Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

      Тисовая улица, дом 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Англия.       23 июля 1989 года, 9:47 утра.       Гарри Поттер лежал на траве и смотрел в бледно-голубое небо. Он не помнил, как упал.       Помнил только, что мир вдруг накренился, и более ничего.       Теперь было странно-спокойно. Голова больше не кружилась. Желудок не скручивало от голода. Даже жажда отступила.       Просто тихо. Спокойно. Умиротворённо.       «Наверное, это плохо», — подумал Гарри несколько отстранённо.       Над ним склонилось лицо. Старое, морщинистое, испуганное. Миссис Фигг из дома напротив.       «Как странно, — думал про себя Гарри, — она кричит, но я почти её не слышу. Словно у меня вата в ушах».       Руки женщины трогали его лоб, шею. Потом она вскочила — неожиданно проворно для своего возраста — и побежала к дому Дурслей.       Гарри смотрел в небо. Там плыло облако, необычно похожее на собаку. Большую лохматую собаку.       «Мама, — подумал он вдруг. — Я хочу к маме».       Он не помнил свою маму. Не помнил от слова вообще. Но сейчас почему-то очень хотел, чтобы она была рядом.       Из дома выбежала тётя Петунья. За ней — дядя Вернон. Лица чрезвычайно злые. Нет, испуганные. Нет, и злые, и испуганные одновременно.       Дядя Вернон схватил его, после чего поднял. Гарри не почувствовал боли, хотя знал, что дядя схватил его грубо, как берут мешок с мусором.       Его понесли в дом.       — Никаких больниц, — слышал Гарри голос дяди Вернона. — Никаких врачей. Сами справимся.       — Вернон, посмотри на него...       — Справимся, я сказал!       Гарри положили на диван. Холодная мокрая тряпка опустилась на его горячий лоб.       Голоса вокруг. Злые, испуганные голоса.       А он просто лежал и смотрел в потолок. В гостиной был красивый потолок, белый, с лепниной. Гарри никогда не лежал на диване в гостиной. Ему не разрешали. Это было место для Дадли.       «Как это необычно, — подумал Гарри. — Наконец-то мне разрешили здесь полежать».       Мир плыл. Становился нечётким. Голоса отдалялись.       И вдруг стало очень легко. Так легко, как никогда раньше. Словно сбросил очень тяжёлый рюкзак, который носил всю жизнь.       «А, наверное, это и есть... — подумал про себя Гарри Поттер. — Наверное, это...».       Больше он ни о чём не думал.       Тисовая улица, дом 4, Литтл-Уингинг, графство Суррей, Англия.       23 июля 1989 года, 19:15.       Петунья сидела на стуле в гостиной и смотрела на племянника. Гарри всё ещё лежал на диване — неподвижный, бледный, едва дышащий.       «Надо было сразу же вызвать скорую, — думала она, и это была единственная связная мысль среди хаоса страха и паники. — Сразу же. Как только миссис Фигг прибежала».       Но Вернон сказал «нет». Вернон всегда знал лучше. Вернон всегда был главным в доме. Он же мужчина.       Только теперь Вернон сидел в кресле, багровый, потный, и тоже смотрел на мальчика. И Петунья видела в глазах мужа тот же страх, что чувствовала сама.       Страх не за мальчика.       Страх за себя.       «Если он умрёт... если хоть кто-то узнает... синяки... переломы... врачи всё увидят... будут задавать лишние вопросы».       — Вернон, — тихо сказала она. — Надо вызвать скорую. Сейчас же.       — Петунья...       — Немедленно, Вернон! — В её голосе прорезалась истерика. — Если он умрёт у нас дома, будут вопросы! Много вопросов! Полиция! Уголовное дело! Расследование! Они увидят... Они увидят всё!       Вернон сжал кулаки. Челюсть ходила ходуном. Но после он медленно кивнул.       Поднялся. Подошёл к телефону. Вызвал скорую.       — Скорая помощь? Да. Нужна скорая. Мальчик... мой племянник... он... он без сознания. Адрес: Тисовая улица, дом четыре, Литтл-Уингинг. Да. Быстрее, пожалуйста.       Он повесил трубку. После посмотрел на Петунью.       — Будем говорить, что он сам пошёл на улицу. Играл несколько часов. Мы не думали, что на улице настолько жарко. Он не попросил воды. Мы не виноваты. Мы здесь ни при чём.       Петунья кивнула.       Они не были виноваты. Конечно, не были.       Скорая помощь приехала через двенадцать минут. Довольно быстро.       Два парамедика — мужчина лет сорока и девушка лет двадцати пяти — стремглав вбежали в дом.       — Сколько он находится без сознания? — спросила девушка, тотчас проверяя пульс.       — С... с полудня примерно, — солгала Петунья. Гарри упал в десять утра. Прошло больше десяти часов.       — С полудня?! — Парамедик посмотрела на неё с плохо скрытым возмущением. — И вы только сейчас вызвали скорую?       — Мы думали, он просто заснул... перегрелся на солнце...       — Пульс слабый, нитевидный. Дыхание поверхностное, редкое. Температура критически высокая. Обезвоживание тяжёлой степени. Артериальное давление падает.       Они быстро, слаженно работали. Кислородная маска. Капельница — попытки найти вену на исхудавшей ручке. Получилось с третьей попытки. Носилки.       — Едем в госпиталь Святого Варфоломея, — бросил парамедик. — Это ближайшая больница с детской реанимацией. Если родители захотят ехать следом — их дело, но мы уезжаем сейчас.       Гарри вынесли из дома. Погрузили в машину. Сирена взвыла, разрывая вечернюю тишину пригорода.       Вернон и Петунья сели в свою машину и поехали вслед за скорой. Молча.       Госпиталь Святого Варфоломея, детская реанимация.       23 июля 1989 года, 20:37.       Доктор Томас Уилсон работал в детской реанимации семнадцать лет. Он видел многое.       Автомобильные аварии. Ожоги. Отравления. Болезни.       И видел жестокое обращение с детьми. Слишком часто.       Мальчика, которого только что привезли, он диагностировал с первого взгляда. Тяжёлое обезвоживание — да. Тепловой удар — да. Но также:       — Множественные старые переломы, неправильно сросшиеся: рёбра — минимум три; левая рука — лучевая кость; ключица.       — Шрамы на спине — линейные, параллельные. От ремня. Или кабеля.       — Дистрофия: вес мальчика восьми лет — как у шестилетнего.       — Следы от ожогов на руках: сигареты? Или прикладывали к горячей плите?       «Господи, — подумал доктор Уилсон, и это была не просто мысль, а почти молитва. — Что же с тобой делали, малыш?»       Медики работали быстро и слаженно. Интубация дыхательных путей. Капельницы — восполнение жидкости, но осторожно, слишком быстро нельзя при таком обезвоживании.       Отслеживали все показатели ребёнка.       Доктор Уилсон делал свою работу чрезвычайно качественно. А в голове крутились одни и те же мысли:       «Надо спасти его. Обязательно спасти ребёнка. А потом разберёмся, кто довёл его до такого критического состояния».       Но организм мальчика был слишком истощён. Слишком измучен годами недоедания, побоев, стресса. Резервов не было.       В 20:52 монитор сердечного ритма издал ровный, протяжный звук.       Асистолия.       — Дефибриллятор! — рявкнул доктор Уилсон.       Разряд. Тело мальчика дёрнулось. На мониторе — ровная линия.       Ещё разряд.       Ещё.       И ещё.       Непрямой массаж сердца. Доктор Уилсон давил на хрупкую грудную клетку — осторожно, чтобы не сломать и без того травмированные рёбра, но сильно, чтобы заставить сердце работать.       — Давай, малыш, давай, — шептал он сквозь зубы. — Не сдавайся. Только не сейчас.       Адреналин. Атропин. Все препараты экстренной помощи.       Три минуты.       Пять.       Молоденькая сестричка, только-только закончившая обучение, намертво обняв сама себя руками, молилась про себя, даже не совсем понимая, кому и о чём молится:       «Пожалуйста... ну, пожалуйста... прошу... это не должно закончиться вот так... ну пожалуйста!»       На седьмой минуте монитор издал такой ожидаемый звук появившегося сердцебиения.       — Есть! — радостно выдохнул врач. — Молодец! Живи, маленький!       — Переводим его в реанимацию, — обратился он к бригаде. — Я... иду к его... родственничкам... — он с трудом вытолкнул из себя это слово. — И свяжусь с полицией. Они должны ответить за это!       Он вышел в коридор, где, не ожидая вопросов, сурово и с огромной долей презрения сказал:       — Вашего племянника перевели в реанимацию. Зафиксирована остановка сердца, но в последний момент мы сумели запустить его. Молитесь, чтобы мальчик выжил!       Вернон дёрнулся, вставая со стула, и, поворачиваясь в сторону выхода и спиной к врачу, буркнул:       — Петунья, идём!       Но та, будучи в ступоре, даже не шевельнулась.       Врач, опешив, сделал шаг, и преградил Вернону дорогу.       — Куда это вы собрались?! — от ярости он сжал кулаки так, что обрезанные практически «под корень» ногти впились в кожу ладоней. — Сейчас приедет полиция. И не вздумайте убежать.       Слово «полиция» вызвало у Дурсля инстинктивную реакцию, и он попытался рвануть по коридору к выходу. Но, несмотря на разность габаритов, доктор оказался крепок и непреклонен как скала. Столкнувшись всем своим значительным жиром с фигурой доктора, Дурсль неожиданно осознал, что сидит на полу. Видимо, доктор применил силу.       — Сядьте на стул, живо! — Тихой, но яростной команде Вернон тотчас подчинился, прямо как марионетка. — И не смейте вставать до прихода полиции.       Доктор развернулся и отошёл к сестринскому посту — ближайший телефон был там.