Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

❝ Опытные адвокаты никогда не задают прямых вопросов, на которые требуются столь же незамысловатые ответы. Наоборот, они стараются задать побольше на первый взгляд не относящихся к делу вопросов, чтобы заставить людей рассказать подробнее о себе и обнаружить свои истинные чувства❞

Сидни Шелдон

      Школа Чародейства и Волшебства «Хогвартс», кабинет директора.       Кабинет Альбуса Дамблдора располагался в Директорской башне замка, и попасть в него можно было только по винтовой каменной лестнице, которая вращалась подобно штопору, поднимая визитёра всё выше и выше. На входе в башню посетителя ожидала огромная каменная горгулья, охраняющая проход к винтовой лестнице, ведущей непосредственно в кабинет директора. Именно этой «верной хранительнице» необходимо сообщить пароль, чтобы попасть на приём к главе школы.       Сам кабинет представлял собой просторную круглую комнату с высокими готическими окнами, из которых открывался вид на территорию школы, Запретный лес вдали и горные вершины, окружающие долину.       Стены кабинета были увешаны портретами предыдущих директоров и директрис «Хогвартс» — мужчин и женщин в старинных одеждах, с величественными лицами и проницательными взглядами. Некоторые из них дремали в своих рамах, другие перешёптывались между собой, третьи — наблюдали за нынешним директором, оценивая каждое его действие с высоты прожитых столетий.       В центре располагался громадный письменный стол на когтистых лапах, а за ним на полке — потёртая, латаная-перелатаная Волшебная шляпа.       Но истинное великолепие кабинета заключалось не в мебели.       Вдоль стен, на многочисленных полках, столиках и в застеклённых витринах находилась коллекция магических артефактов, которой позавидовал бы любой музей. Серебряные инструменты самого причудливого вида — вращающиеся, крутящиеся, испускающие струйки дыма и тихо посвистывающие. Хрустальные сферы, внутри которых медленно кружились созвездия. Древние фолианты в кожаных переплётах, некоторые были прикованы цепями к полкам. Колбы и реторты с переливающимися жидкостями. Старинные волшебные палочки под стеклом. Загадочные механизмы из золота и меди, чьё предназначение знал только сам директор.       На одной из полок, в самом углу, скромно притулился ряд маленьких серебряных приборов, каждый размером не больше карманных часов. Их было семь штук, и все они слегка поблёскивали в утреннем свете, падающем из окон.       Каждый из этих приборов был настроен на отслеживание конкретного аспекта жизни Гарри Поттера.       Первый — круглая серебряная пластинка с тонкой стрелкой — показывал местоположение мальчика. Стрелка неизменно указывала на юго-восток, в сторону графства Суррей, где располагалась Тисовая улица.       Второй прибор, похожий на миниатюрный маятник в стеклянной колбе, отслеживал состояние защитных чар. Пока Гарри находился в доме, где жила кровная родственница его матери, маятник светился мягким золотистым светом и равномерно покачивался. Это означало, что древняя магия, основанная на жертве Лили Поттер, функционировала исправно.       Третий артефакт — крошечная сфера из прозрачного хрусталя — мониторил жизненные показатели ребёнка. Внутри сферы медленно пульсировало слабое красноватое свечение — сердцебиение. Рядом с ним мерцали крошечные искорки — дыхание.       Четвёртый инструмент, напоминающий компас с двумя стрелками, отслеживал присутствие тёмной магии в радиусе ста метров от мальчика. Обе стрелки должны были указывать на зелёную зону в центре циферблата, что означало отсутствие угрозы.       Пятый прибор — плоский серебряный диск с рунами по краям — регистрировал любые магические воздействия, направленные на Гарри. Заклинания, проклятия, чары — всё это вызывало бы изменение цвета рун.       Шестой артефакт, самый сложный из всех, представлял собой миниатюрную серебряную решётку, внутри которой медленно вращались крошечные фигурки — схематичные изображения людей. Этот прибор отслеживал социальное окружение мальчика, показывая, кто находится рядом с ним, кто оказывает влияние на его жизнь. Дамблдор видел там четыре фигурки: более крупная мужская (Вернон Дурсль), женская (Петунья Дурсль), детская (мальчик Дадли) и совсем крошечная, почти незаметная — сам Гарри.       Седьмой прибор — узкий серебряный стержень с хрустальным наконечником — измерял общий уровень магической силы ребёнка. Кристалл на конце светился тусклым, но устойчивым светом, что указывало на наличие значительного магического потенциала, пока дремлющего.       Альбус Дамблдор, сидевший за своим столом в этом кабинете, заполненном артефактами, держал в руках письмо и перечитывал его уже в третий раз:

«Уважаемый профессор Дамблдор!

Пишу Вам с Тисовой улицы в состоянии крайнего потрясения и тревоги.

Сейчас половина седьмого утра, и я не спала всю ночь после вчерашних событий.

Вчера утром, около половины десятого, я обнаружила Гарри Поттера лежащим без сознания на лужайке перед домом Дурслей. Ребёнок был в критическом состоянии — бледный, с высокой температурой, едва дышащий.

Я немедленно бросилась к дому Дурслей, чтобы поднять тревогу. Миссис Дурсль и её муж внесли мальчика в дом, однако — и это меня крайне встревожило — категорически отказались вызывать скорую помощь. Мистер Дурсль заявил, что они «справятся сами».

Я наблюдала за домом из окна весь день. Скорую вызвали только вечером, после семи часов. Прошло более ДЕВЯТИ ЧАСОВ с момента, когда ребёнок потерял сознание.

Профессор, я должна сообщить Вам то, что наблюдала все эти годы, и постоянно писала Вам об этом!

Гарри Поттер подвергался систематическому жестокому обращению. Его морят голодом — он выглядит как скелет, обтянутый кожей. Его заставляют выполнять непосильную работу по дому. Я видела синяки. Видела, как с ним обращаются — хуже, чем с животным.

Их собственный сын, Дадли, — избалованный, перекормленный мальчик, которому позволено всё. А Гарри... Гарри спит в чулане под лестницей, профессор. В ЧУЛАНЕ. Там положено хранить старые вещи, а не находиться ребёнку.

Я понимаю, что Вы разместили его в этой семье по важным причинам. Но, профессор, если мальчик умрёт от истощения и жестокого обращения, никакая защита не будет иметь значения.

Скорая помощь увезла его в больницу. Я не знаю его состояния, но оно было критическим.

Прошу Вас, примите меры.

С глубоким уважением и тревогой, Арабелла Дорин Фигг»

      Директору было сто восемь лет. Длинная седая борода спускалась почти до пояса и была заправлена за пояс мантии малинового цвета с золотыми звёздами и полумесяцами.       Очки со стёклами в форме полумесяцев в тонкой серебряной оправе съехали на кончик его длинного крючковатого носа. Глаза за стёклами этих очков — светло-голубые, обычно искрящиеся мудрым весельем и добротой — сейчас были серьёзны и задумчивы.       На столе перед ним, рядом с письмом, лежала его волшебная палочка — бузинная, пятнадцать дюймов, с сердцевиной из волоса хвоста фестрала. Старшая Палочка. Один из легендарных Даров Смерти. Самая могущественная волшебная палочка в мире.       Но даже она не могла изменить того, что было написано в письме.       За его спиной, на золотом резном насесте, сидел Фоукс — феникс с ало-золотым оперением, размером с лебедя. Птица дремала, изредка приоткрывая один глаз, чтобы взглянуть на хозяина. Рядом с насестом висела небольшая серебряная корзинка, в которой лежали пепельные остатки предыдущего возрождения Фоукса — фениксы периодически сгорали и возрождались из пепла, что являлось символом вечного обновления, бессмертия и воскрешения.       Директор медленно поднялся из-за стола. Его высокая, несмотря на возраст, фигура выпрямилась. Мантия зашелестела, её подол волочился по каменному полу, устланному толстыми персидскими коврами с замысловатыми узорами.       Он подошёл к полке с отслеживающими артефактами.       И замер.       Третий прибор — хрустальная сфера, мониторящая жизненные показатели Гарри — вёл себя странно.       Красноватое свечение внутри сферы пульсировало неровно. То усиливалось до яркого алого, то ослабевало почти до полного угасания. Искорки дыхания мерцали хаотично, без привычного ритма.       Дамблдор наблюдал за этим несколько секунд, и лицо его становилось всё более мрачным.       Затем произошло то, чего он опасался.       Свечение внутри сферы погасло полностью.       Искорки дыхания исчезли.       Сфера стала абсолютно прозрачной, мёртвой, пустой.       Фоукс на насесте взмахнул крыльями и издал тревожную трель.       Директор схватил сферу в руки, всматриваясь в неё, словно мог силой воли вернуть угасшее свечение. Пальцы, покрытые старческими пятнами и шрамами, сжали холодный хрусталь.       — Нет, нет, нет...       Он знал, что означает угасание этого прибора.       Смерть.       Гарри Поттер умер.       «Мальчик, который выжил» и единственная надежда магического мира на окончательную победу над тёмными силами — мёртв.       В восемь лет он умер.       От рук собственных родственников.       Дамблдор опустился в кресло, всё ещё сжимая мёртвую сферу. Он чувствовал себя так, словно постарел ещё на сотню лет за эти несколько секунд.       «Я убил его, — мысль была чёткой, беспощадной. — Своими руками. Своими решениями. Своей слепотой».       Он действовал из лучших побуждений.       Иногда приходилось жертвовать малым ради великого. Иногда один человек должен был пострадать, чтобы спасти тысячи.       Но когда этот один человек — ребёнок?       Невинный, беззащитный ребёнок, которого ты сам обрёк на страдания?       — Геллерт был прав, — прошептал Дамблдор, и голос его дрогнул. — Ты слишком любишь планировать, Альбус. Двигать людьми, как фигурами на шахматной доске. И не замечаешь, когда ломаешь их.       Геллерт Гриндевальд. Друг юности. Возлюбленный. Враг. Узник. Человек, с которым он когда-то мечтал изменить мир, Геллерт планировал установить власть волшебников над маглами — ради высшего блага, конечно. Всегда ради высшего блага.       Их пути разошлись. Дамблдор остановил Гриндельвальда, победив его во время легендарной дуэли 1945 года.       После чего Гриндевальд был посажен в собственную тюрьму, Нурменгард.       Но слова Геллерта, сказанные во время их последней встречи, преследовали Альбуса долгое время.       «Ты всегда был таким, Альбус. Жертвуешь людьми ради идеалов. Только твои идеалы правильнее моих, не так ли? Ты служишь свету, а я — тьме. Но методы... методы у нас всегда были одинаковыми».       Дамблдор яростно отвергал это тогда и до нынешнего момента.       Сейчас, сжимая в руках символ угасшей жизни ребёнка, он больше не был уверен в том, что «я — не такой!».       Последние три года свечение становилось всё тусклее, бледнее. Дамблдор видел это.       Каждое утро, проходя мимо полки, замечал ослабевающий свет.       И каждый раз говорил себе:       «Но мальчик жив. Свечение стабильное. Функционирование всех его органов ослаблено, но в пределах нормы. Защитные чары работают. Это главное. Всё остальное можно исправить позже, когда он придёт в Хогвартс. Помфри позаботится о нём. Несколько лет дискомфорта — против вечной безопасности от Волдеморта. Разве это не справедливая цена?».       Справедливая цена. Лёгкие слова, когда цену платит кто-то другой.       Фоукс слетел с насеста и приземлился на край стола. Склонил голову набок, глядя на хозяина большим тёмным глазом. Затем тихо, почти неслышно запел.       А теперь мальчик мёртв. И все эти оправдания, вся эта рационализация, все эти «потерпи ещё немного, ради высшего блага» — превратились в пепел.       Песня феникса обладала целительной силой. Она успокаивала боль, залечивала душевные раны, вселяла надежду даже в самые тёмные моменты.       Но сейчас даже песня Фоукса не могла утешить Дамблдора.       Прошло, наверное, минут пять абсолютной тишины, если не считать тихого пения феникса и шелеста мантий директоров в портретах, которые переговаривались встревоженным шёпотом.       Затем произошло нечто невероятное.       Хрустальная сфера в руках Дамблдора вспыхнула.       Не тем мягким красноватым свечением, что было раньше.       Ярким, почти ослепительным белым светом, который залил весь кабинет и заставил директора зажмуриться.       Свет пульсировал, колебался, менял интенсивность — от яркого до совсем слабого и обратно. Внутри сферы появились искорки — не то слабое мерцание дыхания, а целая буря крошечных светящихся точек, кружащихся в хаотичном танце.       Дамблдор открыл глаза, не веря своим глазам.       — Что... что происходит?       Он смотрел на сферу, затем перевёл взгляд на полку, где стояли остальные отслеживающие артефакты.       Все они активизировались одновременно.       Маятник защитных чар бешено раскачивался, светясь то золотым, то серебристым, то каким-то ещё странным радужным светом.       Компас, фиксирующий тёмную магию, крутился как безумный, обе стрелки метались по циферблату, не в силах зафиксироваться ни на одной отметке.       Диск с рунами вспыхивал символами, которые сменяли друг друга с такой скоростью, что невозможно было прочитать ни один.       Серебряная решётка с фигурками людей светилась изнутри, и крошечная фигурка Гарри — раньше почти незаметная — теперь сияла ярче всех остальных.       Стержень с хрустальным наконечником, измерявший магическую силу, полыхал как факел.       Кристалл на конце переливался всеми цветами радуги, испуская волны магической энергии, которые Дамблдор мог физически ощутить кожей.       — Мерлин милосердный, — прошептал директор.       Фоукс на столе распушил перья и издал протяжную, удивлённую трель.       Дамблдор поднялся, подошёл к полке вплотную. Его старое сердце колотилось как бешеное.       «Это же невозможно».       Его взгляд переместился на третий артефакт.       Свечение внутри начало стабилизироваться. Из хаотичного белого оно постепенно превращалось в ровное, пульсирующее... но не красноватое, как было раньше.       Золотистое.       Тёплое, мягкое, но невероятно яркое золотистое свечение, подобное солнечному свету.       Дамблдор видел такое свечение только однажды в жизни. Когда держал в руках один из Даров Смерти.       — Невозможно, — повторил он, но голос его дрогнул. — Это совершенно невозможно.       Он посмотрел на остальные артефакты. Они тоже начали успокаиваться, но все показывали аномальные значения.       Защитные чары светились ярче, чем когда-либо.       Магическая сила ребёнка выросла многократно.       А самое странное поведение было у компаса, указующего на тёмную магию. Его стрелки наконец остановились. Но не в зелёной, безопасной зоне.       На самом краю красной зоны. Что бы это означало?       «Тёмная магия рядом с ребёнком. Но не направленная на него».       Дамблдор всегда подозревал, что шрам — это не просто шрам. Что в момент, когда Волдеморт попытался убить Гарри, произошло нечто большее.       Но сейчас было не время размышлять о природе шрама.       Сейчас нужно было действовать.       Дамблдор подошёл к столу, схватил чистый пергамент и перо. Рука его дрожала — от потрясения, от облегчения, от страха перед тем, что всё это может означать.       Он писал быстро, размашистым почерком, оставляя кляксы.       Первое письмо — Арабелле Фигг:

«Дорогая Арабелла,

Получил Ваше письмо. Ситуация критическая, но, полагаю, мальчик выжил — мои инструменты показывают восстановление жизненных функций.

Однако магловские власти, думаю, уже подключены, и я не могу — не имею права — вмешиваться в их расследование напрямую. Любая попытка применить магию для сокрытия фактов будет расценена как обструкция правосудия и нарушение Статута о секретности.

Прошу Вас:

1. Не приближайтесь к больнице. Там будет находиться представитель из Министерства, и любое пересечение создаст риск;

2. Подготовьте письменный, детальный отчёт обо всём, что Вы наблюдали за всё это время. Каждый инцидент. Каждая деталь. Даты, если помните. Это будет использовано в дальнейшем разбирательстве;

3. Поговорите с соседями-маглами на Тисовой улице. Осторожно, ненавязчиво. Узнайте, видел ли кто-то ещё что-либо подозрительное в поведении Дурслей по отношению к ребёнку.

Любые детали критически важны.

Арабелла, я понимаю, что Вы направляли мне сигналы о неблагополучии в семье Дурслей.

Я признаю: я недооценил серьёзность ситуации. Полагал, что защитные чары оправдывают временные неудобства. Я ошибался.

Теперь моя задача — минимизировать ущерб и обеспечить мальчику безопасное будущее, которое совместит магическую защиту с человеческими условиями существования.

Прошу Вас о полном содействии.

А. Д.»

      Второе письмо — Амелии Боунс:

«Уважаемая мадам Боунс,

Пишу по вопросу чрезвычайной важности, касающемуся Гарри Поттера.

Мальчик подвергался систематическому физическому насилию со стороны опекунов-маглов и в настоящий момент находится в магловском госпитале после клинической смерти.

Ситуация осложняется несколькими факторами:

Во-первых, мальчик размещён в этой семье по моему решению, основанному на необходимости поддержания защитных чар.

Во-вторых, магловское расследование не может быть остановлено без грубого нарушения Статута о секретности и межведомственных соглашений с магловским правительством.

В-третьих, по данным моих инструментов, в момент воскрешения мальчика произошли аномальные магические события, требующие немедленного изучения.

Требую (используя полномочия Верховного чародея Визенгамота):

1. Направить мракоборца Кингсли Бруствера в больницу, куда отвезли Гарри Поттера, под видом дальнего родственника ребёнка. Его задачи: оценка магического состояния мальчика, выявление причин аномалий, конфиденциальный сбор информации. Без применения магии на территории магловского учреждения.

2. Юридический анализ возможности передачи ребёнка под магическую опеку. Потребуется координация с премьер-министром — прецедентов мало, но они существуют.

3. Подготовка альтернативных вариантов размещения мальчика, совместимых с поддержанием защитных чар.

4. Абсолютная секретность до завершения расследований. Пресса не должна узнать ни о смерти, ни о воскрешении, ни о насилии. Общественная паника недопустима.

Ситуация осложняется тем, что я несу личную ответственность за размещение ребёнка в этой семье. Признаю возможные обвинения в халатности, и готов предстать перед судом после расследования.

Но сначала — выясните все детали.

С уважением,

Альбус Дамблдор»

      Он запечатал письма, вызвал двух школьных сов — умных, быстрых, надёжных. Отправил послания.       Затем вернулся к полке с артефактами и долго смотрел на них.       Он знал, конечно. Всегда знал, что Дурсли не будут идеальными опекунами. Петунья ненавидела свою сестру — ненавидела за магию, за талант, за то, что Лили была особенной, а она, Петунья, — нет. Эта ненависть, как ржавчина, разъедала душу женщины годами. Но Дамблдор надеялся... нет, он был уверен, что кровные узы возьмут своё. Что Петунья, при всей своей озлобленности, не станет мучить ребёнка сестры. Арабелла писала ему регулярно — раз в несколько месяцев, короткие отчёты о жизни мальчика.       «Мальчик выглядит чересчур худым для своего возраста. Возможно, стоит проверить его питание».       «Видела огромный синяк на руке ребёнка. Миссис Дурсль сказала, что он упал с велосипеда».       «Ребёнок выполняет много работы по дому для своего возраста. Магловские стандарты воспитания?»       Дамблдор читал эти письма и откладывал в сторону. Арабелла была сквибом — она не понимала, насколько важны защитные чары. Она смотрела на ситуацию эмоционально, а не стратегически. Она не могла писать слишком прямо, слишком обвиняюще — боялась потерять его расположение. А он... он принимал её осторожность за подтверждение своей правоты.       Он ошибался. Ошибка стоила Гарри нескольких лет страданий.       Самообман — удивительная вещь. Человек верит в то, во что хочет верить. До тех пор, пока реальность не врезается в него с силой Непростительного заклятия.       Сфера с жизненными показателями светилась ровным золотистым светом.       Гарри Поттер был жив.       Но тот ли это Гарри Поттер, что был раньше?       Что произошло в момент смерти и воскрешения?       «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда... рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могущественен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...»       Пророчество. Причина, по которой Волдеморт охотился на семью Поттеров. Причина, по которой Лили пожертвовала собой, защищая своего сына.       Причина, по которой Дамблдор так тщательно оберегал мальчика все эти годы.       Только он оберегал от внешних врагов, не подумав о том, что худший враг может жить под одной крышей с ребёнком.       — Фоукс, — тихо позвал Дамблдор.       Феникс поднял голову, вопросительно взглянув на хозяина.       — Мне понадобятся твои слёзы. На случай, если... если мальчику станет ещё хуже.       Фоукс понимающе кивнул. Слёзы феникса обладали мощными целительными свойствами, могли исцелять смертельные раны, исцелять от яда, даже от яда василиска, и даже удержать человека на грани смерти.       Дамблдор хранил несколько флаконов для экстренных случаев.       Но феникс не мог вылечить психологические травмы. Не мог стереть несколько лет страданий.       Не мог вернуть детство, которого мальчик лишился.       Дамблдор опустился обратно в кресло. Чувствовал себя невыносимо усталым. Борьба с тёмными волшебниками, служение магическому сообществу — и что в итоге?       Ребёнок, умерший от рук тех, кто должен был его защищать.       Ребёнок, которого он сам поместил в дом-тюрьму.       — Прости меня, Лили, — прошептал директор, глядя в пространство. — Прости.       Он не закончил фразу.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тихим тиканьем многочисленных магических инструментов и мерным дыханием спящих портретов.       За окном солнце поднималось всё выше, заливая светом долину, замок, горы вдали.       Начинался новый день.       День, который изменит всё.