Герои второго плана

      Феликс идёт на поправку стремительно — Харви и Лерой действительно совершают чудо — но пару дней ему велят провести в лазарете под их чутким присмотром. У студентов внеплановые каникулы: почти все феи в Королевской лечебнице, а половина специалистов — ранены, поэтому Хёнджин целые дни проводит с Феликсом: перенимает на себя его боль, таскает шоколадки от Джисона и просто не даёт юноше заскучать.       На третий день Хёнджин сидит рядом с Феликсом на кушетке и аккуратно водит по его спине ладонью. Рана надёжно обработана и перебинтована, жутких красных пятен больше нет, а всю боль он утянул на себя около получаса назад. Феликсу всё ещё запрещают много двигаться и лишний раз напрягать позвоночник, поэтому он смиренно лежит, пока Хёнджин пытается сгладить его тоску — во всех смыслах слова.       До чего же приятно снова ощущать прохладное мятное спокойствие. Как приятно видеть Феликса, млеющего от прикосновений, а не трясущегося от страха.       Когда открывается дверь, Хёнджин ожидает увидеть профессора Харви или Терру — вот-вот подойдёт время очередного осмотра — однако поднимает взгляд и сталкивается с ледяным спокойствием. Он чувствовал его всего раз, но забыть это ощущение невозможно, настолько оно резкое. Прямо перед ним мнимый кузен и очень близкий друг Феликса — Минхо. А рядом, что любопытно, бурлящий какой-то ядрёной смесью Джисон. С подозрительно зардевшимися щеками.       Едва Хёнджин открывает рот, чтобы задать вопрос, как Джисон расплывается в своей фирменной широкой улыбке и летит вперёд на всех парах:       — Феликс! — восклицает он, будто не навещал друга накануне. — Ну как ты, солнышко?       Хёнджин едва заметно усмехается, но место уступает и отходит в сторону, пока Джисон, напрочь игнорируя соседа, треплет Феликса по голове и щебечет ему о своих переживаниях. Блондин отвечает, а потом переводит радостный взгляд на Минхо — кузен-кошатник тоже не сдерживается: карие омуты легко топят ледяную глыбу и вызывают тёплую ответную улыбку.       Бурные приветствия длятся несколько минут, а потом Минхо что-то тихо говорит Феликсу и обращает всё своё внимание на Хёнджина:       — Пойдём поговорим, — напрямую произносит он.       Ничего плохого и пугающего в его эмоциях Хёнджин не чувствует — всё то же спокойствие. Собеседование на роль парня Хван прошёл ещё в прошлом семестре: вряд ли его будут снова проверять на блохастость. Куда вероятнее, что Минхо волнуется за Феликса и хочет обсудить что-то, связанное с ним.       Получив лёгкий напутствующий кивок от Феликса, он послушно выходит за Минхо из лазарета. Они бредут в сторону парка несколько минут, прежде чем Хёнджин нарушает тишину:       — Так о чём ты хотел поговорить?       — Хотел сказать спасибо за заботу о Феликсе, — отвечает Минхо. — Он говорил мне, что ты постоянно перетягиваешь на себя боль с его спины, хотя он сопротивляется, — Минхо ухмыляется, но почти сразу же снова становится серьёзным. — И за то, что помог ему во время операции. Не всякий эмпат согласился бы на такое.       Между ними снова повисает пауза, но Хёнджин чувствует, что это не всё: внутри Минхо клокочет что-то ещё, что он хочет высказать, поэтому Хван молчит, давая ему возможность.       — Да и в целом… — продолжает Минхо спустя минуту. — Я очень беспокоился, когда отец засунул его сюда. Ты ведь понимаешь, что это совсем не его сфера.       — Понимаю, — Хёнджин кивает.       — Я рад, что Феликс нашёл здесь тебя и Джисона. Для него очень важно иметь друзей там, где он находится. И даже когда начала происходить вся эта чертовщина с ведьмами крови, — Минхо морщится, — меня немного успокаивало, что вы за ним присматриваете.       Некоторое время они бредут вдоль пруда. Хёнджину немного неловко: он хорошо знает, насколько Минхо дорог Феликс, и не совсем понимает, как отреагировать на его благодарность — такого разговора он точно не ожидал. Да и вся эта история с лазаретом… Хёнджин по-прежнему не может избавиться от мысли, что отчасти виноват в ранении Феликса.

      Феликс, 13:53:

      куда вы пропали?

      Минхо тебя не съел?

      Хёнджин усмехается и, заверив Феликса в своей живучести, возвращает внимание к Минхо.       — Нас потеряли.       Минхо хмыкает, и они разворачиваются, чтобы двинуться в сторону лазарета.       — Пожалуй, это всё, что я хотел сказать, — резюмирует Минхо.       Окончательно убедившись, что никакая кара ему не грозит, Хёнджин улыбается и шутит:       — Я могу считать это благословением от кузена?       Несмотря на ухмылку, отвечает Минхо вполне серьёзно:       — Тебе оно не нужно. Но если хочешь — да, можешь. А что насчёт меня? — он переводит взор на Хёнджина, и эмпатия вдруг улавливает щекочущую хитринку — слишком внезапную: такое учуешь скорее от Джисона, чем от ледяного кузена Феликса.       — А что насчёт тебя? — Хёнджин, как всегда, не понимает намёки с первой попытки.       — Дашь мне своё благословение? — Минхо щурится довольным котом. — Минут десять назад я предложил твоему другу встречаться, но он ещё не успел дать мне ответ. Ты ведь почуял что-то неладное, не так ли?       Хёнджин вспоминает эмоциональный взрыв, которым бурлил Джисон, появившись в лазарете, а перед глазами снова стоит эта невиданная редкость — сосед-балабол с подрумянившимися щеками.              — Это многое объясняет, — фыркает он. — Получается, будем дружить семьями?       — Получается, что так.       Минхо даже не сомневается в согласии Джисона — ледяное спокойствие кричит об этом.       — Ты сказал ему, что Феликс на самом деле тебе не родственник? — интересуется Хёнджин, когда до лазарета остаётся совсем немного.       — Придётся сказать, когда согласится, — Минхо пожимает плечами. — Если честно, я сильно удивился, когда узнал, что Феликс представляет меня людям как кузена. Это была наша с ним локальная шутка. Мне и в голову не приходило, что он вынес её в массы, — ухмыльнувшись, Минхо толкает дверь и заходит в лазарет.       Хёнджин послушно следует за ним, не без удовольствия отмечая, как вспыхивает эмоциями Джисон, едва видит их. Во взгляде соседа читается «Не смей рыться в моей голове, Хван!», но Хёнджин всё ещё не виноват в том, что Джисон слишком сильно пропускает эмоции через себя. Слона в комнате легче не заметить, чем этот эмоциональный взрыв.       А мятное спокойствие Феликса тем временем разбавляется чем-то задорным и снова отдаёт привкусом мятного леденца — по всей видимости, с ним Джисон новостями поделился и тоже получил благословение.

***

      Когда через несколько дней Феликса отпускают из лазарета, он сразу же тащит Хёнджина к заброшенному Восточному крылу.       — Запреты Розалинды ведь больше не действуют, помнишь? — аргументирует Феликс, схватив Хёнджина за руку и на всех парах мчась по направлению к зданию.       Хёнджин пытается спорить. На улице холодно, зима всё ближе, а Феликс укутал свой ослабленный организм в одно только тонкое пальто и шарф, не внушающий никакого доверия. Его маленькие ладони всё такие же горячие, эмоции бурлят воодушевлением, а глаза блестят от лихорадочного предвкушения, но Хёнджин не может подавить своё беспокойство: как бы всё это не обернулось горячим лбом и лихорадкой в прямом смысле слова.       Феликс непреклонен. На крышу Восточного крыла он вылетает пулей и, задрав голову, вдыхает полной грудью, будто только что вырвался из клетки.       Может, так он это и ощущает.       — Я так хотел снова сюда прийти, — счастливо улыбаясь, признаётся он. Феликс подходит к ограждению и, уперевшись в него локтями, кладёт подбородок в ладони. Карие омуты сверкают сотнями звёзд, пока он смотрит на раскинувшийся впереди лес и серое небо.       Хёнджин умеет находить красоту в каждом пейзаже. В пасмурном предзимнем дне действительно есть своё прохладное очарование: ему нравится и шум, который издают кроны деревьев, и свежий воздух, врывающийся в лёгкие. Но основная красота сейчас тут, в метре от него — его белокурые волосы бешено мечутся от порывов ветра, и, даже со смешком отплёвываясь от прядей, Феликс очарователен до невозможности. Веснушчатые щёки стремительно розовеют от холода.       — Снова хочешь угодить в лазарет, да? — Хёнджин поправляет шарф — совсем тонкий! — чтобы прикрыть аккуратную шею, после чего стягивает у Феликса с запястья резинку для волос. — Сам же всегда ворчишь, что волосы путаются от ветра, — он аккуратно собирает светлые пряди и завязывает в кривой хвостик на затылке.       — Я просто люблю, когда ты меня расчёсываешь, — игриво мурчит Феликс, расплываясь от прикосновений к волосам.       — Для этого не обязательно было лезть сюда, — замечает Хёнджин и пристраивается рядом. — Почему тебе так захотелось на крышу?       — Я же говорил, что люблю символизм мест и вещей, помнишь? — подсказывает Феликс. — Когда мы были тут в последний раз, это было… довольно безрадостно. А такое место хочется ассоциировать с чем-то хорошим. Например, с поражением кровавых ведьм и моей выпиской, — он широко улыбается. — Даже не верится, что всё наконец-то кончилось.       Несмотря на всё своё волнение, бурлящей мятной радостью Хёнджин просто упивается — и поэтому тут же улавливает ноту чего-то тоскливого, скользнувшего к Феликсу в эмоции. Какая-то мрачная мысль, мимолётная, но достаточная, чтобы огорчить его сияющие впечатления. Всего мгновение — но он чувствует. И не может закрыть на это глаза.       Его безумно пугает, что Феликс может снова утратить свою радость.       — Что тебя беспокоит? — мягко спрашивает Хёнджин, аккуратно перехватив маленькую ладонь и переплетя их пальцы в замочек. А Феликс и не пытается скрываться:       — Война закончилась, — говорит он, — и я подумал, что учебный год тоже скоро закончится. Осталось всего полгода, и… Вы с Джисоном ведь в этом году завершите обучение в Алфее, так? — он печально улыбается, глядя на их скреплённые ладони. — Не знаю, как я ещё год продержусь без вас. Мы редко виделись в этом семестре из-за распорядков Розалинды, но мысль о том, что вы где-то поблизости, немного утешала.       — Тебе ведь не обязательно оставаться в Алфее, Феликс, — замечает Хёнджин. — Отец предлагал тебе вернуться в Академию, забыл? Воспользуйся этим предложением сейчас.       — У предложения вышел срок годности, — фыркает Феликс. — Оно было действительно только тогда, когда над Алфеей висела смертельная опасность. А теперь, когда всё улеглось, оно аннулировано. Тем более я лично доказал папе, что он был прав: я действительно научился обороняться.       — Но и мучиться в Алфее ещё год, если ты не собираешься быть солдатом, бессмысленно. А ты не собираешься, — настаивает Хёнджин. — Поговори. Что ты теряешь? Приобретённых навыков тебе хватит. Неужели твой отец такой упрямый? — слова срываются быстрее, чем Хёнджин их обдумывает. Говорить плохо о семье Феликса он не хотел, но как ещё можно объяснить такое стремление мучить своего сына?       — Мне бы не хотелось, чтобы ты так о нём думал, — Феликс ласково улыбается. Он немного разворачивается, встаёт напротив Хёнджина и обхватывает руками его поясницу. — Не подумай, что у нас с папой плохие отношения или вроде того. Он очень любит меня и беспокоится. Как и ты. На самом деле, если бы я проявил чуть больше характера, я бы изначально отстоял свой отказ учиться здесь, — Феликс хихикает. — Но моей силы воли хватило лишь на то, чтобы настоять на возвращении в Академию после Алфеи. В конце концов, если бы не папино решение, мы бы и не встретились, так? — Феликс улыбается как-то уж совсем болезненно сладко и оставляет губами тёплый след на щеке.       — Хочешь, я проявлю характер за тебя? — предлагает Хёнджин, слегка разомлевший от такого Феликса. — Поругаюсь с твоим папой и уговорю его отпустить тебя в Академию?       Феликс несколько секунд смотрит на него со смешинкой в глазах, а на его лице читается что-то вроде «Ты настоящий рыцарь», но потом вдруг щурится и спрашивает:              — А если серьёзно — ты бы хотел? — и его эмоции тихо и робко звенят.       — Поругаться с твоим папой? — неловко улыбается Хёнджин. Разумеется, он не понимает с первого раза.       — Познакомиться, Хёнджин! — Феликс со смешком шлёпает его по плечу. — Не поругаться, а познакомиться. С моей семьёй. Хотел бы? — к последнему слову Феликс снова серьёзнеет и смотрит пристально-пристально.       Хёнджин на пару секунд теряется: такого предложения он не ожидал.       — Как твой парень?       — Ну конечно.       У Феликса, кроме родителей, две сестры — Хёнджин знает, что он очень любит всех четверых. Семья — та тема, при обсуждении которой у Феликса в глазах блестят звёзды. Хочет ли Хёнджин познакомиться с людьми, которые воспитали Феликса таким?       — Хотел бы, — искренне говорит он.       — Отлично, — Феликс хитро улыбается. — Они приедут на выходных.       — Опять придётся идти в Блэкбридж на собеседование? — фыркает Хёнджин, вспоминая предыдущий подобный опыт — свою первую встречу с Минхо. Как же он тогда нервничал! А ведь Минхо Феликсу даже не родственник, просто близкий друг. Как же он будет переживать теперь? Как создать хорошее впечатление о себе?       — Ты уже прошёл все семейные собеседования заочно. Всё будет хорошо, — Феликс приподнимается на носочки и снова клюёт его в щёку. Когда вздёрнутый нос тычется в шею, Хёнджин чувствует укол прохлады.       — Феликс, ты мёрзнешь, — говорит он. — Пошли уже обратно в Алфею. Ты только-только вышел из лазарета.       — Только если ты расчешешь мне волосы, — выставляет он ультиматум.       — Конечно, — Хёнджин облегчённо улыбается. — И напою тебя какао.       — Хорошо.       Однако с места Феликс не двигается, пытливо всматриваясь Хёнджину в глаза. В чужих эмоциях — тихо зудящее нетерпение и щекочущая хитринка, а чужие руки продолжают уверенно лежать на его пояснице. Феликс чего-то ждёт — Хёнджин даже догадывается, чего — но тоже не может перестать любоваться. Знал бы он ещё неделю назад, что всё обернётся так: война закончится, кровавые ведьмы будут повержены, Алфея снова будет в безопасности, а Феликс — игрив и спокоен. Всё так хорошо, будто он в самом счастливом сне.       Хёнджин почти не надеялся на такое. И он очень счастлив, что всё вышло именно так.       Он глупо улыбается, разглядывая любимые созвездия у Феликса на щеках, и тот, в конце концов, не выдерживает — притворно хмурится и требует:       — Ну поцелуй ты меня уже. Никуда без поцелуя не пойду!       Хёнджин всё готов отдать, чтобы Феликс никогда больше не хмурился по-настоящему — только притворно, требуя тактильностей. Конечно же, он его целует, и холодный ветер вокруг уже становится не таким важным, пока горячие ладони ласково гладят шею, а тёплые губы поддаются его губам.       Феликс трётся кончиком носа о его нос и улыбается:       — Переночуешь у меня? Не хочу тебя отпускать.       — Люк снова уехал? — ответная улыбка тоже рвётся наружу.       — До начала занятий, — от игристого вина в эмоциях Феликса Хёнджин натурально пьянеет. — Можешь жить у нас всё это время. Или Джисон тебя не отпустит так надолго?       Хёнджин вспоминает свои отношения с Джисоном в последние пару дней и не может сдержать смех.       — Он будет счастлив, если я уберусь подальше, — щёки болят от усмешки. — Жутко бесится, что я издеваюсь над ним. Почему-то Джисону не нравятся мои шутки о его отношениях с Минхо.       — Хван Хёнджин, неужели ты в самом деле подтруниваешь над другом за то, что он влюбился? — Феликс изображает строгое лицо, наигранно хмуря брови.       — Это моя месть. Он вёл себя ужасно, когда я познакомился с тобой.       В игривость Феликса прокрадывается мягкий интерес, и Хёнджин понимает, что юноша заставит его пересказать каждую позорную шутку Джисона. Кажется, ему предстоит вечер с перманентно покрасневшими ушами.

***

      Противная трель будильника пробивается сквозь сон, заставляя Хёнджина вздрогнуть от неожиданности. Он сонно промаргивается и пытается понять, с какой стороны звук — дезориентация ужасная: возможно, третий фильм был всё-таки лишним. Под боком недовольно мычит и ёрзает Феликс.       — Выруби, — хрипло тянет он.       Реальность прогружается с задержкой в несколько секунд: глаза никак не хотят расклеиваться, а голова ну совсем не соображает. В конце концов Феликс закидывает руку куда-то Хёнджину за спину, наощупь исследует тумбочку, а ещё через две секунды будильник всё-таки затыкается. Ладонь Феликса опускается Хёнджину на спину, а вздёрнутый нос аккуратно тычется меж ключицами.       — Не хочу вставать, — скулит Феликс. — Я так сладко спал.       — Угу, — согласно мычит Хёнджин в ответ, прижимая блондина ещё ближе к себе. Так тепло и мягко. Он бы лежал так вечность.       — Может, ну его, это собрание? — предлагает Феликс. — Полежим ещё часик.       Идея ужасно заманчивая. Если прогулять завтрак и собрание, то можно спать ещё миллион времени, но всё же…       — Не стоит, Феликс, — нехотя признаёт Хёнджин. — Не будем огорчать Даулинг.       Феликс недовольно бормочет что-то ему в ключицу. Его эмоции ещё слабы из-за сонливости, но кисловатый привкус сожаления с каждой секундой становится всё более сильным.       — Не хочу, чтобы ты уходил, — наконец, признаётся Феликс, сжимая Хёнджина в объятиях ещё крепче. — Оставайся жить здесь.       — У тебя уже есть сосед, Люк — помнишь? — шутливо хмыкает Хёнджин, ласково трепля светлую макушку.       — Отселим его к Джисону.       Они нежатся в постели ещё минут семь. Вдвоём на одноместной кровати тесновато, но Хёнджин быстро привык к тому, что Феликс всегда под боком — маленький, тёплый комок мятного спокойствия и радости. И — чего скрывать? — Хвану и самому немного грустно: было невыносимо приятно просыпаться и видеть перед собой россыпь веснушек каждое утро.       Как и проводить с Феликсом целые дни напролёт. Всё время их незапланированных каникул они смотрели фильмы, спали до обеда, гуляли у пруда и много-много целовались. Пару раз они вытащили Джисона в Блэкбридж, и Хёнджин в качестве извинения за свои неуместные шутки купил ему чизкейк в тройном размере. Два раза они забирались на крышу Восточного крыла — Хёнджин проследил, чтобы Феликс оделся теплее — а в один из дней даже совершили вылазку к Озеру Дриад. Хёнджин не может сдержать улыбку: их каникулы получились великолепными.       Второй будильник разрушает идиллию окончательно. Двумя сонными мухами они ползут в ванную комнату: пока Феликс вяло чистит зубы, Хёнджин расчёсывает гнёздышко на его белокурой голове, потом они меняются местами.       Вся эта рутина так греет и успокаивает Хёнджина, что он чувствует себя самым умиротворённым человеком в Алфее. Наверное, эти несколько солнечных дней — плата за пережитые ужасы. Ему действительно жаль снова разъезжаться по разным комнатам.       И ему точно будет жаль оставлять Феликса в Алфее одного.

***

      На собрании Хёнджин очень старается слушать Даулинг, но чужие эмоции мешают сосредоточиться, а эмпат даже не пытается ставить блоки. Ему безумно нравится ощущать умиротворение, спокойствие и радость, которыми наполнен Главный Холл. Алфея давно — кажется, вечность — не испытывала настолько положительных эмоций. Алфея стала нормальной — такой, какой он её и любил. Хёнджин никак не может убрать широкую улыбку с лица.       Даулинг тоже сияет: и снаружи, и внутри. Она улыбается, говоря о том, что трудные времена позади; она излучает из себя радость, переливающуюся лесным ручейком.       А рядом — Феликс и Джисон. Живые, бурлящие позитивом и надеждами на лучшее. Джисон, правда, не упускает случая поворчать, когда Даулинг напоминает о запрете алкоголя, но все студенты щекочуще хитро усмехаются. Хёнджин почти уверен, что на ближайшей же неделе состоится грандиозная вечеринка в Восточном крыле — в честь освобождения от тирании и победы над кровавыми ведьмами.       Интересно, Джисон и Феликс снова потащат его туда?       Улыбка так и держится на его лице весь день. Когда Хёнджин в обнимку с умывальными принадлежностями заходит в комнату, Джисон, хрустящий чипсами прямо в кровати, поворачивает голову и усмехается, глядя на его довольное лицо.       — Что это за возвращение блудного сына? — язвит он. — Вспомнил, что у тебя есть своя комната и сосед? Или Феликс наконец-то заметил твою маниакальную склонность к ранним подъёмам и выгнал?       — Соскучился? — фыркает Хёнджин. В груди расплывается тепло. Дни, проведённые с Феликсом, были чудесны, но Хан — всё ещё его близкий друг и лучший в мире сосед-балабол. И Хёнджин искренне рад снова попререкаться с этой занозой.       — Конечно, — Джисон тоже не скрывает радость и улыбается по-человечески. — Но должен признать: спать до обеда, когда никто не пытается растолкать тебя к завтраку, было чудесно.       — О, так вот почему мы тебя ни на одном завтраке не видели.       Хёнджин ерошит другу волосы, прежде чем уйти в душевую — нужно разложить всё по местам.       Он осматривает небольшое помещение: все умывальные принадлежности Джисона скиданы на одну полку в хаотичном порядке, вода послушно бежит из-под крана, стоит его повернуть. Последний раз душ выходил из строя не одну неделю назад — это радует до смешного.       Джисон тоже приходит в себя.       Их жизнь снова становится нормальной.

***

      Постепенно они втягиваются в обычный учебный процесс. После спартанских условий, в которых держала их Розалинда, расписание, построенное Даулинг, кажется очень щадящим. Особенно для Феликса: у него медицинское освобождение от физических нагрузок до конца семестра, поэтому тренировки и спарринги он восторженно пропускает. Вся нагрузка Ли сводится к теоретическим занятиям, и каждую свободную минуту он прилипает к Хёнджину — навёрстывает упущенное.       Когда на выходные снова приезжает Минхо, субботу они проводят вчетвером, а в воскресенье мнимый кузен утягивает Джисона на свидание в Блэкбридж — Феликс тут же прибегает к Хёнджину в гости, чтобы побыть вдвоём. Приходит не один: в руках у него какой-то шуршащий пакет очень странной формы. Любимая мята переливается хитростью и задором — Феликс определённо что-то удумал. И это забавно, потому что у Хёнджина для него тоже есть маленький сюрприз.       Феликс немного теряется, когда Хёнджин сообщает ему об этом.       — Я хотел сделать тебе подарок просто так, — говорит он, неловко улыбаясь. — Но я, похоже, забыл о каком-то празднике, да? — предполагает юноша.       — Вовсе нет, — Хёнджин давит смешок. — Я тоже хочу подарить тебе кое-что просто так. Полагаю, у нас действительно какая-то особая связь. До вашей с Джисоном ментальной коммуникации мне, конечно, далеко, но всё же…       Хёнджин вытаскивает из тумбочки маленькую коробку, в которую упакована его находка.       — И кто же первый? — с искрящимися глазами спрашивает Феликс. — Давай ты? Пожалуйста.       Феликс действительно что-то задумал: какой-то план мешает ему подарить свой странный пакет первым. Хёнджин легко идёт на уступки:       — Конечно, — он подходит к Феликсу и мягко целует в лоб. — Увидел это вчера в магазине, пока вы с Джисоном и Минхо спорили про тот несчастный чизкейк.       Феликс с интересом принимает коробку из его рук, после чего с искренним удивлением спрашивает:       — Когда ты успел это купить, Хван Хёнджин? — он озадаченно хмурится. — Неужели пока мы ругались? И как ты протащил это в Алфею, что никто из нас троих это не заметил? — Феликс оглядывает коробку со всех сторон, словно прикидывает возможность спрятать её в кармане.       — Попросил Минхо купить, когда мы уйдём, — Хёнджин фыркает. — Он принёс мне это сегодня утром, когда зашёл за Джисоном.       — Хитро, — прищурившись, резюмирует блондин. — И я могу уже смотреть, что там?       — Конечно. Это ведь для тебя. Увидел его и понял, что он должен быть у тебя.       Феликс заинтересованно улыбается и аккуратно, с каким-то… благоговением? снимает крышку. Внутри лежит плюшевый кот с набитым животом, мягкими лапками и блестящими глазами. Феликс в ту же секунду вспыхивает восторгом и, повернув игрушку мордочкой к Хёнджину, спрашивает:       — Мы похожи?       — Поэтому и взял, — смеётся Хёнджин. — Он очень напомнил мне тебя. У него точно так же блестят глаза. А ты такой же мягкий, очень любишь котёнком сворачиваться в объятиях и мурчишь, когда чем-то доволен. Думаю, этот зверь подружится с твоими — с мишкой и цыплёнком, — Хёнджин чешет игрушечного кота меж ушками, а потом ласково зачёсывает растрёпанные пряди Феликсу за ухо. Тот доверчиво ластится к его ладони — действительно кот.       — Полагаю, мои кошачьи повадки — пагубное влияние Минхо, — хихикает Феликс. — Вот уж кто настоящий котяра. Моя очередь, — Феликс усаживает кота на тумбочку, после чего аккуратно берёт свой пакет. Хёнджин улавливает нотку волнения — к счастью, уже не того нервного и перчащего, как в начале семестра, а лёгкого, покалывающего.       Феликс некоторое время возится с пакетом и шуршит, лишь больше убеждая Хёнджина в том, что он не ошибся с игрушкой. А потом блондин достаёт небольшой цветочный горшок, в котором что-то растёт. Феликс осторожно передаёт растение Хёнджину в руки, и рецепторы улавливают запах. Знакомый, прохладный, успокаивающий.       — Это…       — Мята, — Феликс кивает и осторожно улыбается. — Ты говорил, что моё спокойствие отдаёт мятой. И что ты чувствуешь меня именно так. Я хотел подарить тебе это на твой выпуск из Алфеи. Ну, знаешь… чтобы ты мог дышать мятой и думать обо мне, — он вдруг мрачнеет и опускает взгляд. — А потом случилась Розалинда, ведьмы крови, и у меня расшаталась нервная система. Я уже говорил: мне было больно от того, что я не могу дать тебе покоя. И я подумал, что было бы неплохо подарить тебе что-то такое — что будет напоминать: покой существует. Ну и обо мне тоже будет напоминать.       Феликс нервно почёсывает ладони, пока Хёнджин осторожно дотрагивается до маленьких мягких листьев. От них действительно веет Феликсом — тем самым первым впечатлением, которым Хёнджина сразило почти год назад.       — Джисон жаловался, что ты несправедливо хорош в ботанике, — Феликс фыркает. — Я решил, что с уходом за ней ты справишься. И будешь поддерживать в ней жизнь так же, как поддерживал во мне все эти недели.       — Символизм вещей и мест, да? — Хёнджин мягко улыбается.       — Именно он, — Феликс улыбается в ответ. Красивый, взволнованный, с этими искрящимися карими глазами, которые всегда сверкают, когда он думает о чём-то дорогом.       Мята осторожно располагается рядом с котом на тумбочке, пока Хёнджин со всей нежностью целует Феликса, млеющего в его руках.       Феликс тычется носом ему в шею и бормочет:       — Это не всё, кстати. Я тут подумал и… В общем, я поговорю с отцом. И вернусь в Академию. Я не хочу терять лишний год в Алфее и тем более не хочу терять год, который могу провести с тобой в Магиксе.       Хёнджин улыбается, поглаживая Феликса по голове. Ему нравится уверенность юноши: тот даже не упоминает о возможных спорах с папой, просто говорит — вернусь.       У них впереди несколько месяцев в Алфее, потом — год в Магиксе, а потом — целая жизнь.