Мой ласковый и нежный зверь

      После проливного дождя город окутал туман. На улице было холодно, зябко, а дождь прошёл тёплый. Асфальт был мокрым, в водосток стекала вода из обильных луж, а с подоконников, с приглушённым стуком, падали капли. Вдалеке слышна бурная жизнь мегаполиса, а в этом районе было тихо и мрачновато. Это место освещалось одним фонарным столбом и большой белой вывеской на фасаде здания, да полу перегоревшим прожектором от подъёмного крана. Напротив, кстати, не менее мрачно смотритрелись бетонные стены, уходящие ввысь. Отверстия для будущих окон заполняла чернота, что было схоже с норами диких животных. Стройка ограждалась синим и, достаточно, мятым забором с дырами в некоторых местах. Школьная детвора без проблем могла заниматься вандализмом, пока недостроенное сооружение пустовало без присмотра её же владельца.       Хлопнув стеклянной дверью и стуча начищенными до блеска туфлями, мужчина в смокинге выходит на пустую парковку рядом с офисом. Он остался допоздна на подработку, чтобы не бывать дома чаще, а приносить больше пользы — денег. Его телефон был 12 часов на авиарежиме, чтобы лишний раз он не отвлекался, выполнял ровно ту работу, что давал начальник.       Хван Ин Хо был самодостаточным, более чем, мог позволить себе вести роскошную жизнь, всё, чего душа пожелает, но отказался. Отказался от себя, отказался от прошлого, а теперь сводит концы с концами на среднеоплачиваемой работе, стараясь отмыть свои грязные деньги, да и репутацию тоже.       Закурив одну сигарету, пустыми глазами он смотрит на стройку, на холодный белый свет от подъёмного крана, и включает телефон. Куча сообщений из банков, транзакции, просто бесполезная реклама, и наконец, всего лишь одно сообщение, вместо привычных десяти или двадцати, как правило негативного характера. «Ты скоро? »       Время было позднее, ближе к одиннадцати. На парковке стояла только одна машина Ин Хо, в офисе остался лишь один администратор на ресепшене, все уже спали. Сообщение написанное минуту назад не вызывало никакого интереса, лишь, какую-то формальность. Хван ответил, докурил и решил ехать домой.

***

      Когда остров горел, пламя было видно даже за километры. Искры летели во всю, а Хван Ин Хо, печально смотрел назад, вслед угасающему огню надежды. Ки Хун умер, пожертвовал собой, а Ин Хо, как ему казалось, потерял единственного друга. Больше он старался не думать о Соне, точнее, о своих чувствах к нему, о том, что это могло бы быть больше, чем дружба. Сердце разрывалось, когда он смотрел в эти глаза, полные уверенности, но потухшие перед лицом смерти. Но также в них горело пламя, что и вокруг, в знак победы и торжества, над крахом системы игр.       Малышка 222-ой всё смиренно спала на руках чёрствого Ведущего, совершенно не догадываясь, что в мире существует добро, в лице спасителя Ки Хуна. Но даже под бездушной маской, в душе Хвана Ин Хо теплились чувства. Одинокая слеза проложила дорожку по щеке.       В ту же ночь он не спал, вторую, третью — не помнит сколько. Он не был близок с Ки Хуном, но вот его сердце, кажется, да. Каждый раз пропускало удар, когда взгляд героя падал на него, и так же разрывалось на части о мысли, что его больше нет. Кровать Ин Хо была пустой и мятой, но он всегда представлял, как 456 окажется рядом, поддержит и успокоит. Правда, становилось лишь хуже. Тогда в дело вступали снотворные или коньяк, так как виски уже приелось, сигареты, которые впоследствии оказывались в разных частях дома — всё это превращалось в зависимость, особенно от таблеток. Хван надеялся, что близок к смерти, ни сегодня, так завтра, увидит её, но она так и не наступала. Навещала его только температура, да повышенная утомляемость.       Он впал в депрессию, стал чаще напиваться спиртным, видя в бутылке единственное утешение. Его оставшиеся почка, уже не могла выносить запои хозяина.       Тогда, наполнив ванну, он собирался перерезать себе вены, но раздался звонок, в котором узналось, что Сон Ки Хун выжил.       Хван никогда не был так воодушевлён, нет, его словно охватил паралич от разряда тока. Острое лезвие выскочило из ладони, порезав её, но он ничего не ощутил, даже тогда, когда кровь начала стекать по пальцам. Долго сидел в ледяной воде, оставаясь неподвижным. Волнение, страх или смятение, смешанное с долгожданным утешением, но в буре эмоций, лицо было невозмутимо. Только отчётливо пульсировали жилки вен на его висках. Тело пустилось в озноб, глаза заморгали и из них полелись слёзы. Он заплакал, но одновременно с этим был свободнен. Смех печали и боли вырвался из груди, как нечто схожее с истерикой, и он откидывается назад, кладя голову на краешек ванны.       Через пару дней Хван поехал в больницу. Выяснилось: его привезли в критическом состоянии, на волоске от смерти, точнее, почти у неё в руках, но всё ещё сохраняющего своё сознание. Боролся ли он за эту жизнь, или пытался освободиться от мучений — неизвестно. Но всё же, Ки Хуна реанимировали, сделали всё возможное и оставили на долгий сон. Его привёз Хван Чжун Хо.       Невозможное оказалось возможным, и теперь, каждый вечер, в вазе стояли пышные букеты цветов. Все его кости были переломаны — операции, лечение — всё оплачивал Ин Хо, как только стал вопрос о содержании пациента. Он просил не разглашать своё имя, и каждый день, и вечер, сидел рядом с ним. Как только, видимо, его братец узнал о том, что у Ки Хуна появилось лицо, его обеспечивающие, посетители перестали приходить. Ни цветов, ни фруктов, ничего больше рядом не лежало, да и наврядли Сону это было нужно. В ответ на заботу братца, Ин Хо отдаёт ему ребёнка 222, уверенный в том, что тот справится с её воспитанием лучше, чем он сам.        Хван держал Ки Хуна за руку, будто его настоящий родственник или член семьи. Подобно верной собаке, он ночевал с ним, благо рассерженные медсёстры выгоняли его домой. Лицо Ки Хуна было бледным, даже отдавало синевой, что можно подумать, что это и есть труп, если бы не еле заметное движение груди. Ни одна ресница на его лице не дрогнула, запёкшиеся кровь, под перебинтованной головой, расползлась по вискам, а засохшие, бледные, треснувшие губы были приоткрыты. Вся щетина слиплась кровью, а пол лица было перекрыто кислородной маской. Весь он был перевязан проводами, будто бы насильно примотан к кровати. У него были сломаны все рёбра, позвоночник, череп и таз — был без костей, подобно медузе. Врачи прогнозировали инвалидность, но за ещё большую сумму, готовы, как тряпичную куклу, сшить полностью и поставить на ноги. У Хвана были деньги, и он их всех отдал.       Так, на протяжении двух лет, Ки Хуна ставили на ноги. Сначала собирали органы, потом мозг, Сон был весь изрезан и зашит, напоминал франкенштейна воплоти, как результат работы сумасшедшего гения. Для врачей он был, как задача по сборке автомобиля, не более чем как «материал для практики», ведь за это нечто полагались больше деньги.       Так, врачам удалось собрать Ки Хуна по частям, достать с того света, и только через пару месяцев, Сон открыл глаза. Всё так же не разлучный с кроватью и скальпелем врача, он лежал полностью исхудавший, совсем не похожий на себя. Его синие вены, вместе с костями, были видны сквозь бледную кожу. Хван снова взял его за руку, и услышал шуршание подушки. Его голова чуть повернулась в сторону Ин Хо, и очень тихо, еле разборчиво, он произнёс: — Ка Ён…       Нет, ты ошибся, я не Ка Ён. Твоя дочь не здесь, и навряд ли ей интересна твоя жизнь, как ты лежишь на этой кровати, полностью переделанный хирургами. Ты не представляешь, твой спаситель — твой ненавистник. Но только Хван взглянул на него, как тот вновь закрыл глаза. Пальцы в ладони Хвана расслабились, и Ки Хун вновь провалился в безмятежный сон.       Неумолимо, словно скоростной поезд из Сеула в Пусан, проносилось время перед Ин Хо. Прошёл ещё один год — и вот стукнул декабрь, когда Сона посадили на инвалидную коляску. Его выписали, но под строгим наблюдением врача. Ин Хо предупредили, что Сон будет терять память в первое время, будет бредить, даже, произносить нечленораздельную речь. Но Хвану было всё равно, всё равно каким будет Сон — он жив — это главное.       Первый же день оказался обременителен, но по сравнению с испытанием, длиной в 3 года, это сущие пустяки. Хван был ему сиделкой, кормил из ложечки, водил в туалет и укладывал спать, выходил с ним на прогулки, а по вечерам, прижимался к нему, будто бы пытался спрятаться от всей тяжести, рухнувшей на его плечи. Глаза Ки Хуна были стеклянные, осоловелые, совершенно ничего не выражающие. Он, подобно всем психически нездоровым людям, что-то несвязанно бормотал, уставившись в окно, за которым сияло морозное солнце, да пели птицы. — Прости, прости, меня, Ки Хун… Молю, ради всего святого, вспомни меня…       Заикался Хван, сидя у него в коленях, и опухшими от слёз глазами, печально шмыгал носом. Ки Хун, глупо улыбаясь, еле ощутимо касается макушки его головы, перебирая пряди волос, снова задавая тот же вопрос, который Хван устал слышать, от которого готов сорваться, от которого его душа вопила от боли: — Кто вы?       Тогда он пуще расходился в отчаянии. Он сам не знал, кто он теперь для него? Верный друг или заклятый враг? Ён Иль, номер 001, которому он отдал последний магазин с надеждой на спасение, или Ведущий, что перекрыл любые пути к этому спасению? Настоящие зло воплоти, или человек, заблудившийся в своих же убеждениях? Он вернул игрока 456, но не Сон Ки Хуна, друга, с которым он обещал выпить по стаканчику соджу. Тогда Хван, обиженный сам на себя, поднимался с пола, и устремляя усталый, озлобленный взгляд, язвительно произносил: — Твой худший кошмар, враг твой.       Ки Хун только усмехался, нежно улыбнувшись, и гладя Ин Хо по щеке, что оставался в полусогнутом состоянии, на ровне с Соном. Ухватившись за пясть, дёргал на себя, лихорадочно целуя и чувствуя, что всё безнадёжно и поезд движется в тупик. А герой Сон Ки Хун из Санмундона лишь внешне похож на любовь бездушного зверя Ин Хо.       Но золотые дни рухнули ближе к весне, когда в один из этих дней, Сон Ки Хун всё вспомнил. Тогда, как не в чём не бывало, утратив надежду в лучшее, Хван вернулся домой. Как за это время, окрепший и набравший массу Ки Хун, с криком и ножом в руках накинулся на него. Завязалась драка, в которой же, вышел победителем Ин Хо. Ядовито шипя и выплёскивая ругательства в адрес Хвана, он ещё предпринимал попытки его ударить, но всё оказывалось тщетно. Ко всему прочему, ему выписали костыли, на которых Сон передвигался еле-еле. Тут же, этим костылём, Хван получил несколько раз по голове, и по лицу, что уже лиловый синяк расплывался по глазу.       Спустя продолжительную истерику, обессиленный Сон сел на диван, устало прикрывая глаза, Ин Хо же, дал ему чая, в котором была подмешана валерьянка.       Наверно, дня три Ки Хун выплёскивал свой гнев, накопившийся за это время. Хван пытался объяснить, что не собирался его убивать, наоборот, вы́ходил, поднял на ноги и спустил половину своего состояния на его реабилитацию. Но озлобленный Сон не желал слушать, может, даже из-за осознания своего положения, становился агрессивнее. Но уже на стадии принятия, где были одни слёзы и апатия, Сон нарочито не замечал присутствие Ин Хо в доме, игнорировал, и с таким же пустым и равнодушным взглядом переключал программы по телевизору. Когда же настал момент пойти и опорожнить мочевой пузырь, Ин Хо собирался помочь ему дойти, но Ки Хун же, ударив его по руке, дохромал сам. Позже из ванной послышался грохот — он упал, благо, успев ухватиться за косяк двери и приземлившись на бок.       Сон Ки Хун смирился с постоянными нахождением Ведущего у себя под боком. Выслушав множество оправданий и всю историю О Ён Иля, или же, как выяснилось, Хвана Ин Хо, он частично смягчился. Но всё же Ки Хуну был чужд нынешний Ён Иль, он старался избегать его, но выглядело это очень нелепо. Даже пробовал сбежать из его дома, но Хван, возвращаясь с пакетами продуктов, застал сидящего Сона на лестничной клетке, оперевшись о костыль — снова упал.       За ужином он смотрел куда-то в пол, а когда дело дошло до соджу на двоих (как и планировал Хван), языки развязались. Разговор по душам, но если бы был сторонний слушатель, навряд ли он бы выдержал этот бред, что они говорили. Речь становилась запутанной, подобно заевшим пластинкам, слова повторяли друг друга, а физиономии лиц выглядели так, будто скульптор неудачно слепил восковую фигуру. Впервые за долгое время, безжизненное лицо Сон Ки Хуна, приобрело живой оттенок. Он также неловко улыбался Хвану в ответ, а веки были полузакрыты.       Ин Хо долго думал над тем, привязался ли он Ки Хуну, или это всё дружба? На самом деле, всё пошло к чёрту сразу же, когда они пошли в постель. Каждый отвернулся и перевернулся на свой край, как и всегда, пока на Ин Хо не накатил жар. Голову вскружило, мозги расплавились, а спина Сона показалась привлекательной.       Это был их первый раз. Ни Ин Хо, ни Ки Хун, не были в отношениях с мужчинами, но в эту же ночь, попробовали. Это было грубо, власто, головокружительно, и Хван однозначно для себя вынес вердикт, что влюбился в игрока 456. Долгое отсутствие секса дало о себе знать, так что всё закончилось быстро. Ин Хо ещё долго не мог отвязаться от Ки Хуна, новые поцелуи приходились хаотично, затрагивали каждый участок тела. Настолько пылко и жадно хотел он его.       Сон был горячий, его уши были красными, а глаза сверкали как никогда ранее. Губы пухлые, малинового оттенка, а голос хриплый и посаженый. От него веяло спиртным, но Хван только сильнее пьянел от его сверхчувствительности.       На утро, Ин Хо проснулся один, а позже последовали объяснения: отсутствие ласк, всё было сделано по пьяни, голова была не на месте, и оба они переживают не самые счастливые периоды в жизни. Это задело Ин Хо, но он лишь кивнул головой, чувствуя, как лжёт сам себе…       Это была переломная точка. Хван решает покинуть навсегда Южную Корею, оставить всё в прошлом. Он судорожно собирает вещи в чемодан, бегает по дому, пока Сон, опустив голову, не роняет ни слова. Он собрался лететь в Лос Анджелес, и не сказав ничего, хлопнул дверью, оставив, как ему казалось, проблемы позади. Проходит день или два, как в дверь кто-то стучится. Кое-как, стоящий на ногах, сгорбившись, с большой сумкой на плече, к нему приехал Ки Хун. Прямо на пороге, Хван затягивает его в поцелуй, скидывает сумку, и дверь с грохотом закрывается. Сон прижимает мужчину к стене и эта встреча завершается постелью.       На следующий день, Хван снимает машину, и они едут к дочери Ки Хуна. Ин Хо наблюдает за долгожданной встречей из машины. Видит слёзы, поцелуи, крепкие объятия — настоящую радость, воссоединения дочери с отцом. На час или больше Ки Хун скрывается за дверьми родного дома дочурки, и к вечеру, с лёгкой улыбкой на лице, возвращается в машину…

***

      Проезжая по пустой трассе, вновь пошёл дождь. Дворники не прекращая работали, а Хван лишь повышал скорость, вода летела в разные стороны. Он знал, никто его дома не ждёт, но почему-то так торопился увидеть его. Одинокие улицы, без единого человека, только если какая-нибудь пьянь шаталась в стороне. Громадные высотки выглядели угрожающе, даже несмотря на разноцветную подсветку, подобно горам, бездушно возвышались над тротуарами. На что же готов Хван, открывая своё сердце? Это никогда не было так легко, влюбиться вновь. Приходится прятать свои шрамы, если обнимаешь этого человека. Но всё же, влюбиться вновь, так нелегко… Он быстро дошёл до квартиры, достал ключи, зашёл. — Я дома. Из соседней комнаты выходит Сон Ки Хун, всё такой же, кажется, недовольный и холодный. Улыбка редко навещала его исхудалое лицо, только: когда видел дочь, и когда напивался в хлам. Но не разу он не дрогнул, не шелохнулся навстречу, когда видел Хвана. Ничто в нём не говорило о взаимности… Зачем же ты тогда живёшь со мной? Зачем по вечерам занимаешься сексом? Зачем делаешь вид, будто у нас всё хорошо? Почему ничего не просишь? Почему выставляешь меня крайним? Ин Хо знал ответ. Он виноват… — Ты что-то долго. — Знаю. На работе задержали. Ки Хун закатил глаза и собирался вернуться обратно в комнату, как… — Ки Хун, почему ты так со мной? Сон сначала постарался сделать вид, что ничего не понял, или не услышал, но увидев серьёзный, и даже опечаленный взгляд Ин Хо, понял, что от очередного и бесполезного разговора не убежать. — Потому что я ненавижу тебя. — Что я сделал не так? Я спас тебя, вылечил, поставил на ноги. Каждые выходные вожу к дочери. Работу нашёл, чтобы зарабатывать деньги за труд и обеспечивать нас двоих, скажи… Почему я должен получать в ответ только твоё презрение? — Потому что ты истребил миллионы невинных людей, Ин Хо. Я не собираюсь прощать тебя за убийство моих друзей, и за то, что ты оставил меня здесь. Я не нуждался в твоей помощи и не был благодарен за выздоровление. Даже сейчас, всё, что ты делаешь, не имеет значения. Для чего? Для чего ты пытаешься пересленуть страницу, почему хочешь забыть весь этот ужас, который ты поддерживал? Зачем ты любишь меня? Это так омерзительно, осознавать, что человек… Такой, как ты… Ки Хун уходит в другую комнату, не договорив последние слова, явно переполненный своими эмоциями. А Хван, бросив сумку, быстро раздевается. Идёт следом за Соном и хлопает дверью. Он сдирает с себя одежду и толкает его на кровать. Тот даже не сопротивляется, спокойно следит за действиями Ин Хо. — Тогда уходи, ясно? Уходи, и позволь мне покончить с собой… Но ты лжёшь мне, Ки Хун. Тогда зачем ты остался? Зачем припёрся за мной в Лос Анджелес? Почему всё ещё живёшь рядом со мной? Хван снял штаны вместе с бельём Ки Хуна, он резко запрокидывает его ноги себе на плечи, и ещё вялым членом, пытается войти в него без смазки, с помощью слюны. — Я устал делать вид, что ничего не происходит, устал быть для для тебя идеальным… Я никогда им не стану, но я люблю тебя, понимаешь, люблю? Сон недовольно мычит, когда Хван втиснулся меж узких стенок. Он медленно стал двигаться вперёд. На глазах Сона навернулись слёзы. Как же он несчастен и за что всё это? Всё началось ещё с момента, когда некий Ён Иль вошёл в команду игрока 456. Сердце замирало при виде мужчины крепкого телосложения, с длинной чёлкой, прикрывающей лоб, и при виде больших тёплых рук. Ки Хун не был уверен в истине своих чувств, но рядом с Ён Илем он нервничал, но всё никак не сводил взгляд. Ладони потели, а во рту отдавало металлическим привкусом, от прокушенной губы. Но женатый мужчина не мог быть с ним ближе, при всём желании 456, но он искренне верил, что между ними может быть настоящая дружба, или доверие. Пока всё не разбилось на осколки, словно стекло. Как только маска с лица спала, Сон ощутил очередное предательство. Злоба, ненависть, обида, всё горело в нём. Лишь одно движение лезвием по шее Ведущего, и он избавиться от боли, разрывающей сердце, но, оставил и забыл. Закрыл глаза, ведь доверчивостью и добротой часто пользовались, Сон был открыт для всех, и все так же топтали его в угоду себе — это он виноват, что так близко подпустил к себе. Но даже несмотря на противоречивые чувства, Сона до безумия раздражало, нет, разрывало на части от мысли, что он всё равно любит… — Ки Хун, посмотри на меня, пожалуйста, посмотри. Стонал Ин Хо, грубо толкаясь внутрь, задевая головкой простату. Ки Хун плачет, но не от боли, не от твёрдого члена, что приятно задевал простату, нет. Несправедливость. Настоящая несправедливость. Если игры на острове случилось остановить путём нравственного поступка, то здесь… Злодей этой игры — он сам. Наверно, он виноват, что любит, но ведь, он больше никого не хочет видеть, кроме него. Он никогда не простит ему миллионы смертей — никогда, но вот предательство… Уже. И это безумно злило — хотелось кричать, топать ногами, и ещё раз хорошенько вмазать кулаком по лицу Ён Иля, но он лишь, шмыгая носом, отвечал на сладостный поцелуй. — Пожалуйста, скажи мне, что ты испытываешь, я хочу быть рядом, хочу помочь тебе, позволь, дай шанс… Задыхался Хван. Он был близок, ещё пару толчков, и он кончит в него. Ки Хун чувствовал приближающуюся разрядку, обвёл руками большую спину, вцепился ногтями в гладкую кожу. Он стиснул зубы до скрипа. Обхватил ногами Хвана, прижимая к себе ближе, требовательно целуя. Ин Хо слизывал влажные дорожки слёз, но те, всё так же продолжали скатываться. Сон содрогнулся, выгнулся на встречу, и протяжно простонав, кончил себе на живот. Следом, тёплая смерма брызнула внутрь, и Хван, чуть ли не теряя сознание, завалился на Сон Ки Хуна. Прошло пару минут, прежде чем Ин Хо вышел из него с влажным, хлюпающим звуком. Хван лёг поодаль от полностью расслабленного и уставшего Сона, показавшийся, на тот момент, таким хрупким и беззащитным. Сон пытался прийти в себя, продолжая смотреть в потолок, и переосмысливая все последние события в своей жизни, даже, годы, что он потратил в пустую — Что я испытываю?.. Я люблю тебя, Ён Иль, но и ненавижу. Я зависим от тебя, ты разрушил мою жизнь, но мне и некуда податься. Я остался один, как и ты. Ты предал меня, обманул, использовал как марионетку, а теперь пытаешься заговорить по-другому. Твердишь о какой-то любви, о преданности и благодарности? Нет, не этого-то я хотел… Ки Хун закрыл глаза, погружаясь в свои собственные раздумья, стараясь анализировать их отношения здраво. Но, это получалось слабо, точнее, совсем не получалось.