мимо разношерстные студенты – кто в пуховике и шапке, кто в легкой ветровке и юбках, – не обращали внимания на сидящего в глубине университетского дворика студента. Да и он, собственно, мало осматривал проплывающие фигуры из-за отсутствия особого интереса. Вокруг его скамьи было пусто и тихо. Стриженный несвежий газон, который покрылся ковром из смятых и грязно-оранжевых листьев, какие-то окурки и маленькие фантики, так и не долетевшие до стоящего поодаль серого мусорного бака. Деревья вокруг склоняли свои угрюмые ветви, будто протягивая лапы к каждому прохожему, приглашая в свою меланхоличную таинственность. Хвойные, напротив, были прекрасны – несколько невысоких елей не утратили своей бывалой красоты, лишь чуть осунулись, как будто падая в недолгую спячку. Дворик был чудесный. На первом курсе друзья проводили много времени, сидя за летними столиками. Зачастую брали обед с собой, воруя друг у друга еду палочками. Мегуми вспоминает с легкой теплотой в сердце, отмечая, как все же хорошо и правильно было поступить в один университет. Не то чтобы он пропал, будучи одиноким. Напротив, одиночество он очень любил, как и тишину с ее успокаивающей обволакивающей атмосферой, зазывающей отпустить все волнующие мысли и застыть на мгновение, отказавшись от дикой суеты повседневности. Одиночество было хорошим товарищем – с ним можно было договориться и ладить. Привыкший с детства к спокойной и тихой атмосфере, Мегуми почитал одиночество и шел с ним рука об руку – его он ни на что в жизни бы не обменял. Однако, с друзьями оказалось легко, хоть зачастую и громко. После недавней попойки Мегуми отходил неделю – настолько ему было хреново. Справедливости ради, каждый из той компании, кто встречался Мегуми в университетских коридорах и на парах, казался более убитым, чем он сам. Юта держался бодрячком, но Мегуми мог увидеть, как у того пуще прежнего залегли синяки под глазами, а руки подрагивали, когда друзья обменивались рукопожатием. Маки была сама не своя – даже пьяной она выглядела иначе, а сейчас из нее будто бы высосали все соки жизни. Нобара без прежней активной язвительности отмахивалась от Юджи и Мегуми всю неделю – спала на самых скучных парах без задних ног, чему очень удивлялись ребята и, собственно, преподаватели. И Мегуми внутренне ухмылялся, не жалея ни единого человека после того вечера. Сатору, конечно, как и ожидалось, был в шоке – Мегуми приехал к нему в нестиранных вещах и с сумкой наперевес, заявляя, что останется до понедельника включительно. Саднило горло, насморк мешал нормально дышать, и Мегуми, шмыгая носом, с взглядом побитого нахохлившегося птенца, упал в широкие горячие объятия приемного родителя прям на пороге квартиры в одной из элитных многоэтажек города. На шум в прихожей радостно отозвались две больших гончих – белая и черная, с воем выскакивая из недров огромных апартаментов, виляя хвостами так, что воздух вокруг приходил в яростное движение по траектории бесконечной петли. Мчались со всех ног к хозяину, чуть ли не снося с ног Годжо и прыгая вокруг, становясь на задние высокие лапы. Лаяли и от души вылизывали руки, ноги, шею и все, до чего только можно добраться у маленького хозяина. Холодные влажные носы тыкались в щеки Мегуми сразу с двух сторон, пока тот стоял в объятиях родителя больной и кашляющий, но жутко счастливый. Чуть позже, отогретый, одетый, умытый и накормленный Мегуми сидел в позе лотоса в просторной гостиной на светлом диване, попивая горячий чай из пузатой уродливо-милой кружки с лимоном и имбирем. Сатору заставил его сгрызть часть имбирного корня размером с фалангу пальца – Мегуми очень долго сопротивлялся, пока Сатору не пригрозил скормить корень насильно, зажимая челюсти, как непослушному Кону, схватившему что-то запрещенное в кустах на прогулке. Мегуми знал, что тот не шутит, хоть и смотрит по-лисьи добродушно и мягко. Химера и Кон – белая и черная – расположились друг на дружке на полу, не отрывая преданного взгляда от парочки на диване. Химера приветливо машет белым хвостом с гладкой переливающейся шерстью, а Кон лишь изредка приоткрывает глаза-бусины, предпочитая мирно сопеть под тяжестью тонкого, но сильного тела Химеры. — Ну, а дальше-то что было, ребенок? — спрашивает, плюхаясь рядом и включая на фоне какой-то второсортный слезливый фильм, мимолетно трепля Мегуми по волосам, отчего тот морщится. — Ты дал им пиздюлей? Дал же? Как я учил. Мегуми косится в сторону блондина, по-господски расположившегося рядом. Он без привычных очков – и так Мегуми может лучше разглядеть пронзительный блеск ярко-голубых глаз. Последнее время Сатору редко носит очки. Может, потому что работает зачастую дома и изредка выезжает на деловые встречи, присылая Мегуми нелепые неудачные селфи из рабочего кабинета. Селфи, разумеется, Мегуми коллекционирует в отдельной папочке, чтобы в каверзном случае можно было пригрозить Сатору. Того этот момент ничуть не смущает, только хитро улыбается в ответ на попытку манипуляции своего ребенка. Мегуми знает, что играть с лисом бесполезное занятие, – лис, хоть смешной и задорный, хитер, как черт знает что. — Не успел. Они смылись, как трýсы последние, — говорит он, аккуратно попивая чай. Сатору же хлюпает дымящимся пряным напитком именно так, как Мегуми ненавидит больше всего, – с мерзкими звуками и легкой ухмылкой. Невозможен. И кто из них родитель? — Я сейчас отберу у тебя кружку. — Ну Мегуми-и… ну ребенок… — обиженно-нежно тянет блондин, приваливаясь к плечу студента. Конечно, они оба истосковались по их привычным взаимодействиям. Поэтому Мегуми расслаблен и спокоен, как удав. И, допивая чай, ставит кружку на стеклянный столик, откидываясь назад и наслаждаясь домашним уютом. Спустя множество уговоров и просьб все таки рассказывает Сатору с самого начала про их ночные похождения, про странные зеленые коктейли, про бар, а затем и про подвал старухи с картами таро и странными свечами. Замечает, как Сатору переодически недовольно сводит брови и глубоко дышит, будто проживая каждую деталь рассказа за самого Мегуми, но мгновением спустя снова возвращает себе непринужденный вид. Мегуми знает, что его непутевый родитель едва сдерживается, чтобы не сказать что-то очень поучительное и не повествовать какую-то историю из собственной жизни, которая уж точно должна научить Мегуми уму-разуму. Правда он также знает, что Сатору как раз таки был тем самым заводилой и творил весь основной пиздец, который впоследствии разгребали близкие друзья блондина, пока тот отсыпался в своей университетской комнатушке. Про то, что произошло в спальне ночью, Мегуми не говорит. Не говорит по нескольким причинам. Первая – это полный бред. Вторая – это бред, в который Мегуми почему-то верит. Проснувшись на утро после странных ночных видений, Мегуми чувствует себя настолько устало и разбито, что с трудом находит силы кинуть грязные вещи в сумку, умыться и позвонить не находящему себе место Сатору. Потому что незнакомый голос в ванной и неестественный алчный блеск собственных глаз заставил Мегуми по-другому посмотреть на произошедшее в баре, а затем и в подвале ведьмы. А что, если ему какую-то дрянь подсыпали? Что, если бабка со своими благовониями и свечами просто усугубили действие алкоголя настолько, что вызвали звуковые галлюцинации? И, конечно, Мегуми говорить Сатору об этом точно не собирается. Попросту не хочет напрягать, наговаривать и заставлять переживать гиперопекающего родителя. Все таки, это он может оставить себе на размышление, когда будет один. А Сатору смотрит на Мегуми так, как будто уже все знает. И Мегуми от его пронзительного взгляда не по себе. Странную пугающую фигуру, которую ему нарисовало атрофированное пьяное сознание в бреду, он тоже помнит. Как бы не хотел забыть, она нередко всплывает в памяти, обрастая все новыми и новыми деталями – традиционное японское кимоно, расшитое настолько величественно, напоминает Мегуми об эпохе Хэйáн – это он помнит из школьных уроков истории. У этого существа оказывается две пары крепких мощных рук, которые он прячет в широких рукавах классического одеяния. На лицо Мегуми обращает внимание в последнюю очередь, мысленно содрогаясь от липкого ужаса, окутывающего его медленно, втягивая сначала конечности Мегуми, а затем, как огромная черная матка-паучиха, схватив жертву своими многочисленными пушистыми лапами, распахивает острые зловонные челюсти и готовится к смертельному укусу. Деревянный нарост на лице существа заставляет судорожно выдохнуть от иррационального сковывающего страха. Он не боится, говорит Мегуми себе и, находя силы, все же смотрит в лицо где-то далеко в своем бессознательном. Очерчивает жесткие короткие волосы, скулы, прямые брови и низкий лоб, ровный нос, две пары красных хищных насмешливых глаз, полные губы и острый подбородок. Мегуми цепляет какие-то линии, выведенные симметрично по всему лицу. Татуировки? Мегуми ежится на скамье от внезапного порыва осеннего, пробирающегося до самых костей, ветра. От теплоты воспоминаний о выходных, проведенных с Сатору, не остается и следа, а на смену им приходит странное, грызущее чувство внутри. Мегуми никак не может избавиться от ощущения того, что в своем отражении он видит не совсем себя. Не прежнего себя. Не только себя. Спокойно выдыхает, убирая руки в карманы и отогревая их от октябрьского сурового приема. Небо, как велюровая ткань, затянуто серыми громоздкими облаками. Вот-вот начнется дождь, и Мегуми, шмыгая носом от еще не до конца пережитой простуды, встает со скамьи, двигаясь к кампусу. Гадает, сдал ли Юджи. Думает, правильно ли он выполнил то самое задание, на которое они с Мегуми делали упор. Неспеша двигается по аллее с обнаженными безжизненными деревьями, словно скульптурами в тумане. Стало совсем тихо. Студенты разбрелись по корпусам. У группы Мегуми сегодня была всего лишь одна посредственная лекция, поэтому он остается единственным гостем в этом унылом меланхоличном парке. Не так далеко проносятся машины, мигают огни габаритных огней, а шум оживленного города постепенно к вечеру стихает. Зажигаются фонари. Мегуми с удивлением замечает, что, кажется, он просидел тут часа полтора в ожидании своего друга. Нобара в этот вечер занята – у нее ночевка с однокурсницами. Со всей этой белибердой – масочками, фильмами про вампиров и сладкими сплетнями. Мегуми и рад. Сегодня именно тот день, когда хотелось побыть в тишине и покое. Он выдыхает поток горячего воздуха через рот, согревая часть шерстяного шарфа, натянутого до носа. Руки в карманах снова заметно мерзнут. Боже, ведь еще только октябрь. Этот год сулит суровую зиму – со снегопадом, лютыми ветрами и настоящим новым годом с ароматом хвои. Мегуми любит новый год. Ему вообще нравятся холода. Намного больше, чем жаркое лето. Поэтому, не смотря по сторонам, Мегуми неторопливо движется к основному входу в университет с надеждой застать Юджи где-то в дверях возле пропускного пункта. Не может быть такого, чтобы того так долго мучала мегера. Мегуми проходит широкую лужайку с ландшафтными фигурами причудливых зверей – заяц и олень, – разглядывая их, чуть повернув голову вбок. Теплый свет уличных фонарей освещает фигуры, отбрасывая глубокие темные тени на оранжево-багровое покрытие из мокрых листьев. Деревья вдруг шумят оставшейся высохшей желтой листвой, склоняясь к земле от внезапно сильного потока холодного воздуха. Мегуми хмурится и замедляется, снова оглядывая лужайку с тенями. Он что-то видел. Да, ведь точно, что-то привлекло его внимание. Вглядывается в темноту теней и мысленно отмечает, что совсем уже спятил. Вскидывает голову в сторону входа, сканируя и отмечая, что никого из студентов поблизости все еще нет, а Юджи и подавно. Поправляет спавший на плечо шоколадный шарф, посильнее утягивая узел на шее, чтобы окончательно не простудиться, и очень осторожно подходит на шаг ближе к лужайке. Вокруг фигур растут крепкие лиственницы и маленькие хвойные деревца, которые были посажены совсем недавно студсоветом. Их декан гневался и брызгал слюной, когда вуз не взял очередную награду по обеспечению студенческого комфорта, визуального удобства и красоты территории. Чуть дальше виднеются железные прутья забора с острыми пиками и витиеватыми эмблемами университета, а за забором уже главная улица города – с пролетающими машинами, шумом наземных скоростных поездов, магазинами, остановками и многочисленными высотками с яркими рекламными вывесками. Но Мегуми чувствует. Чуйка, проснувшаяся внезапно, заставляет замереть, навострив уши, словно этот самый фигурный заяц, готовящийся к стремительному прыжку в обратном направлении от хищника, притаившегося недалеко в засаде. Мегуми чувствует, как по спине табуном проходятся мурашки – от самого первого шейного позвонка до копчика, оседая неприятно, скользяще, холодя кожу. Он надеется, что снова показалось. Но периферийный взгляд ловит мимолетное движение где-то в глубине деревьев, что освещаются блеклым светом высокого уличного фонаря. Волосы на затылке мигом встают дыбом, потому что Мегуми чувствует присутствие. Пока не понимает чье, но ощущает, как все тело напрягается, приводя мышцы в готовность, чуть наклоняясь вперед. Он помнит, как однажды они с Сатору и Юджи, будучи школьниками в средней школе, ездили в поход далеко в горы. На скалистой местности было не очень удобно отдыхать, поэтому Сатору вообще предпочитал уют и комфорт, оставаясь в дорогих спа-отелях. Но та поездка была по-своему потрясающей. Они купались в прохладном горном ручье, ночевали на вершине горы в теплых спальниках, готовили пакетированные супы и заваривали магазинную лапшу, которую так обожал Юджи. В ту поездку им впервые показалась дикая косуля – Мегуми был в восторге! Правда, приходилось переодически затыкать двух орущих ебланов, которые не могли сдержать восторженных воплей. Мегуми наблюдал за ней аккуратно, держа расстояние и оглядывая ее как следует. Это была молодая особь, пришедшая на тихую поляну покормиться. И, действительно, держалась очень достойно – с настороженно поднятыми вверх маленькими ушками. Глаза ее спокойно оглядывали местность, не замечая Мегуми и двух с трудом соображающих индивидов за его спиной. И в эту секунду, стоя на твердых ногах, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к звукам, оценивая обстановку, Мегуми был уверен, что он – та самая косуля. Черт возьми. Мегуми не трус, но он признается себе, что липкий страх, постепенно поднимающийся из самых недр, обвивает сердце, как железные узы, вонзая острые, поеденные ржавчиной шипы, разрывая и вспарывая тонкую плоть. Задерживает дыхание, вмиг перекрывая самому себе доступ к кислороду, отчего чувствует легкое головокружение и слабость. Волосы встают дыбом не только на затылке, но и на напряженных руках Мегуми. Присутствие. Присутствие. Присутствие. Мегуми не трус, но он мелко дрожит, потому что замечает тот самый древесный нарост и жуткий блеск ярко-красных глаз за одним из крепких стволов деревьев. Он не дергается с места, не веря тому, что видит. И в момент желает зажмуриться до боли в собственных глазных яблоках, но не может отвести взгляда. По спине течет холодный пот, в точности так же, как и у старой ведьмы в подвале. Мегуми сглатывает вязкую накопившуюся слюну, не дыша, ужасаясь и вместе с этим недоверчиво всматриваясь в тень. Да быть не может. Пальцы рук холодеют и дрожат, а Мегуми не может остановить бешеный стук своего сердца о грудину. Оно словно готово вырваться, переходя на отчаянный ритм, и разорваться на кровавые ошметки прям перед лицом Мегуми, забрызгав все вокруг теплой кровью с резким металлическим запахом. Сочная капля пота скатывается по лбу, медленно сползая на спинку носа, очерчивая контур острого вздернутого кончика, соединяясь с другой, выступившей секундой ранее, постепенно вытекая в носогубную складку и продолжая свой путь к уголку рта. Он смотрит, не моргая и задерживая дыхание, не позволяя себе лишнего движения. Видит, как красные глаза на маске насмешливо улыбаются, кошмарно отблескивая в темноте. Мегуми лихорадит. Ему жарко и холодно одновременно. Пальцы рук трясутся, но он сдерживает себя и упрямо напряженно стоит на одном и том же месте. Не знает, сколько проходит времени. Оно, словно раскаленный песок, не спеша утекает сквозь длинные напряженные пальцы темноволосого. Не в силе оторвать взгляда от хищных диких глаз напротив, пытается перебирать всевозможные варианты. Это ведь та самая фигура из его предсонного наваждения. И вот это самое странное и, он уверен, опасное существо в его жизни стоит в нескольких метрах, замерев в ожидании. Голова пустая, никаких мыслей не приходит, лишь чуйка не дремлет, яростно барабаня по вискам – «опасность. опасность. беги. беги». — Мегуми! Вот ты где! — внезапно слышится так оглушающе громко со стороны университета, что тот невольно вырывается из своего оборонительного кокона, резко отступает назад, инстинктивно поворачивая голову в сторону звонкого голоса. Юджи несется к нему со всех ног, таща за собой полураскрытый рюкзак, из которого сыпятся вырванные из тетради листы. А Мегуми мгновенно косится на то самое дерево, за которым пряталось что-то. Никого. Его тело резко охлаждается, переходя из экстренного состояния в энергосберегающий режим. Наверное, из-за напряжения просто игнорировал все вокруг, даже свое собственное дыхание и учащенный пульс. За деревом никого нет – смотрит еще раз внимательнее, чтобы наверняка убедиться. Наконец, позволяет себе дышать и убирает взмокшие от испарины волосы со лба, сильнее кутаясь в шарф. Лишь дуновение ветра, которое приносит Мегуми отдаленный запах пепла и сандала, заставляет того сделать шаг вперед и медленнее, чем хотелось бы, двинуться к бегущему к нему Юджи. Хмурится, понимая, что не видел никого поблизости, кто бы брал в руки сигареты. Запах оседает в легких дегтем, горькостью и чем-то опасным. Мегуми отшатывается, словно отмахиваясь от незнакомого слабого шлейфа, и идет навстречу широко улыбающемуся Юджи. Чуйка исчезает. Так же быстро, как и появилась. И он постепенно расслабляется, когда понимает, что ощущение присутствия испарилось, словно туман, поднимающийся над горячими источниками. А тень от фонаря лишь прерывисто рассеивается, освещая мудрых зайца и оленя, смотрящих куда-то за горизонт.

***

После этого он ужасно плохо спит. С кошмарами. Такими, от которых сводит мышцы и ты просыпаешься посреди ночи в холодном поту на взмокших простынях, не в состоянии двинуть ни единой частью твоего тела. Сонный паралич – так это называется? Мегуми игнорирует подплывающую усталость и раздражение, а с недостатком сна приходит и нервозность, и тревожность, и, как назло, ебучая аттестация. — Ну что, завтра первая проверочная работа с допуском, — мрачно подытоживает Нобара, смачно зачерпывая большой суповой ложкой рассыпчатый рис из общей тарелки и неаккуратно перекладывая в свою с острым бульоном, облизываясь. — Я не сдам, ребят, — безысходно отвечает Юджи, откидываясь на мягкую спинку стула в столовой и заводя руки за голову, потирая бритый затылок. Нобара кидает осуждающий взгляд на друга. — А чем ты занимался всю неделю, интересно знать? — Перед убогими отчитаться забыл. Ай, твою мать! Мегуми видит, как Нобара больно щипает того за бок, не отрываясь от перемешивания не особо аппетитно выглядящего том-яма одной рукой. Выдыхает, рассматривая двоих напротив. Юджи действительно выглядит разбитым, хотя все долги он сдал и даже математику закрыл. Но предстоящая предаттестация у них по философии, на которой Юджи зачастую сопел, говоря друзьям что-то вроде «я сам себе философ». Мегуми не так далеко ушел от друга. В философии он мало что понимал, а лекции и семинары ничуть не помогали. Они скорее походили на дебаты о бытие, где каждый считал себя самым смышленым и нестандартно мыслящим человеком. Математика еще куда не шла – там есть формулы и четкая система, а раскладывать все по полочкам Мегуми очень нравилось. Конец недели подплывает не спеша, а погода за окном портится хуже некуда. Мегуми смотрит в одно из окон школьной столовой, за которым бушует очередная осенняя гроза, оставляя хлесткие капли на стекле вместе с маленькими багровыми листьями, невольно вспоминая выброс адреналина немногим больше, чем двое суток назад. Там, в глубине студенческого парка. Не то чтобы Мегуми постоянно об этом думал. Просто хотелось быть уверенным, что он не сошел с ума. На сегодняшний день все как раз таки говорило об обратном. Липкий страх, словно коварная скользкая жаба, поселился в нём, преследуя по ночам. С трудом смыкая веки на несколько секунд по несколько раз за ночь, Мегуми проклинает все на свете. О случившимся в подвале и в парке он никому не говорит. Терпит. И верит, что это изменится и все встанет на свои места само собой. Однако, второй день подряд Мегуми заставляет себя держаться достойно. Хотя единственное, чего желает он и его вымотанное тело, – это поспать. Сатору звонит несколько раз за последние дни, как будто чувствуя, что с его ребенком что-то происходит. Беспокоится, спрашивает, все ли в порядке со здоровьем. А Мегуми и сам не знает, все ли с ним в порядке. Сатору рвется приехать. Он останавливает чуткого родителя, убеждая, что все дело в предстоящих сложных зачетах. Скрипя сердцем, блондин уступает ребенку, хотя Мегуми чувствует в его голосе подозрение и напряжение. От недосыпа гудит голова, на виски давит, а, вставая утром с кровати, в которой ни разу не сомкнул глаз за ночь, чувствует слабость в коленях. Ему двадцать. А он уже всерьез переживает за свое состояние. Потому что ассоциирует себя с престарелым дедом с деменцией и остеопорозом. Бессонница оказывается одной из самых невыносимых вещей в жизни Мегуми. — Мегуми, а ты? — раздается искренне заинтересованный голос друга справа. Мегуми переводит взгляд с окна на карие глаза напротив и качает головой. Действительно, к проверочной он никак не готов. А раздражение и тревога, усиливающиеся с каждой парой, не отпускают Мегуми, цепко хватаясь за него в симбиозе. — Да ладно, не расстраивайся! Я знаю, что ты сдашь, — ободряюще говорит Юджи, улыбаясь Мегуми. Нобара рядом соглашается, не прекращая жевать рис с морепродуктами и хлебать бульон из ложки. Мегуми выдавливает из себя натянутое подобие улыбки, но выходит плохо, поэтому лишь кивает. А Юджи и этого достаточно. — Ты же все сдавал! Даже когда мы на первом курсе были, бухали до утра, помните? И ты единственный из нас все сдал, не списывая! Я тобой так горжусь, чувак, ты реально достоин красного диплома. — Угух… — перемалывая еду с набитыми щеками, кивает головой Нобара. — Ешь нормально, тупица, — косится на нее Юджи, а затем снова мечтательно переводит взгляд куда-то в потолок, вытягивая ноги под столом и нечаянно задевая сапог Нобары, от чего та недовольно мычит. — Да-а, было прекрасно! А еще, помните, когда я, как проклятый, чихал всю пару, а старик выгнал из-за этого по ошибке какого-то типа с первых рядов? Вот ему досталось… Я, конечно, извинился, а вот ты, Нобара, тогда отхватила от меня по своей тупой башке. Знала же, что у меня аллергия, все равно притащила этот ебучий цветок… Нобара давится рисом, мгновенно заходясь в хохоте, и вскидывает руку для явно рьяного удара, а Юджи хитро улыбается, перехватывая запястье девушки и продолжая насмехаться. — Вот курица. Не ржи, говорю! Ты подавишься щас! Хотя было бы славно… Мегуми, сделай с ней что-то! А Мегуми равнодушно осматривает парочку, показывая всем своим видом, что принимать участие в этом идиотизме он не намерен. И вместо привычного тепла на него накатывает раздражение с новой силой. Какой к черту цветок? Он, блядь, не спал двое суток, реально стремаясь закрыть глаза. Потому что он помнит дикий ужас, который не отпускал его ни на секунду. Да, он не трус, повторяет себе. Но он откровенно не понимает. Не понимает, что с ним. И до сих пор верит в то, что это просто совпадение, что это его больной разум восстанавливается после последней попойки. Шум напротив него уже становится неадекватным, привлекая внимание других студентов. Нобара, наконец, прожевала все, как хомяк, освобождая щеки и теперь свободно выплевывая язвительные комментарии в лицо Юджи. Мегуми шумно выдыхает, сводя брови и открывая рот для того, чтобы осадить двух вроде бы совершеннолетних людей. Объяснить, что с едой вообще-то не шутят. А если и шутят, то непослушные двухгодовалые дети с отсутствием правильного воспитания. — До чего же пиздливые. Прерывистый вдох. Шумный выдох. Волосы на затылке по готовности становятся дыбом, а испарина, словно по команде, покрывает лоб Мегуми, заставляя того сдержаться от непродуманных инстинктивных движений. Мегуми судорожно обводит губы языком, ощущая жуткую жажду. Горло пересыхает за какие-то доли секунды, отчего Мегуми инстинктивно давит желание прокашляться, чтобы не привлекать к себе внимание. Потому что сказал это явно не его собственный рот. И явно не вслух. Потому что возня напротив продолжается и ничего не меняется. Такой низкий и тягучий голос. И Мегуми уверен, что это откуда-то сбоку. Слева? Справа? Напряжение заставляет Мегуми замедлить дыхание, а учащенный пульс разгоняет горячую кровь по телу, только вот до кончиков пальцев она снова не доходит, потому что они подрагивают от внезапной дрожи, и Мегуми убирает руки под стол, не желая, чтобы друзья заметили его странное состояние. Как же его это заебало. Чем он болен? Потеть каждый божий день от ненормальной иррациональной тревоги и лютого страха. А внутри все грохочет. Мегуми вдруг понимает, что голос этот звучит в его голове, раздается эхом по всей черепной коробке, неприятно-сладко оседая где-то там, запуская новый табун мурашек бежать по позвоночнику вниз. Мегуми кидает быстрый шальной взгляд на друзей, которые до сих пор возятся между собой, и молится, чтобы никто не подошел к ним, не спросил, не заметил. Он снова облизывает пересохшие губы, сжимая кулаки под столом до побеления костяшек. Мегуми слаб, он настолько слаб, что может лишь замереть на месте, словно застанная врасплох уязвленная жертва, валящаяся с ног от усталости. А хищник-то вот, напротив, готовится к трапезе, безумно скаля рот и нетерпеливо вытягивая влажный розовый язык. — Расслабься. Мы уже виделись, — лукаво шепчет бархатистый голос, а шепот раздается, Мегуми уверен, прямо в его собственных ушах. Чуть дергается, но сохраняет привычный вид, опирается спиной на диван, пытаясь найти опору. Мегуми снова настороженно осматривает столовую, других сокурсников, мирно сидящих за своими столами и переговаривающихся совсем негромко. Вновь льется поток студентов в просторное светлое помещение столовой, а ветер, бушующий за окном, ненадолго успокаивается. Мегуми пытается что-то предпринять. Твою мать, да что с ним? Он постепенно сходит с ума? Безысходно ища глазами хотя бы что-то, что помогло бы ему разгадать эту загадку, Мегуми нервно дергает ногой под столом. Черт, надо быть аккуратнее. Не показывать, что что-то не так. А что не так? Все, блядь, не так! Он хочет от души заорать, потому что саднящая внутри тревога, рвущая внутренности, не дает адекватно соображать. Мегуми думает и ни к чему не может прийти, в панике впиваясь ногтями в свои же ладони под столом до жгучей боли. — Успокойся. — Раздается вдруг настолько угрожающе, что Мегуми на миг перестает дышать, хаотично кидая взгляд то на одного, то на другого незнакомого студента в зале, пытаясь обуздать вновь зарождающийся острый страх. Комок внутри живота сворачивается, а тревога и паника скалят свои острые зубы, вгрызаясь в тело Мегуми, отчего тот на секунду жмурится до белых полос перед закрытыми веками. Неужели никто больше не… — Никто не слышит, кроме тебя, — низко раздается где-то там, в глубине, в недрах его головы, которую хочется встряхнуть хорошенько, как пластиковый коробок, и вытрясти застрявший мусор, звонко бьющийся о стенки. Блядь, что? Это еще и читает мысли? Боже. Мегуми шумно выдыхает, ощущая накатившую слабость в ногах. Благодарит всех богов, что не стоит сейчас где-нибудь на улице. Уверен, он бы упал навзничь. — Уж не думал, что ты такой слабенький, малыш Мегуми, — сипло грохочет внутри, и темноволосый мгновенно давится воздухом, слыша издевательский зловещий смешок. Мегуми несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя и убрать выступившую влагу с полуприкрытых век, а затем периферийно выхватывает резкое движение Юджи в свою сторону. Тот, видимо, хочет дотронуться до Мегуми, потрепав по плечу. Внутри что-то обрывается, потому что Мегуми слышит предупреждающее злобное рычание: — Я ему сейчас руки вырву. Мегуми вмиг поворачивается к Юджи, вопросительно смотря на друга, постепенно восстанавливая сбившееся дыхание. Не сомневается в искренности внутреннего чужого голоса. И на подлинность проверять совсем не хочется. Рисковать Юджи он точно не станет. Никого в это он впутывать не будет. Твою. Мать. Мегуми пытается собрать в кучу свое потерянное самообладание, игнорировать липкий мерзкий страх, поселившийся в нём несколько дней назад, и вложить во взгляд все привычные эмоции, которые присущи ему при общении с Юджи: раздражение, снисхождение и чуточку тепла. И, да, это получается! Потому что Юджи останавливает свою руку в нескольких сантиметрах от плеча Мегуми, а затем медленно опускает к себе на колени. Голос тихо и низко смеется, недобро ухмыляясь и опаляя Мегуми изнутри. Дрожь снова проходит по телу, собираясь где-то на затылке, щекоча, словно большим гребнем, и оттягивая волосы назад, а затем стремительно падает вниз, к самому крестцу, попутно оглаживая выступающий позвоночник. Мегуми клянется, что чувствует легкое касание спины, словно наяву. — Чувак, все нормально? — спрашивает Юджи с улыбкой и легким недоумением. Нобара в это время доедает свое гигантское блюдо, вытирая губы бумажной салфеткой и оглядывая Мегуми с поднятой бровью. — Мы просто тебя звали, а ты залип на чем-то. Неужели увидел девчонку симпатичную? Умоляю, скажи да! Нобара звонко смеется, и вместе с этим пугающе опасно раздается хриплый чужой смех. Внутри. И никто больше его не слышит. Потому что Юджи, Нобара и все, кто есть в столовой продолжают веселиться, общаться, в общем, заниматься всем тем, чем занимаются обычные люди. Мегуми понимает, что, похоже, он и вправду сходит с ума. — Ты же не по девочкам. Верно, Ме-гу-ми? — шепчет внутри медленно, растягивая гласные, а собственное имя рокочет внутри по слогам, жарко опаляя ушные раковины, собираясь огнем где-то в горле и опускаясь ниже, к грудной клетке, расширяясь и взрываясь яростным пламенем, опаляя все вокруг. Мегуми вновь сглатывает слюну, пытаясь привести дыхание в порядок. Знает, что Юджи на самом деле замечательный наблюдатель. И изменения в поведении он замечает практически сразу, умело и чутко подбирая правильные вопросы. И вчера, например, Юджи достаточно подзаебал Мегуми, как курица-наседка порхая вокруг и предлагая варианты расслабления перед зачетом. В эти варианты не входило уебаться об стену с хорошего такого разгона, как хотел Мегуми, поэтому Юджи был послан далеко, но ненадолго, – щенячьи глаза всегда были козырем короткостриженного, о котором тот наверняка даже не знал. Но в этот раз Мегуми, ослабев, все же чуть не допустил ошибку. Разбираться со своими проблемами он будет сам. Чем бы это не оказалось. И чуйка подсказывает, что чем-то хорошим это вряд-ли окажется. Мегуми собирается с силами и говорит: — Все нормально. Думаю о завтрашнем зачете, — ровно отвечает, не узнавая собственный голос и спокойно смотря в глаза то Юджи, то Нобаре, пытаясь показаться обычным собой – ведь для них с ним все в порядке. Для них с ним всегда будет все хорошо. — Да что ты? — усмехается внутри, хрипло посмеиваясь. Мегуми сдерживает порыв новой крупной дрожи, мысленно отмахиваясь от низкого голоса внутри своей головы. А перед глазами, часто моргая, видит нездоровый дикий блеск хищных красных глаз. «Отъебись от меня, кем бы ты ни был», – думает с раздражением и накатывающей тяжелой усталостью, которая приходит на смену сковывающему страху. За последние сутки Мегуми настолько вымотался из-за панического состояния, что думал, может быть, стоит пойти к местному врачу, чтобы получить серьезные успокоительные и поспать, как следует. С той самой первой ночи после похождений в бар Мегуми так и не спал толком, как здоровый человек. Нигде, кроме кровати, он заснуть не мог – а теперь даже она ему не помощница. На парах, пока друзья так сладко отсыпались, сопя рядом, Мегуми завидовал их простоте и беспечности. Сейчас же он всего лишь хочет ясную и здоровую голову. Раздражение было с ним неразлучно с детства – спасибо папаше по крови. Также как и тревога со страхом. Но эти чувства помогали ему выживать. Учиться, общаться, держаться на поверхности и не быть объектом для насмешек. Но чужой голос в голове? Чем он, блядь, может ему помочь? Это что-то новое. Это что-то предвещающее шизу, не меньше. В роду шизофреников не было, вроде бы. Были и пьяницы, и наемные убийцы, но страдающих шизофренией – никогда. Видимо, он будет первым. Откуда этот голос – Мегуми также разбираться в данный момент не собирается. И он уверен, что уже знает ответ. Юджи с Нобарой о чем-то снова громко спорят, на несколько минут забыв о сидящем напротив них темноволосом друге. Вместе с проклятым голосом внутри, разъедающим его мозг и нервные клетки. — Какие мы бойкие, — опасно-ласково рычит голос внутри, вновь огнем отдаваясь в грудной клетке. — Посмотрим, как ты будешь разговаривать, когда окажешься один. В темноте. Мегуми сводит брови, яростно сжимая плотную ткань свободных брюк. Он уже открывает рот, сам не зная, для чего, как Юджи прерывает его: — Ребят, давайте пойдем готовиться. Прошу вас по-человечески, ублажьте мою душу. Хотя бы просто прогоним друг друга по билетам, ладно? — умоляюще тянет, смотря на Мегуми, вероятно, ища в глазах поддержки. Знал бы Юджи, насколько Мегуми сейчас сам нуждается в поддержке. — Ушлепок хочет пощекотать себе нервишки, — тихо рокочет внутри, срываясь на быстрый редкий смешок, — сходи с ними, ну же. Ты ведь так не хочешь оставаться наедине с собой, Мегуми, — шепчет завлекающе, провоцируя и словно лаская и щекоча внутренности. Хватит. И Мегуми с усилием глушит голос внутри. Пошел прочь. Так яростно, так старательно, чувствуя, как поджимаются мышцы живота и напрягается спина. На руках под рукавами свитера выступают вены, в которых бьется изо всех сил кровь, пытаясь выкачать, вытянуть из себя проклятый голос и блядский ядовитый смех, отравляющий организм, как самая опасная и редкая бактерия, подхваченная где-то в грязных Африканских странах. Мегуми соглашается в ту же секунду, кивая и вскакивая с места, хватая сумку. Закидывает ее на плечо, поправляя лямку. Чувствует себя чуть лучше, чуть терпимее. А голова, похоже, соображает более-менее ясно. Стремный ублюдок внутри молчит. Мегуми не хочет терять ни секунды. Он ловит взгляды друзей снизу – восторженный Юджи и равнодушный Нобары. А через несколько минут они втроем уже стремительно двигаются к выходу из столовой, попутно убирая за собой со стола пустую грязную посуду и благодаря сотрудников кафетерия. Юджи привычно закидывает руку на плечи друга, а у Мегуми на затылке снова угрожающе поднимаются короткие волоски, а мышцы спины напрягаются. И внутри снова вскипает иррациональное раздражение. Раньше Мегуми никогда не реагировал так на касания друга, поэтому, отмахиваясь от странных навязчивых мыслей, он позволяет руке Юджи лежать у себя на плечах прямо до входа в комнату короткостриженного. Мегуми отвлекается. Мегуми делает вид, что все окей. И у него почти получается. Час уходит на то, чтобы погрузиться в материал, всколыхнуть воспоминания о скучных лекциях, выудить оттуда пару-тройку крылатых выражений и разложить перед собой сотню белых листков, одолженных у старосты. Затем еще два часа требуются для того, чтобы Юджи научился выстраивать адекватную конструкцию для завтрашнего ответа на зачете. Нобара сладко дремлет на кровати друга, свернувшись калачиком и изредка дергая пальцами ног во сне. Юджи же настаивает на седьмом круге с билетами – Мегуми снова соглашается, лишь бы не уходить в свою темную комнату. Здесь хотя бы светло. Здесь хотя бы есть друзья. И он впервые действительно стремается оставаться один. Черт возьми. Мегуми тяжело дышит, ощущая мрачную усталость. Но, отдыхая в перерывах от повторения материала и закрывая глаза хотя бы на минуту, Мегуми встречает на подкорке прямой хищный взгляд двух пар красных глаз. И они ждут. Ждут, пока раздастся больной стон жертвы, бьющейся в агонии, чтобы сделать последний рывок и разорвать ее на куски, наслаждаясь сочным и нежным молодым мясом. Не желая сталкиваться с этим ужасом в данный момент, в компании его друзей, он разлепляет веки, возвращаясь в реальность, в которой каждый миг тянется, как предсмертный вздох в пустоте. В тот вечер голос больше не появляется. А Мегуми ни на минуту не расслабляется, потому что теперь он четко ощущает присутствие. Даже без голоса и движений в тенях. Чувствует и держит ухо востро. Словно та самая молодая косуля на поляне. И быть этой косулей Мегуми яростно отказывается, не смыкая глаз за всю эту длинную ночь.