Enough Marking Through / Хватит обозначать границы

Оранжерея за корпусом факультета изящных искусств после десяти технически закрыта. Тилл перелезает через ворота в 21:58. Вопреки распространённому мнению, это вовсе не демонстративное «пошли вы» в сторону правил. Иногда Тиллу просто необходимо полежать среди цинний и камелий и притвориться, что остальной мир на время перестал существовать. Ночь тёплая, даже для августа, и где-то в кустах стрекочут сверчки. Тилл ложится на спину посреди цветочного поля, не обращая внимания на то, как неровность земли впивается в его позвоночник. Он сдерживает стон и позволяет лунному свету коснуться его закрытых век. Всё затихает. Кроме мыслей. Хёна только вчера объявила о шоукейсе, а вся команда уже ходит с таким видом, будто вернулась с войны. Она же лишь посмотрела на них и сказала, что первое место будет лучшим запоздалым подарком на её день рождения, который они могут сделать. Кинетика эмоции. Название, конечно, заманчивое, но возможности были ещё привлекательнее. Потому что декабрьский шоукейс — это не просто шоукейс, а то самое место, куда съезжаются скауты: директора резиденций, хореографы, представители фондов. Всё, о чём мечтает каждый танцор, стремящийся получить контракт. Perigee никогда не доходили до такого. Ни с Хёной во главе, которая сияет ярче любого магистра изящных искусств, и уж точно ни с таким номером — эмоциями, воплощёнными в движении. Именно об этом говорят на заседаниях по распределению грантов. Так что да, это было волнительно, и в то же время пугающе. Особенно учитывая, что тело Тилла до сих пор не простило ему чересчур многочисленные предательства. Но, пока что, он не позволяет себе паниковать. Это у него в плане на завтра. А сейчас — луна и ветреницы. И, возможно, тихий шорох от чьего-то движения. Тилл приоткрывает глаза. На дальнем краю поля кто-то прошёл через ворота: высокий, напевающий вполголоса в такт мягким шагам. В животе у Тилла неприятно сжимается. Он прищуривается. Иван. Судя по всему, Тилл подал недостаточно жалоб в высшие инстанции, ответственные за соблюдение режима. Он инстинктивно пригибается, ещё ниже прижимаясь к траве. Его колено задевает корень, и руки тотчас тянутся, чтобы закрыть рот. Будет синяк, но он не может позволить себе отвести взгляд от болвана, который только что перестал напевать. Первое, что Тилл замечает, на Иване нет его привычных наушников — вместо них вставлены беруши. Второе: тёмные волосы откинуты назад, будто он не раз запускал в них пальцы. Тилл вздрагивает. Ему кажется, что он выдал себя. Но Иван не замечает. Он останавливается только для того, чтобы посмотреть на небо. Его не должно здесь быть. Никого не должно. Но, с другой стороны, и самого Тилла тоже. Он наблюдает какое-то время лишь для того, чтобы убедиться, что это не какая-то странная, навязчивая галлюцинация. Что Иван настоящий, босой и, по всей видимости, ведёт дневник, находясь в двух метрах от бегоний. Мгновение тянется. Ручка Ивана замирает. Он поворачивается к луне и глубоко вдыхает. Закрывает глаза. Тилл думает о том, чтобы сгореть на месте. Иван поднимает руку, бережно укрывая в ладони одуванчик. Пальцы Тилла вздрагивают, касаясь лепестков маргаритки. Лунный свет цепляется за пряди волос Ивана. В этом сиянии он кажется мягче. Менее выверенным. Тилл ненавидит сам факт того, что замечает это. Особенно после случившегося в прошлый раз, когда они были так близки ночью, и он… Нет. Нет. Не думать об этом. Тилл закрывает глаза и ждёт. Ему стоило пойти домой с Хёну, подменить Дуриана в ANAKT GARDEN — что угодно, лишь бы не рисковать наткнуться на сияющего принца. Ну серьёзно, что Иван вообще здесь забыл? Пришёл сплести ему венок из цветов? Эта мысль настолько нелепа, что вынуждает Тилла открыть глаза. Ивана уже нет. Он медленно выдыхает, словно это могло замедлить ритм сердца в его груди. Потом встаёт. Отряхивается. И направляется домой. Он не бежит и не оглядывается. Значит урок усвоен? В следующий раз нужно выбирать более подходящее место для укрытия. Но, по крайней мере, это был не сад скульптур. Вот это уже было бы странно.

***

Тилл бьёт подошвой ботинка о край скамьи, пытаясь читать. Раз-два. Раз-два. Непонятно, пытается ли он таким образом унять боль в колене или наоборот наказать себя. Две минуты назад Мизи переквалифицировала эту привычку из способа успокоиться в акт войны — и не против себя самого, а против всех, кто находится поблизости. Суа лежит рядом с Мизи, которая ест; её голова на коленях у Мизи, а на животе раскрытый альбом для набросков. Она что-то рисует: рисунок, что начинает всё меньше походить на модный эскиз и всё больше напоминает портрет самой музы. Тилл постукивает по бутылке с напитком. И чуть не проливает его на книгу. Со скамьи на другой стороне двора он всё ещё видит Ивана, который теперь сидит на земле, скрестив ноги, потому что, видимо, обычная скамейка для него слишком эмоционально обременительна. В наушниках, он продолжает что-то писать в своей «Тетради смерти» или в чём-то вроде такого. Тилл возвращается к учебнику, но так и не читает. Он слишком занят тем, чтобы не смотреть на Ивана. Он убеждает себя в том, что в этом нет ничего странного. Но это странно. Очевидно. Тилл переворачивает страницу учебника, не осознаёт ни единого слова. Иван снова переместился. Теперь он лежит на траве. Просто. Лежит на спине. Одна рука подложена под голову, другая покоится на животе. Дневник теперь закрыт и лежит рядом. Тилл возвращает взгляд на страницу. Она расположена вверх ногами. Он переворачивает учебник в правильное положение и уверяет себя, что всё это время он так не лежал. Иван потягивается. Его футболка задирается, может, на дюйм. Пустяки, в этом нет ничего интересного. У многих людей есть торсы. Тилл уже их видел. И этот конкретный торс он тоже видел. Прежде чем его мыслительный процесс успевает дать сбой, Тилл захлопывает книгу и хватает свой напиток. Вот она — настоящая пытка, а не его трясущаяся нога. Поэтому он добавляет ещё сахара. Всё равно безнадёжно. — На вкус как будто кто-то разлил в бутылки космический ужас и теперь пытается убедить тебя, что это сладкий напиток. — Ты сам купил штуку под названием «Цитрусовый шторм», — отзывается Мизи, даже не поднимая взгляд от своего сэндвича. — А ты даже цитрусовые не любишь. — Я хотел попробовать что-то новое. Только тогда Мизи поднимает глаза. Одна бровь взлетает. Тилл ощетинивается. — Ладно, может, я запаниковал и пришлось быстро выбрать. Он не говорит ей, почему именно. Не признаётся, что в здании гуманитариев стоят три автомата, расположение которых он помнит наизусть, и что в автомате B есть персиковый айс-ти, которого нет нигде больше, но сегодня он его не взял, потому что Вселенная опять решила разыграть безвкусное «Давайте унизим Тилла». Снова. — И ты опять открыл бутылку с помощью рукава, — вставляет Суа, не отрывая глаз от страницы. Тилл замирает. — Что? Она заправляет карандаш за ухо. — Ты всегда так делаешь. Держишь крышку через рукав, чтобы, в случае чего, не осталось следов. Один раз поворачиваешь по часовой стрелке, в следующий раз — против часовой. Тилл смотрит на свою бутылку. Потом на неё. Да, он так делает — это спасает худи от полной катастрофы. — Ты это подметила? — Первым заметил Иван. — Прости… что? Мизи наконец поднимает глаза, щурится, будто ослышалась. — Иван? — На днях сказал. Про персиковый айс-ти. Сказал, что ты всегда берёшь его из автомата B. У Тилла всё внутри складывается в тугой узел ужаса. — Он… что… когда он это успел заметить?? — После тренировки, — Суа переворачивает страницу в скетчбуке. — Знаю, ты скажешь, что он вёл себя как сталкер, но в тот раз он просто был наблюдательным. — Ага. Наблюдательным… Если так теперь называют лабораторно выращенных социопатов. Мизи подаётся вперёд: — Значит, Иван всё это время наблюдал, как Тилл берёт эти странные напитки… хотя, не такие уж и странные — вполне в его стиле, если подумать. Но, что важнее, пытается ли он снова затащить тебя в воду? Суа снова пожимает плечами: — Он просто поддержал разговор. — С гиперточными поведенческими данными частного детектива, — говорит Тилл, и его голос становится громче. — Что он ещё знает? Мою группу крови? Или цикл сна? — Ты хочешь, чтобы я сказала «нет»? — Это не помогает, Суа! Она моргает с предельной серьёзностью: — Тогда хочешь, я столкну его с лестницы? Я даже пройду до соседнего корпуса ради тебя. — Не утруждайся… Он ведь просто приземлится, изящно, самодовольно, да ещё и умудрится сделать так, будто это часть хореографии. Бессмысленно пытаться навредить любимчику самой Вселенной. Суа не отвечает. Вместо этого Мизи прищуривается, глядя на него. — Будь честен. Ты его ненавидишь из принципа или потому, что он когда-то осквернил твою гидратацию? — Не придирайся к мелочам. — Ты такой несерьёзный, Тилл... Я до сих пор не могу поверить, что инцидент с бутылкой стал для тебя той самой глубокой эмоциональной травмой. Иван — отличный парень... в большинстве своём. — Всё кроме этого, — мрачно говорит Тилл. — А этот твой милый маленький эмоциональный инцидент, оставивший травму? Я могу процитировать его. Буквально. Твой отличный парень, Мизи, всегда появляется, когда я эмоционально уязвим, и он всегда мокрый... — Суа, мы будем разбирать это? — Думаю, Тиллу нужно проработать это самому. Тилл игнорирует их. — Так вот, в тот проклятый день — один из немногих, когда я вообще помнил, что нужно пить воду — у него хватило наглости украсть её. Я спросил его, трогал ли он мою бутылку, а он ответил: «Ту с тремя черепами? Я подумал, это такая ирония». — Это так похоже на Ивана, но, Тилл, это всё ещё не тянет на трагическую историю становления злодея. — Только потому, что ты не слышала остального, — он садится, делает драматичный жест. — Потому что потом… потом он вообще решил добавить: «Мы уже практически поцеловались, удобно, правда?». Он должен быть благодарен, что я не дерусь на публике. — М-м, — говорит Суа сдержанно, переворачивая страницу. — Он также попросил отправить копию жалобы на нарушение санитарных норм, которой ты ему угрожал. Сказал, что интересно, как ты её сформулируешь. — Вот именно! — Тилл благодарно тычет в её сторону пальцем. — Кто вообще так говорит? Тот, кто должен быть в чёртовом списке для наблюдения, вот кто. Мизи поднимает бровь. — Ты точно проигрывал это в голове больше, чем нужно. — В травматологических целях. — Конечно. Именно поэтому ты записался на психологический электив. — Из соображений удобства. Не хочу, чтобы мой средний балл упал. Суа даже не поднимает глаз, но Мизи самодовольно ухмыляется. Тилл отказывается добавлять те два примечания, которые на самом деле и составляют историю злодейского становления Ивана. Суа, вероятно, собирается что-то сказать, возможно, незаметно защитить своего бывшего партнёра, когда голова Мизи слегка наклоняется. — Говоря о красивом дьяволе. Тилл следит за её взглядом. Иван действительно идёт в их сторону. Он выглядит так, будто совсем не пытается произвести какое-то впечатление. Волосы немного растрёпаны, рубашка помята ровно так, чтобы создать образ дорогой небрежности. Такая показная расслабленность, ради которой, необходимо потрудиться. Тилл подумывает выкинуть напиток в ближайшую урну и просто смыться. Иван останавливается у скамейки, засунув одну руку в карман. Он смотрит на Тилла и кивает на бутылку. — Никогда бы не подумал, что ты пьёшь такие напитки в качестве самонаказания. Тебе следовало просто выбрать свой любимый, Тилл. Тилл крепче сжимает бутылку. — Это и есть мой любимый, спасибо. Иван улыбается. — Конечно. Всё становится любимым, если достаточно сильно натренировать мозг. Мизи, благослови её ужасную душу, издаёт звук, который можно было бы облегчить приёмом Геймлиха. Суа даже не делает вид, что прекратила рисовать. Голос Тилла звучит бесстрастно. — Ты здесь только чтобы рассказать нам о потрясающих открытиях по поводу наблюдения за моими паттернами потребления напитков, Иван? — Не наблюдаю. Просто обращаю внимание. Я надеялся, что ты наконец сдашься. Иван улыбается, той самой лёгкой улыбкой, от которой Тилл напрягается. Он слышит подтекст и ненавидит его. Тилл прочищает горло. — Я не следил за тобой. — Я не сказал, что ты следил. Взгляд Ивана скользит вниз, затем снова поднимается. В нём сквозит самодовольство, но не настолько яркое, чтобы это можно было заметить. Тилл вздыхает и бормочет. — Значит всё-таки настало время для твоего шоу и рассказа. Захватывающе. Это происходит стремительно: Иван наклоняется вперёд, Тилл невольно отстраняется. Его улыбка не выражает веселья, зато глаза — да. — Тебе никогда не говорили, что твои лопатки делают невероятно любопытную вещь, когда ты злишься? Я всерьёз подумал, не стоит ли это зарисовать. — Я был сосредоточен. На книге. — Конечно. На перевёрнутой. Тилл мгновенно заливается краской, тепло расползается по шее. Он отворачивается как раз в тот момент, когда Иван откидывается назад. — Это была одна страница. — Две, — улыбается Иван. — Я считал. Тилл смотрит на Мизи в поисках поддержки. Она, как назло, снова сосредоточена на своём сэндвиче. Суа, все еще рисуя, добавляет: — На этот раз он добавил два сахара, Иван, а не один. Пока Тилл с недоумением хмурит брови, пытаясь осмыслить сказанное, Иван тихо присвистывает, с лёгким оттенком удивления. — Видишь? Не только я обращаю внимание на твои предпочтения в напитках. Тилл смотрит на небо так, словно оно может начать исполнять его просьбы. Он надеется, что Зевс ненавидит Ивана. Иван слегка отодвигается, как бы говоря этим невинно угрожающим жестом: «Я мог бы остаться и наподольше, если хочешь». Но не остаётся. Просто кивает и отворачивается. — Ну что ж. Решил поздороваться. Наслаждайся бурей, Тилл. В следующий раз просто не сопротивляйся сладости! Тилл наблюдает, как он уходит. Не дышит, пока тот не скрывается из виду. — Надеюсь, он ударится головой о платформу, — пробормотал Тилл, яростно ударяя ладонью. — Надеюсь, он застрянет в лифте с Лукой на пять часов. Надеюсь, его фен сожжёт его идиотские идеальные волосы. Мизи вытирает руки о салфетку. — Вы такие странные. Это как специально выбрать неправильный вариант диалога в визуальной новелле. — Нет никаких "нас"! — Я этого не говорила, — она наклоняет голову, — но, по-честному, Тилл, тебе это правда казалось нормальным взаимодействием? — Это похоже на то, как две кошки кружат друг вокруг друга на заборе, — вставляет Суа. Мизи едва сдерживает улыбку. Она просто берёт альбом Суа и показывает Тиллу пятно, отдалённо напоминающее кошку. — Ты котёнок поменьше. Я говорю это, потому что люблю тебя больше. Тилл закрывает глаза. Вкус "Цитрусового шторма" теперь стал ещё хуже.

***

— Нет. Так не пойдёт. Как будто прошедший час не был достаточно мучительным. Нетерпеливый голос Хёны снова прорезается сквозь общий шум: — Это короткий отрывок. Если после двух минут вы уже умираете, может, стоит выбрать что-то менее требовательное? Попробуйте податься в театральный кружок… или идите в кинезиологию! В ответ раздаются стоны полные страданий. Даже Хёну издает тихий звук, похожий на крик умирающего дельфина. Она хлопает дважды. — Начинаем заново со второй точки. Работайте в паре. Тилл пытается смахнуть выступившие на глазах слёзы. Он переживал репетиции и похуже, но ощущение уязвимости — это не то, к чему привык Тилл. Ему требуется осознанное усилие, чтобы напомнить себе, что здесь нет Луки или Ивана. Он с привычными ему людьми — с Хёной, с Хёну и с товарищами по команде, которые не станут, улыбаясь, препарировать его позвоночник. — По местам, — подталкивает их Хёна. Тилл оказывается рядом с Хёну, который выглядит так, будто находится в одном шаге от того, чтобы рухнуть на пол. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Хёну, пока они ждут, когда трек перемотается. — Мне показалось, ты немного не в себе. Тилл кивает. Затем качает головой. А уже потом пожимает плечами. Хёну не настаивает. Просто протягивает руку, как делал это сотни раз. Они двигаются. Дело не в том, что они плохие танцоры — технически они безупречны — но как будто их движения идут не в такт, как будто их тела спорят. Хёна одним щелчком останавливает музыку. — Нет. Она пересекает пространство босиком, смотря прямо на Тилла. Ему хочется, чтобы она просто закричала, но она не делает этого. — Импульс не колеблется. Импульс не просит разрешения. Он действует, а только потом, возможно, думает, если есть время, чтобы всё прочувствовать Затем, к удивлению, она вытаскивает Хёну вперёд и становится напротив него. — Я не собираюсь становиться импульсом для контроля своего брата, но даже так я смогу сыграть эту роль намного лучше, чем вы двое. И она двигается. Тилл заворожённо наблюдает. Это столкновение, скрытое под маской хореографии. Она не просто делает шаг — она бросается вперёд, срезая воздух, её кости уже на полпути к восстановлению после падения, которое она намеревалась совершить. Хёну, в свою очередь, поглощает. Удерживает. Как и было задумано богом. Когда они останавливаются, становится ещё тише. Даже Джейкоб не осмеливается вставить острый комментарий. Но Хёна отходит в сторону и, вздохнув, поправляет волосы. — Контроль — это не про пассивность. Это про удержание линии. Импульс испытывает её, Импульс ломает её… но Контроль держит её в рамках. Она позволяет сказанному осесть. Затем уходит, оставляя позади слова, будто обронённые через плечо: — Разберитесь, или на следующей неделе я возьму кого-то другого. Хёну выдыхает. — Ненавижу, когда она права, и я говорю это не только как её младший брат. Тилл кивает. — Ненавижу, когда она в одиночку может превзойти всех нас шестерых. Раздаётся тихий смешок от Дьюи. Но глаза Хёну задерживаются на Тилле — на Тилле, который знает, что Хёну может сказать что-то не то. Или что-то слишком правильное. Так или иначе, он не хочет это слышать. К счастью, объявляют перерыв на воду, и Perigee расходятся. Тилл снова забыл свою бутылку, поэтому просит Хёну принести ему ещё одну. Он хватает её на лету и кивает в знак благодарности. Хёну уже повернулся к Марти, когда замечает, что брошенная бутылка не была должным образом закрыта. Холодная вода быстро стекает по и без того промокшей рубашке Тилла. Тот ругается себе под нос. — Серьёзно? — он прижимает подол футболки к пятну, как будто это может исправить ситуацию. Хёна бросает ему что-то с другого конца студии. Он инстинктивно ловит. Тёмно-красное худи. — Надень это, пока не подхватил пневмонию, — говорит она, уже вернувшись к исправлению чьей-то ошибки. — Мне больше нравится, когда ты горишь и готов доказать всем этим гончим псам, что они не правы. Тилл натягивает его через голову, слегка стуча зубами. Оно тёплое. Большое. И пахнет... Не Хёной. Не Хёну. Оно пахнет чистотой и педантичностью — чем-то, что больше похоже на одеколон, чем на стиральный порошок. Нет. Цитрус и кедр. Может, ветивер. Это еле уловимо, как будто запах не совсем принадлежит ткани. Почему-то он напоминает ему вишни. Тилл не спрашивает. Он оставляет его на себе до конца перерыва. Он носит его весь путь обратно в общежитие и спит в нём. Хорошо спит.