Тихий голос цветка

Их странное, безмолвное сотрудничество продолжалось. Аудитория для лекций стала для них нейтральной территорией, где царили формальности, а вот тихий зал редких книг превратился в негласную лабораторию, где их умы встречались, не произнося ни слова. Ханыль оставляла «намёки», а Юнги иногда, в ответ, ронял короткую реплику, точную и выверенную, как математическая формула. Это был танец двух интеллектов, движущихся в идеальном ритме. Однажды вечером Ханыль задержалась на факультете, чтобы закончить статью. В кабинете было душно, и ей вдруг захотелось проверить, не остался ли в зале редких книг тот самый сборник по сравнительному анализу поэтических метрик, который она упоминала на прошлой неделе. Мысль о том, что он, возможно, брал его, заставляла сердце биться чуть чаще. Подойдя к знакомой дубовой двери, она услышала за ней приглушенные голоса. Один был низким и ровным — Юнги. Другой — громким, напористым и знакомым. Профессор Ким. Ханыль замерла у двери, сердце уходя в пятки. ...постоянно вижу тебя здесь, Мин Юнги, — доносился голос завкафедрой. — И на парах у профессора Пак ты, кажется, стал проявлять нездоровую активность. Я слушаю лекции, профессор, — последовал спокойный ответ Юнги. Не просто слушаешь! Ты вступаешь в дискуссии, при всех! Я проверял твое дело — блестящие оценки по точным наукам. Перспективный студент. И вдруг ты тратишь время на... на эти гуманитарные бредни? — голос профессора Кима стал язвительным. Или тебя интересует не столько предмет, сколько молодая преподавательница? Ханыль вжалась в стену, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было именно то, чего она боялась. То, о чем шептались за ее спиной некоторые коллеги. Это неуместное предположение, профессор, — голос Юнги оставался стальным, но Ханыль, уже научившаяся улавливать малейшие его оттенки, услышала в нем холодную сталь. Неуместное? Послушай, парень, я тебя предупреждаю. Не связывайся с Пак Ханыль. Она долго здесь не задержится. У нее нет ни опыта, ни авторитета. Ее исследования — это пыль. Ты только запятнаешь свою репутацию. Лучше сосредоточься на физике. У тебя там великое будущее. Внутри у Ханыль все закипело от бессильной ярости. Она готова была распахнуть дверь и врезаться, но ноги будто приросли к полу. Последовала пауза. Такая тихая и напряженная, что Ханыль показалось, будто слышит, как бьется ее собственное сердце. Профессор Ким, — наконец произнес Юнги, и его голос прозвучал так тихо, что Ханыль едва разобрала слова, но каждый из них был отточен, как лезвие. — Мой интерес к корейской поэзии — это мое личное дело. Так же, как и мое уважение к профессору Пак, которое основано исключительно на ее глубоких академических знаниях. Ваши инсинуации оскорбительны как для нее, так и для меня. Что касается моего будущего... я сам в состоянии решать, какие знания являются для меня ценными. Ханыль прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Он... защищал ее. Холодно, вежливо, но беспощадно. Раздались тяжелые шаги. Хм! Смотри у меня, Юнги. Наивность — не преступление, но она дорого стоит. Дверь резко распахнулась, и профессор Ким, красный от злости, вышел в коридор. Он не заметил Ханыль, прижавшуюся к стене в тени. Она слышала, как его шаги затихли вдалеке. Она осталась стоять, дрожа как осиновый лист. Гнев, унижение, благодарность и какое-то новое, щемящее чувство к студенту, который только что встал на ее защиту, смешались в ней в клубок. Она не могла войти сейчас. Не могла смотреть ему в глаза. Слишком сырыми были ее эмоции. Она тихо повернулась и почти бегом побежала прочь, по темному коридору, в безопасность своего кабинета. Забравшись внутрь, она заперла дверь и прислонилась к ней, пытаясь отдышаться. Перед глазами стояло его спокойное, непоколебимое лицо, каким она представила его в тот момент. Он не кричал, не оправдывался. Он просто констатировал факты. И в своей безэмоциональной манере он вынес профессору Киму такой уничтожающий вердикт, какой не смог бы родиться даже в ее самом гневном монологе. «Мое уважение к профессору Пак... основано исключительно на ее глубоких академических знаниях». Эти слова горели в ее сознании, как раскаленный уголь. Они были правдой. Чистой, незамутненной правдой. И в этой правде была сила, которую она в себе не находила. Он видел в ней не молодую женщину, не неудачницу, не объект для сплетен. Он видел ученого. И своим молчаливым, железным уважением он дал ей нечто более ценное, чем любая похвала, — частичку того авторитета, которого ей так не хватало. В ту ночь Ханыль долго не могла уснуть. Она думала о стенах. О стенах, которые она пыталась разрушить, и о стенах, которые он возводил вокруг себя. И о том, что сегодня он на мгновение опустил свою собственную стену, чтобы защитить ее от чужого вторжения.