Сквозь туман и звёзды

Я замерла, затаив дыхание. Казалось, мое и без того шаткое положение в этой компании уже нельзя было усугубить. Ан нет — оказалось, можно. Фен Синь, вытянув руку и тыча в меня пальцем, уже набирал воздух в легкие для обвинительной тирады в духе «а я предупреждал!». Но его опередил виновник всего этого бардака. Культист, успевший навесить на меня проклятие, изверг из себя нечто, лишь отдаленно напоминающее содержимое желудка. Это была пульсирующая мутно-черная жижа, клубящаяся едким, обжигающим нос паром. Его тело выгнулось в немой судороге, а из горла вырвался звук, похожий на то, как будто рвутся мокрые полотна — жуткий хриплый булькающий стон. Будь мое зрение не испорчено годами у монитора, я, возможно, разглядела бы в этой жиже обрывки плоти или то, во что превращаются внутренности при агонии. Я отвела взгляд, сдавленно дыша, с ужасом понимая всю безысходность его положения. И хотя я не могла не быть благодарна этой жуткой сцене за то, что она сорвала тягостный допрос, мысль о такой благодарности вызывала во мне тошноту. Допрос Фэн Синя, без сомнения, откладывался на неопределенный срок. Служители, стоявшие неподалеку, дружно отпрянули — брезгливо, пытаясь сохранить благопристойный вид. Цинсюань, все еще прижимавший веер к лицу, казалось, впечатал его в свою кожу. — Какой кошмар... — его голос прозвучал приглушенно, сквозь резные пластины слоновой кости. Запах, едкий и сладковато-трупный, наполнил просторное помещение почти мгновенно, игнорировать это было невозможно. Культист безвольно повис на цепях, с его подбородка непрерывной струйкой стекала все та же черная жижа. Его соратник, стоявший рядом, смотрел на него в ошеломленном ступоре. Теперь в его глазах читался настоящий, неприкрытый страх, который он так тщательно скрывал все это время. Оставалось только гадать, кем тот приходился ему, раз подобное зрелище смогло так его сломать. Темная жижа медленно растекалась по каменному полу, достигла его ног. Тот перевел застывший взгляд с товарища на лужу у своих ног, его рот бессмысленно открылся, чтобы издать хоть какой-то звук — и он повторил участь первого. Зловоние усилилось, стало почти осязаемым. Я не выдержала и прижала рукав к носу. Коул, стоявший неподалеку, закашлялся — резко и гулко. Да, дружище, неприятно, когда зловоние ощущаешь не только носом, но и ртом. Его кашель эхом отдавался в каменных стенах. Се Лянь жестом велел ему выйти и начал мягко, но настойчиво выпроваживать всех остальных. Я поспешила к выходу, бросив на прощание взгляд на Мин И, который, как тень, все это время оставался позади меня. Он поймал мой взгляд своим холодным, нечитаемым взором, от чего я только прибавила шагу. *** — Я буду настаивать на официальном расследовании! — гремел Фэн Синь, его кулак с размаху обрушился на стол, отчего затрещали деревянные пластины и подпрыгнула чашка с чаем. Мы находились в гостевой комнате, которую нам вежливо предоставили служители храма — пока там, в подвале, «разбирались» с телами. Где-то на задворках сознания вертелся навязчивый вопрос: что это было? Неужели эти светлоликие служители довели пленников до такого состояния? — Мы обязаны после этого допросить ее! — не унимался Фэн Синь, снова указывая в мою сторону. Я устало вздохнула, ощущая всю абсурдность происходящего. В этой комнате это понимали почти все: вымученный пленник в состоянии агонии мог наговорить что угодно. — Давайте успокоимся... — Се Лянь поднял руки в умиротворяющем жесте. Его спокойный голос действовал как ушат холодной воды. Фэн Синь в последний раз метнул в мою сторону взгляд и нехотя рухнул на стул. — Даже если бы мы и подали прошение о допросе, — продолжил Се Лянь, — сомневаюсь, что это привело бы к результату. — О чем ты? — Его высочество прав, — тихо, почти шепотом, вступил Ши Цинсюань, наклоняясь над столом так, что его волосы мягким водопадом спали на стол. — Сколько мы уже посылали прошений о помощи и расследовании? Они будто уходят в пустоту. — Верно, — кивнул Се Лянь. — Даже поимка этих двоих состоялась лишь благодаря тем, кто сам изъявил желание помочь. — Вы хотите сказать, что Небесная Канцелярия не заинтересована в разрешении этой ситуации? — не веря своим ушам, воскликнул Му Цин. — Тише! — шикнул Цинсюань, резко раскрыв веер и прикрыв им лицо, как маской. Его глаза сверкнули тревогой. — Вы забываете, где находитесь. Он многозначительно скосился на дверь, за которой маячили силуэты служителей храма. — Если так подумать, — неожиданно тихо сказал Му Цин. Все взгляды обратились к нему. Он сидел, скрестив руки, и смотрел на свою чашку с чаем, будто пытаясь в чаинках разглядеть ответы. — Я тоже отправлял отчет о странной активности на юге, около горной гряды. Ответа не было. Вообще. Ни положительного, ни отрицательного. — Вот видите! — Ши Цинсюань захлопал веером, создавая небольшой сквознячок. — Это не паранойя. Фэн Синь мрачно бубнил что-то под нос, явно не желая сдаваться, но уже не находя контраргументов. Его взгляд по-прежнему прожигал меня насквозь. Именно в эту тяжелую паузу Се Лянь достал из складок своего скромного белого одеяния тот самый смятый листок. — Насчет допроса... возможно, у нас уже есть кое-какая информация, — произнес он, и его голос заставил всех замереть. Он развернул бумагу и положил ее на стол, аккуратно разгладив ладонью. Я прищурилась, стараясь разглядеть знакомые линии. Да, это было то самое, что я мельком видела. Что-то вроде карты, но больше похожее на детские каракули, изображающие реки, горы и... асимметричные кружочки, будто кто-то тыкал в пергамент мокрой кистью. — Я не просто так показал это тому несчастному, — объяснил Се Лянь. — Я следил за его реакцией. Он узнал этот рисунок. И его взгляд... его взгляд задержался именно здесь. — Его длинный палец ткнул в точку на «карте», возле кривой линии, предположительно означавшей берег. Все наклонились над столом, кроме Фэн Синя, который демонстративно откинулся на спинку стула, но глаза его так и тянулись к листку. — Что это вообще такое? — прорычал он наконец, не выдержав. — Это... — Се Лянь потупил взгляд, явно смущенный. — Прошу прощения за неразборчивость. Это набросок карты региона. Его для меня... э-э... составил Хуа Чен. Он склонен к лаконичности в деталях, но его обозначения всегда точны. Ши Цинсюань присвистнул, вглядываясь в причудливые линии. — Ничего себе «лаконичность». Вы понимаете эти... символы, ваше высочество? — Самое главное — я понял, на что смотрел тот человек. — Его палец вновь уперся в то самое место у «берега». — Это портовый городок Линьхуань. Согласно этим пометкам, место крайне любопытное. Се Лянь посмотрел на всех, его глаза светились необычной решимостью. — Это наша единственная зацепка. Мы немедленно отправляемся. Му Цин, Фэн Синь... готовьтесь. Я вышла из оцепенения и поспешно подала голос: — А мы? — Я кивнула на Коула, который стоял возле двери, пытаясь выглядеть максимально незаметно. — Что делать нам? Се Лянь задумчиво прижал палец к подбородку, нахмурившись. Он явно обдумывал все возможные риски, связанные с нашей, мягко говоря, невысокой боевой ценностью. — Хм. В городе может быть опасно, и я сомневаюсь, что это место будет тихим. Наверное, вам с Коулом следует переждать это время в постоялом дворе, как только мы выйдем из храма. Мы не можем... — Ну уж нет! — рявкнул Фэн Синь, вскакивая со стула с такой силой, что тот чуть не опрокинулся. Он указал на меня, не заботясь о том, чтобы понизить голос. — Эту особу мы точно не можем упускать из виду. Она до сих пор под подозрением! Я не дам ей сбежать или... Я устало вздохнула, уже предвкушая гневную тираду о моем коварстве и неблагонадежности. Но его слова о том, что меня нельзя упускать, дали мне идею. Я поспешила прервать Фэн Синя, пока его гнев не вышел из-под контроля. — В таком случае, я желаю пойти с вами, — твердо сказала я. Фэн Синь запнулся на полуслове, уставившись на меня с выражением чистого изумления. Ши Цинсюань быстро прикрыл лицо веером, чтобы скрыть улыбку. Се Лянь, казалось, задумался на секунду дольше обычного. — Возможно, в этом есть смысл, — медленно произнес он, кивнув. — Мы не можем отрицать, что тот культист, намеренно или нет, указал на тебя. Кто-то в Линьхуане может тебя узнать. И это, возможно, приведет нас к разгадке событий. Фэн Синь не смог сдержать фырканья. Он явно ожидал, что меня отправят в самую глубокую и охраняемую небесную тюрьму, а не возьмут с собой в качестве приманки. Я же, не удержавшись, насмешливо окинула его взглядом, его лицо тут же пошло пятнами. Пока остальные быстро обсуждали логистику и карту города, я погрузилась в себя, пытаясь разобраться в услышанном. Мысли о том, что Небесная Канцелярия может быть настолько не заинтересована или, что еще хуже, препятствует расследованию, не давали покоя. Ранее боги упоминали, что их главное опасение — это забвение божеств, потеря последователей и утрата духовной силы. Так почему же, когда культисты напрямую угрожают вере и порядку, они делают вид, что всё в порядке? Почему их прошения «уходят в пустоту»? «Когда боги перестают быть пастырями, они становятся судьями, обречёнными на самосуд.» Голос умолк, но фраза, тяжелая и архаичная, эхом отдавалась в сознании. Я чувствовала, как мороз пробежал по коже. Что это значит? «Разве могут те, что не идут на помощь людям, именоваться богами? Стелла, их сила в служении.» Голос окончательно умолк. Я не стала ругаться на Ло Чжиэня за это бесцеремонное вторжение в мой разум. Слишком много мыслей витало в голове, слишком много неясного происходило вокруг. Воздух в комнате сгустился до предела, выталкивая меня прочь. — Мне нужно выйти. Отдышаться, — сорвалось с губ почти само собой, и я поспешно поднялась. Никто не стал меня останавливать, но я почувствовала, как спину мою прожигает насквозь испепеляющее внимание Фэн Синя. На подходе к двери я встретилась взглядом с Мин И — его холодные, ничего не выражающие глаза на мгновение заставили меня замедлить шаг.

***

Пространство вздохнуло и изогнулось, словно раскалённый воздух над пламенем, а едкий, гнилостный дух храма был мгновенно смыт густой волной запахов — солёного бриза, человеческого пота и дыма очагов. Мы возникли в узком переулке, где сумерки уже густели в закутках, цепляясь за облупленные стены, и шагнули оттуда прямо в кипящий котёл главной улицы Линьхуаня. Был час барабанного боя, предвечерний, когда солнце, налитое тягучим мёдом, клонилось к воде, окрашивая пыль и морскую дымку в нежные, маслянистые тона — персиковый, шафрановый, разбелённый розовый. В этом свете город казался древним свитком, написанным тушью и растёртыми самоцветами, таким ярким и плотным было здешнее оживление. Оно обрушилось на нас, оглушительное и осязаемое, после гробового безмолвия святилища. Улица не просто шумела — она дышала, стонала и пела. Она была живым существом, сотканным из скрипа тележных колёс по булыжнику, дробного стука молотков в медницких, гортанных перекликов торговцев, выкрикивающих цены на свежего тунца и сладкие лепёшки, и вечного, низкого рокота прибоя, что служил басовитым фундаментом этой симфонии. Запахи накатывали, как приливы: соло́ная свежесть сменялась едким дымом жареного тофу и карамельным соблазном засахаренных фруктов; сладкий, тяжелый дурман к сандалу спорил с терпким дыханием мокрой пеньки и смолистого дерева от корабельных корпусов. А сквозь всё это просачивался густой, тёплый запах человеческих тел — тысячи людей, слившихся в единый, медленный, но неостановимый поток. Этот поток понёс нас вперёд. Мелькали загорелые, потрескавшиеся на ветру лица рыбаков; торговцы в шафрановых и малахитовых шелках, бренчащие чётками; благочестивые паломники в поношенных одеждах. И среди этой пестроты мы казались инородными вкраплениями. Се Лянь в своей белой, аскетичной робе парил над суетой, как одинокий журавль. Фэн Синь и Му Цин, пусть и скрытые чарами, двигались с настороженной, отточенной грацией тигров, застывших на базарной площади. Лишь Ши Цинсюань, размахивая веером, что сверкал, как крыло зимородка, легко растворился в этой пестрой толпе, будто вернулся в родную стихию. Стук наших шагов по доскам причала тонул в хлюпанье воды о сваи и пронзительных криках чаек, круживших в зареве. Здесь, у самой кромки воды, воздух был особенно густ и насыщен — пахло водорослями, рыбой, просмоленным деревом и влажным песком. У самого края дороги, сгорбившись над грудами рыболовных сетей, сидели двое мужчин. Их разговор, обрывистый и пропитанный усталостью, прорвался сквозь общий гомон: — Опять пара угодила в пучину... — хрипел один, и его голос звучал, как скрип старого каната. — Наш-то чудом уцелел. Говорят, вал поднялся с тихого моря, ни единой тучи. Чую, голодным месяц будет, с такими-то удачами... — Ступай, Повелителю Вод молить, — угрюмо бросил второй, с силой дёргая за верёвку. — Пусть милует впредь. Пожертвуй серебром, поставь свечей пышнее. Первый горько кашлянул, и в этом звуке было больше презрения, чем веры. — И что проку? Сколько ни кланяйся, всё новые гробы шлёт нам море! Не стихия это... не иначе, напасть бесовская! Мы уже прошли мимо, но их слова, отточенные отчаянием, как галька морем, повисли в воздухе, обжигая холодом. Я встретилась взглядом с Мин И. Он шёл рядом, бесшумный и незыблемый, словно чертёж из линий и теней, его отстранённость была прочней любой стены. Се Лянь, быстро оценив обстановку, сразу направился к грузчику, опирающемуся на связку канатов. — Простите за беспокойство, — начал он мягко, с той обезоруживающей вежливостью, которая была свойственна только ему. — Мы приехали издалека. Не подскажете ли, где поблизости можно найти чистый и тихий постоялый двор, чтобы переночевать? Грузчик, поначалу угрюмый, видимо, не смог устоять перед обаянием Се Ляня. Краткий обмен фразами, несколько кивков — и вот Се Лянь уже возвращается к нам, не дав ни монет, ни обещаний, но каким-то образом получив нужную информацию. Его естественная доброта и вежливость, должно быть, сделали своё дело. Мы свернули с причала в лабиринт узких, мощёных камнем переулков. Золотистый вечерний свет здесь почти не проникал, и воздух стал прохладнее, пахнущий древесным дымом, мокрой тканью и застоявшейся водой. Я сразу заметила, что здесь на меня смотрели куда меньше, чем в той деревне, куда я попала сначала. Там любая незнакомая фигура, даже одетая, как я сейчас, в простую одежду, привлекала к себе пристальное, оценивающее внимание, как будто я была диковинным зверем. Но здесь, в Линьхуане, всем было глубоко наплевать. Портовый город был слишком занят торговлей, прибылью и выживанием. Иностранцы здесь были, вероятно, привычным делом, и мои черты лица, хотя и не совсем обычные, не вызывали того удушающего, сжимающего взгляда, который я ощутила в глубинке. Внутренне я почувствовала облегчение. Постоялый двор "Рыбачья Удача" оказался скромным, но крепким двухэтажным зданием, расположенным в стороне от самых шумных мест, чуть в глубине, за рядом лавок, продающих канаты и сушёную рыбу. Это было типичное место для портового города: тёмное, полированное временем дерево, низкая крыша, покрытая старой черепицей. Над дверью висела выцветшая табличка. Внутри царил полумрак и атмосфера полной индифферентности. Первый этаж представлял собой общую комнату с низкими, грубо сколоченными столами. В воздухе витал густой аромат травяного чая, рисового вина и жареной рыбы. Посетителей было немного: несколько грузчиков с широкими, сильными спинами и пара купцов, тихо переговаривающихся в углу. Никто не обратил на нас внимания. Хозяин, мужчина с лицом, как у выдохшейся рыбы, и потухшим, абсолютно безразличным взглядом, вышел из-за стойки. Се Лянь шагнул вперёд, и без лишних слов, лишь кивком, они о чём-то договорились. В ладони трактирщика, шершавые и привычные, с тихим шелестом посыпались медяки — последние, судя по всему, что осталось в кошеле принца. Звон их был негромким и каким-то усталым. Получив ключ, мы двинулись по скрипящей лестнице наверх, в комнаты, где пахло сеном и старой пылью. — Нам лучше не держаться всем вместе, — тихо сказал Се Лянь, кивком указывая на лестницу. — Чем меньше внимания, тем лучше. Фэн Синь, Му Цин, вы займёте комнаты в конце коридора. Ши Цинсюань и Мин И возьмут комнаты рядом, у окна. Я и Сэй Лань займём две соседние комнаты, — он на мгновение окинул взглядом Фэн Синя, — так будет спокойнее. Я почувствовала на себе напряжённый взгляд Фэн Синя, но промолчала. Мы поднялись наверх и быстро разошлись по комнатам. Моя комната на втором этаже была маленькой и аскетичной. Моя комната на втором этаже была маленькой и аскетичной: низкий деревянный столик, жёсткая кровать, покрытая грубым, но чистым одеялом, и окно, выходящее на узкий внутренний двор. Когда мы все собрались в коридоре, Се Лянь тихо, но четко обозначил план действий. — Мы не можем терять времени, — сказал он. — Фэн Синь и Му Цин, вы отправитесь в купеческие гильдии и дома богатых торговцев. В таких местах всегда можно узнать о том, что должно быть скрыто. Ваша задача — под чарами маскировки разузнать о любых подозрительных сделках или слухах о необычных грузах, которые могли быть организованы через этот порт. — Повелитель ветра и я пройдёмся по городу, поговорим с торговцами. Он перевел взгляд на Мин И. — Мин И и Сэй Лань, — продолжил он, — вы пойдёте в таверну, о которой мне рассказал тот грузчик. Это место сбора моряков и портовых рабочих. Слухи там будут самыми свежими. Будьте осторожны. Мы все молча кивнули. План был прост и логичен: максимально рассредоточиться, чтобы собрать информацию.

***

Сумерки в Линьхуане — это не просто время между днем и ночью. Это целое состояние мира, отдельная реальность. Дневной зной, поднятый тысячами голосов, скрипом телег и топотом ног, понемногу оседал, уступая место вечерней прохладе, тихому шепоту волн и густеющим теням. По улицам, словно кровь по жилам, растекался золотистый свет от зажигаемых фонарей — тусклых, масляных, отбрасывающих дрожащие, неровные отсветы на потемневшее дерево домов и влажный булыжник мостовой. Я шла рядом с небожителем, и между нами висела плотная, почти осязаемая стена молчания. Оно не было неловким — скорее, напряженным, как натянутая тетива. Он двигался бесшумно, его темные одежды сливались с наступающей ночью, делая его похожим на ожившую тень, на мираж, который вот-вот растает. Запахи города, еще яркие и резкие днем, теперь переплавились в густой, сложный букет. Соленая свежесть с моря смешивалась с дымом очагов, где жарили ужин, сладковатый аромат сандала из храма — с едкой пылью и запахом влажного полотна. Наш путь лежал к «Рыбачьей Удаче». И именно перед тем, как цель возникла в поле зрения — неприметное двухэтажное здание, притулившееся в глубине переулка, — Хэ Сюань нарушил тишину. Он не повернул головы, не замедлил шаг. Его слова, тихие и ровные, прорезали вечерний гомон, как лезвие. — Ты входишь первая. Я вздрогнула, не столько от неожиданности, сколько от тона. В нем не было ни просьбы, ни обсуждения. Это был приказ. Чистый, отточенный, лишенный каких бы то ни было эмоций. — Твоя задача — вызвать откровенность, — продолжил он, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, будто он сканировал окружающее пространство на предмет угроз. — Будь... заметна. Внутри у меня что-то едко кольнуло. «Заметна». Легко сказать. Быть яркой птичкой, которую выпускают в клетку с хищниками, пока сам он будет невидимым надзирателем. Раздражение, горькое и знакомое, подступило к горлу. Он всегда так — отстраненный, все контролирующий, смотрящий на меня словно свысока. Но почти сразу же его сменил знакомый азарт. Вызов. Он был прав — это была логичная тактика. Я — приманка, он — невидимая защита и холодный анализатор. И в этой роли была своя свобода. Мы уже почти подошли к заветной двери, откуда доносился приглушенный гул голосов. Мин И на мгновение остановился, и его темные, бездонные глаза наконец скользнули по мне. Взгляд был быстрым, оценивающим, заставляющим кожу покрыться мурашками. — Не переиграй, — произнес он, и его голос, все такой же ровный, обрёл едва уловимую, лезвийную остроту. Не «будь осторожна», не «береги себя». А «не переиграй». Тьфу. Я лишь коротко кивнула, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть легкую дрожь от адреналина. Затем, глубоко вдохнув густой вечерний воздух, я сделала первый шаг к освещенному входу в таверну. Дверь в «Рыбачью Удачу» захлопнулась за моей спиной с таким звуком, будто гробовая крышка закрыла последний путь к отступлению. Меня окутала густая, почти осязаемая атмосфера портового дна. Воздух был тяжелым и спертым, пахший прокисшим вином, человеческим потом и едким дымом от жаровни, где на раскаленных углях шипели какие-то подозрительные куски рыбы, отдававшиеся ещё и ароматом старого жира. Зал был похож на брюхо прохудившегося корабля — низкие, закопченные потолки, потемневшие от времени и грязи стены, грубо сколоченные столы, испещренные выбоинами и пятнами, природу которых лучше было не изучать. Под ногами хрустел песок, смешанный с чем-то липким. Свет тусклых масляных светильников, закрепленных на столбах, боролся с мраком, отбрасывая дрожащие, неверные тени, которые скользили по лицам посетителей, делая их ещё более отталкивающими. Здесь собралось всё дно Линьхуаня. У стены, раскачиваясь на стуле, сидел дюжий грузчик с бычьей шеей и пустым взглядом, медленно осушавший свою кружку. В углу двое парней с откровенно бандитскими повадками что-то горячо и негромко обсуждали, их глаза постоянно скользили по залу, выискивая кого-то. Рыбаки с обветренными, потрескавшимися лицами и пальцами, навсегда скрюченными в работе с сетями, хрипло смеялись, перебрасываясь грубыми шутками. Я выбрала место не в углу, а почти в центре, упираясь спиной в массивный опорный столб. Так я была на виду, но с чувством хоть какой-то защищённости сзади. Поманив хозяина, я заказала кувшин самого крепкого вина, какое у него было. Когда глиняная посудина с тёмной жидкостью оказалась передо мной, я сделала первый, долгий глоток. Оно обожгло горло, горькое и терпкое, но тепло немедленно разлилось по жилам, притупляя остроту страха. Мой взгляд упал на одинокую фигуру у соседнего стола — старого моряка с лицом, напоминающим потрёпанный штормами парус, кожей, похожей на дублёную кожу, и седыми, жёсткими усами. Его пальцы, толстые и неуклюжие, обхватывали кружку. Я встретилась с ним взглядом и сделала лёгкий, вопросительный жест в сторону свободного места за своим столом. Он молча пересел, принеся с собой облако запаха дешёвого табака, рыбы и чего-то затхлого, морского. — Тяжёлые нынче времена для путников, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал устало и естественно. — В пору и не знаешь, куда голову преклонить. Он что-то пробормотал в ответ, его речь была грубой, усыпанной непонятными мне морскими терминами и похабными шутками, которые он вставлял через слово. Разговор не клеился. Он был неприятен, его близость заставляла меня внутренне съёживаться. Чтобы скрыть отвращение, я снова и снова подносила ко рту кружку. Вино делало своё дело — мир слегка поплыл, края стали мягче, а фальшь в моём тоне, казалось, растворилась, уступив место странной, показной откровенности. Я жаловалась на тяготы пути, на дороговизну, расспрашивала о жизни в порту, исподволь подводя разговор к морю, к кораблям. Но он лишь хрипел, говорил об уловах и штормах, и ничто в его словах не пахло тем, что мы ищем. И тут дверь скрипнула, впуская нового посетителя. Это был мужчина в скромном, но качественном халате из тёмно-синего шёлка — чиновник, судя по осанке и ухоженным рукам. Он выглядел чужим на этом пиру, как павлин в курятнике. Его появление не осталось незамеченным. Хозяин таверны, толстый мужчина с потухшим взглядом, на мгновение замер, вытирая кружку грязной тряпкой. Бандиты в углу притихли, их взгляды стали оценивающими. Даже шумный грузчик ненадолго умолк. В этот же миг я встретилась взглядом с Хэ Сюанем. Он уже был здесь, растворившись в самом тёмном углу у стойки, в позе усталого путника. Но его присутствие ощущалось — как лёгкое давление на виски, как холодок у основания позвоночника. Его глаза, тёмные и бездонные, встретились с моими, и он сделал едва заметный, но безошибочно читаемый кивок в сторону чиновника. Цель. Я извинилась перед противным моряком и, взяв свой кувшин, пересела за столик к новоприбывшему. При ближайшем рассмотрении он оказался моложе, чем показалось сначала — лет тридцати пяти, не больше. Черты лица были правильными, даже благородными. Однако при дневном свете его внешность, вероятно, выглядела бы иначе. Под глазами залегли плотные, синеватые мешки, кожа была нездорово бледной и слегка одутловатой, что особенно заметно контрастировало с аккуратной укладкой волос. От него исходил едва уловимый, но устойчивый запах дешёвого вина, словно он не просто пил сегодня, а уже много лет мариновался в нем, и дух алкоголя стал частью его естества. Он выглядел как человек, чьё тело ещё помнит молодость и достаток, но чья душа уже давно и прочно поселилась в подобных заведениях. Он поднял на меня испуганные, усталые глаза. В их глубине плескалась тревога, привычная, как отлив и прилив. — Что привело такую юную госпожу в это... заведение? — спросил он, и в его ровном, образованном голосе действительно слышалась трещина — усталости, стыда или страха. Я позволила себе опустить взгляд в свою кружку, словно ища в тёмной жидкости ответа. — Времена такие... — тихо выдохнула я, заставляя голос звучать уставше и потерянно, заводя все ту же байку. — Не знаешь, где найти опору. Он понимающе кивнул, и в его глазах мелькнуло отражение собственных тревог — того самого груза, что гнал его сюда, в этот прокисший угол порта. — Вас тоже море подвело? — спросил он, и его голос смягчился, в нём проступила странная, почти отеческая нота. Его вопрос повис в прокуренном воздухе, и я почувствовала, как всё внутри меня настораживается, готовое к игре. Я позволила плечам сгорбиться, а взгляду — стать потухшим. Мои пальцы обхватили кружку так, словно это был единственный якорь в бушующем море. — Брат, — прошептала я, и голос сам собой дрогнул, окрасившись подлинной болью — не по несуществующему брату, а по всему, что я оставила в своём мире. — Он был на корабле, что вёз древесину из Цзиньлина, «Серебряный Карп»... он должен был вернуться две недели назад. Ни весточки. Ни обломков. Ничего. Нам сказали, что это шторм. Но... какой шторм может поглотить судно так бесследно? Я говорила о «брате» с такой болью, словно видела его смеющееся лицо каждое утро. Чиновник, который назвался господином Яном из портовой администрации, тяжело вздохнул, его плечи поникли. — Понимаю, юная госпожа, понимаю. Мои соболезнования. У нас тоже большая беда, — он подался вперёд, и его голос стал доверительным шёпотом. — Вы думаете, это просто судно? Это был ценный груз. Шесть ящиков редких специй и три партии шелка, которые должны были закрыть мою квартальную ведомость! А теперь что? Пустота. Меня просто сожрут, понимаете? Я — мелкий чиновник, и мне придётся отвечать за каждую упущенную выгоду! Я слушала его с притворной покорностью, но внутри меня всё сжималось от отвращения. В его словах не было ни капли сочувствия к тем, кто был на том корабле. Только холодный, бюрократический ужас перед цифрами в отчётности, перед гневом начальства. Вот она, безжалостная правда этого мира. — Понимаю, — сказала я тихо, глядя на него прямо. Я решила нанести удар, чтобы добавить нашей сцене нужную, горькую остроту. — Понимаю…Для вас это — цифры в ведомости. Упущенная выгода, испорченная отчётность. А для таких, как я... для жён, матерей, сестёр тех, кто был на том корабле... это пустота у очага. Это разбитые жизни. Вы теряете корабли и грузы. А мы теряем людей. А тех, кто служил на них балластом, чьи жизни и стали той самой платой... вы даже имён их не запоминаете. Он смотрел на меня растерянно, будто я заговорила на незнакомом языке. Мои слова явно задели его, но не совесть, а скорее, вызвали дискомфорт, как неуместное напоминание о чём-то неприятном. Чтобы сгладить напряжение, я снова примерила маску потерянной девушки, с тоской покачав головой. — Простите, не сдержалась... Просто не знаю уж, какому богу свечку поставить, чтобы всё это кошмарное безумие наконец закончилось... И вот тут его глаза, тусклые от алкоголя и страха, внезапно вспыхнули странным, неестественным блеском. В них появилась одержимость, которая не вязалась с образом перепуганного бюрократа. — Надежда есть, — прошептал он, и его голос стал твёрдым. Он оглянулся, убеждаясь, что нас никто не слышит, но его не интересовал мой «брат» или пропавший шелк. — Мир меняется. Ищите глазами, и обретёте знание. Он сунул руку в складки халата и вытащил оттуда монету. Не ту, что была в ходу на рынке, а другую — старую, потёртую, отлитую из какого-то тёмного, почти чёрного металла. И на её поверхности был выгравирован странный, отчётливый символ — глаз. Он смотрел прямо на меня, всевидящий и неподвижный. Он протянул её мне. Я, почти не думая, протянула ладонь. Монета упала на неё, и я невольно ахнула — она была на удивление тяжёлой. — Что это... — начала я, поднимая на него взгляд, полный подлинного изумления, но мне не суждено было закончить. Дверь в таверну с такой силой распахнулась, что её створки чуть не оторвались от петель. На пороге, заслонив собой скудный вечерний свет, стояли трое. Не просто пьяные грубияны — их фигуры дышали систематической, привычной жестокостью. Двое были крупными, с бычьими шеями и тупыми, уверенными в своей безнаказанности лицами. А третий, тот, что шёл впереди, — поджарый, с глазами-щелочками и тонкими, плотно сжатыми губами, от которых веяло настоящей опасностью. Их появление подействовало на чиновника как удар хлыста. Он ахнул, отшатнулся от стола так резко, что его стул заскрипел, и его лицо приобрело цвет грязного мела. Вся та странная одухотворённость, что была в нём секунду назад, испарилась, сменившись паническим, животным страхом. Взгляд главаря скользнул по нему с презрительным равнодушием, а затем уставился на меня. Холодный, оценивающий, как у торговца скотом. — Ну, Ян, — сипло прохрипел он, обращаясь к чиновнику, но не сводя с меня глаз. — Неужто нашёл, кому свои бредни нести? И где деньги? Чиновник что-то беспомощно прохныкал в ответ. Громила усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Раз уж ты, краля, его подружка, — его голос был громким, намеренно оскорбительным, — значит, платить будешь за него. Деньги есть? Нет? — Он сделал шаг вперёд, и от него пахло потом, чесноком и угрозой. — Не беда. С такой фигуркой расплатимся по-другому. Найдём, куда тебя пристроить с выгодой. Внутри у меня всё закипело. Отвращение и гнев пересилили страх. — Вы всё неправильно поняли, — отрезала я, вставая и глядя ему прямо в глаза, стараясь вложить в голос как можно больше презрения. — Я с ним не знакома. И не намерена ни за кого платить, особенно таким, как вы. Моя грубость его не остановила, а лишь разозлила. Его рука с грязными ногтями потянулась, чтобы схватить меня за подбородок. — А мы, милая, сами решим, как с тобой... Он не закончил. Воздух в таверне не дрогнул, не переместился. Он просто... изменил свою плотность. Стал тяжёлым, вязким, как расплавленный свинец. И в этом новом, гнетущем воздухе, за моей спиной возникло присутствие. Я не видела его, не слышала. Я почувствовала — спиной, кожей, каждым нервом. Холодная, безмолвная волна, поднимающаяся из самых глубин океана. Хэ Сюань стоял у меня за спиной. Не между мной и громилой, а позади, так близко, что я ощущала исходящий от него леденящий покой, куда более страшный, чем любая горячая ярость. Он не принял боевую стойку, не сжал кулаков. Но в этой абсолютной неподвижности была такая концентрация силы, что у меня перехватило дыхание. Внезапно я осознала, что настоящая угроза в этой таверне исходит не от этих пьяных болванов с их похабными шутками. Она исходит от того, кто стоял за моей спиной — тихий, бездонный колодец тьмы, готовый переполниться и поглотить всё вокруг. Я с ужасом вспомнила строгий наказ Се Ляня: «Никакого внимания». И поняла, что ещё секунда — и этот наказ будет растоптан. Громила, всё ещё не осознавая, что его жизнь уже висит на волоске, протянул ко мне руку. Мозг сработал быстрее мысли. Я резко развернулась, спиной к надвигающейся руке, лицом — к источнику настоящей опасности. — Нам нужно идти, — выдохнула я, вкладывая в слова всю возможную твердость. Мой взгляд метнулся к выходу на кухню, потом снова к нему. — Сейчас же. Я не ждала ответа. Резко развернувшись и схватив его за запястье, мы пронеслись через грязную кухню и вырвались в холодную ночь, оставив за спиной шум таверны и призрак той бойни, что не состоялась. Ноги сами понесли нас вперед, по темным, извилистым переулкам, где луна лишь скупо серебрила верхушки крыш. Адреналин, смешанный с остатками вина, плясал в крови, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме, а мир вокруг казался сюрреалистичным и размытым — убегающие тени, кривые стены, далекие огни. Я бежала, не оглядываясь, но слышала его бесшумные шаги прямо за спиной — призрачный эскорт, чье присутствие было одновременно и угрозой, и гарантией безопасности. Наконец, мы свернули в какой-то глухой тупик, где царила почти гробовая тишина. Я прислонилась к прохладной, шершавой каменной стене, пытаясь заглушить дрожь в коленях и перевести дух. Воздух обжигал легкие. — Я... я бы и сама с ними справилась, — выпалила я, больше из упрямства, чем из уверенности. Хэ Сюань стоял в паре шагов, его фигура растворялась в тени. Даже сейчас, запыхавшаяся и взволнованная, я чувствовала его ледяное, незыблемое спокойствие. — Твоя «игра» чуть не закончилась в борделе, — его голос прозвучал ровно и безразлично, словно он констатировал погодные условия. — Импровизация — твой худший навык. — Ой, пожалуйста. Мы сделали всё, что могли. Как говорят у меня на родине, хочешь найти чистое — будь готов перерыть кучу грязного белья. — Я вытянула перед собой руку, разжимая кулак. На моей ладони лежала та самая, невероятно тяжелая монета с глазом. — И я сегодня настрадалась, перебирая это «бельё», сполна. Так что, считаю, мы заслужили передышку. И награду. Я сделала театральную паузу, оглядываясь вокруг. Мой взгляд упал на конец переулка, откуда доносились приглушенные переливы пипы и сдержанный смех. Там, в стороне от этого царства грязи и отчаяния, виднелась другая таверна — с теплым светом в окнах и более благопристойной публикой у входа. Я повернулась к Хэ Сюаню, поймав его темный, нечитаемый взгляд, и подмигнула ему с самым вызывающим и лукавым видом, на какой была способна. — Так что, как насчет того, чтобы сменить обстановку, герой? Позволишь мне поставить тебе чашку вина, которое не пахнет ночным горшком? В конце концов, я должна отблагодарить тебя за... эффектное вмешательство. Он не ответил. Не кивнул, и не отказался. Но когда я сделала шаг в сторону освещенной таверны, он медленно последовал за мной, его темный силуэт скользил за моей спиной, как тень, которую не отбросить. Его молчание было красноречивее любого согласия — и в этом молчании я почувствовала странное, едва уловимое напряжение, совсем не похожее на ту леденящую угрозу, что исходила от него в "Рыбачьей Удаче". Я выбрала столик у окна. Вид отсюда был, конечно, не на море, а на узкий переулок, освещенный красными фонарями. Я с лёгкой досадой подумала, что если бы мы не сидели на первом этаже, а поднялись на второй, на красивую веранду, вид, вероятно, открывался бы и на порт, и на приморские домики. Но мы решили, что уединённость нам не помешает, а это место, в углу, было достаточно скрытным. Свет, льющийся сквозь чистые бумажные окна, был тёплым и мягким. В этой таверне пахло хорошим рисовым вином, свежим имбирём и жареной уткой — запахи комфорта, а не застарелого пота и дешевой браги, как в той портовой забегаловке. В центре зала, на небольшом помосте, под перезвон колокольчиков и тихие переливы пипы, танцевали две девушки. Их движения были плавными, рукава из тонкого шелка струились в воздухе, а лица были прикрыты легкими веерами. Подобную красоту и атмосферу я видела, кажется, только в костюмированных фильмах, и реальность оказалась куда более пьянящей, чем экранная картинка. Когда служанка, молодая девушка с застенчивой улыбкой, поставила перед нами две пиалы, наполненные золотистым вином, и блюдо с закусками, я тут же сделала большой глоток. Вино было лёгким, фруктовым, совершенно отличающимся от той горькой жидкости, что я пила ранее. И, как я и ожидала, оно было куда вкуснее. Хэ Сюань не притронулся к своему напитку. Он сидел, прямой и неподвижный, как скала, в то время как весь мир вокруг него казался размытым и шумным. Я заметила, что он лишь крутит наполненную пиалу по столу, отчего пару капель все же успевают пролиться на стол. Он следил за этим движением, как за совершенно бессмысленным занятием. Я хмыкнула и, запиваясь очередным глотком, выдала: — Бесовские напасти не пьют? Сквозь язвительную улыбку выговариваю я, явно ожидая какой-то реакции. Хмель явно открывает во мне какую-то смелость, иначе на трезвую подобное бы не прозвучало с моих уст. Мужчина поднял взгляд, отрываясь от разглядывания пиалы. — Ты в курсе, что когда выпиваешь, становишься дурной? — в его голосе не было осуждения, только ледяная констатация факта. — Никто не жаловался, — я пожала плечами, похлебывая очередной глоток вина. — Я жалуюсь…. — Да брось, неужели моя болтовня столько хлопот несет? — я придвинулась ближе, чтобы не повышать голос. Он облокотился на стол, кладя голову на ладонь. Эта поза была расслабленной, но взгляд оставался пронзительным. — На счёт болтовни… — начал он, и я поняла, в какую сторону подул ветер из-за моих неосторожно кинутых слов. Я не могла позволить ему это сделать. Слегка подняла руку, подзывая служанку. — Девушка, будь добра! — Я окликнула служанку, пытаясь перевести тему. — Можно еще закусок! И нам чего-нибудь острого! Хэ Сюань бросил быстрый, ледяной взгляд через мое плечо на служанку. В этом взгляде читалась чистая, неприкрытая нетерпеливость, которую он тут же подавил, вернув на лицо маску безразличия. Служанка тут же подошла: — Острого? Конечно, госпожа! — Она широко улыбнулась. — У нас есть кусочки тофу, запечённые в остром соусе с перцем чили, и маринованный бамбук с уксусом и кунжутом. Идеально к Хуанцзю! — И, пожалуйста, горячего супа. — добавила я. — Обязательно, госпожа! — кивнула служанка. — Сейчас осень, морской воздух прохладный, а нам как раз привезли новые, очень сильные специи. Горячий суп из свиных ребрышек с зимними грибами — то, что нужно. Он и для господина, который не пьет, отлично подойдет! Служанка поставила перед нами две маленькие тарелочки с закусками и две дымящиеся миски супа. Едва девушка отошла, Хэ Сюань резко взял предложенные ему палочки, без лишних движений, подцепил половину содержимого тарелки с закусками, отправляя всё разом в рот. Его выражение лица не менялось, но скорость, с которой он работал палочками, была устрашающей. Это был не акт наслаждения, а акт поглощения. Я потянулась к тофу, чтобы попробовать, но тарелка была уже пуста. Тогда я подвинула его миску с супом ближе к нему, а свою к себе. В таверне царил приглушенный гул голосов, смешавшийся с переливами музыкальных инструментов. Я допивала свою вторую пиалу, как вдруг из центра зала донесся взрыв смеха и аплодисментов. Я обернулась на шум. Под ритмичный перезвон колокольчиков одна из танцовщиц — та, что помоложе и проворнее, — поймала в шелковую ловушку запястье важного на вид купца. Алый шарф обвился вокруг его руки, и она, смеясь, потянула его в танец. Тот, раскрасневшись, с готовностью встал, вызвав новый взрыв одобрения у зрителей. И тут же, словно подхваченная общей волной веселья, вторая танцовщица — та, что поизящнее, с глазами, полными озорного огня, — появилась перед нашим столиком. В ее руках струились два шарфа — один алый, как закат, другой нежно-персиковый, словно утренняя заря. — Ай-яй-яй! — пропела она. — Такие прекрасные гости сидят в тени, разве можно отказываться от веселья? Хэ Сюань в этот момент как раз подносил палочки ко рту, доедая последний кусок маринованного бамбука. Его движения были точными и быстрыми, но когда танцовщица приблизилась, он замер, не опуская рук. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по ней, но та не смутилась. Напротив, ее улыбка стала лишь шире. — Почтенный господин, — обратилась она к нему, смело встречая его холодный взгляд, — даже самому серьезному человеку нужна капля радости. Прежде чем я успела что-то сообразить, она ловко обвила мое левое запястье персиковым шелком. Шелк был прохладным и невероятно гладким. — Эй! — только и успела я выдохнуть. Но танцовщица уже кружилась вокруг Хэ Сюаня. Тот сидел, не двигаясь, с лицом, высеченным из льда. Казалось, его аура оттолкнет любую навязчивость, но девушка была настойчива и искусна. Легким, почти невесомым движением она обвила алым шарфом его левую руку, лежавшую на столе, и потянула. — Ну же, почтенный господин! — задорно сказала она. — Хоть на пару тактов! Я, поддавшись хмельному азарту, тут же встала, чувствуя, как шелк натягивается. — Подъем! — сказала я, обращаясь к нему. — Давай покажем им, как надо… или как не надо. Он медленно поднял на меня взгляд. В его темных глазах читалось полное, абсолютное отсутствие согласия. Но танцовщица уже начинала свой танец, и натянутый между нами шелк заставил его левую руку непроизвольно приподняться. — Кажется, — произнес он своим ровным, низким голосом, — у меня не осталось выбора. Танцовщица вступила в танец, словно воплощение внезапного порыва ветра. Она начала с медленного, гипнотического вращения, ее босые ступни почти бесшумно скользили по отполированному дереву, оставляя на мгновение блестящий след. Алый и персиковый шарфы взметнулись в воздух, нежные, почти невесомые полотна, которые на пике движения казались двумя распускающимися, огненными цветами – пламенем и рассветом. Сначала ее фигура описала вокруг нас широкую, властную дугу, будто очерчивая магический круг, ритм пипы был ее единственным проводником. Затем танец приобрел более игривый, хищный характер. Ее движения стали резче, выразительнее, почти театральными. Она приблизилась к Хэ Сюаню, и легкий, внезапный взмах ее запястья – точный, как удар хлыста – заставил алый шелк мгновенно взвиться и присвоить его руку, обвив ее от кисти до локтя. Тонкая ткань, словно змея, создала на его предплечье изящную, плотную спираль. — Красный шелк принесет вам страсть, что опаляет душу, почтенный господин! — пропела она, ее голос звучал чисто и звонко, как первый удар гонга, прежде чем ее внимание стремительно переключилось на меня. Ее персиковый шарф, оттенок которого напоминал утренний туман над цветущим садом, взвился над моей головой, описывая безупречную, летящую восьмерку – символ бесконечности. Он опустился так нежно, что я едва ощутила его прикосновение, обвив мое плечо, как мягкое обещание. Когда она закружилась на оси между нами, скорость ее вращения возросла, и шарфы заплясали вокруг нас, переплетаясь в воздухе. Они создавали живую, мерцающую паутину, где два цвета постоянно оспаривали друг у друга пространство. — А персиковый — нежность, что смягчает сталь! — продолжила она, запуская новый, более сложный рисунок. — Сам танец приносит двойную удачу тем, кого он связывает! — пропела танцовщица, закручиваясь в новом витке и приближаясь ко мне. — Я предпочитаю удачу, которая не нуждается в театральных жестах, — произнес он ровным, холодным тоном. — А я предпочитаю удачу, которая позволяет мне дразнить моих угрюмых спутников, — парировала я, делая шаг вперед и заставляя шарф натянуться сильнее. Танцовщица то ныряла к Хэ Сюаню, позволяя алому шелку едва мазнуть по его невозмутимой щеке, как пощечина бабочки, то отступала ко мне, обвивая мою талию легкой, соблазнительной петлей. Она превратила нас в своих марионеток, заставляя двигаться по кругу, то стремительно сближая, то резко разводя, в то время как шелк постоянно менял свою конфигурацию. Шарфы то стягивались в плотные, интригующие узлы, почти душащие воздух между нами, то распускались в воздушные, невесомые арки, создавая иллюзию невесомых врат. В кульминационный момент, она ловким, молниеносным жестом перекрестила шарфы на уровне наших сердец, создав изящную, но непреодолимую сеть из алого и персикового. — Меня больше волнует, как мы будем распутывать этот узел, — его голос прозвучал прямо у меня над ухом. Он оказался ближе, чем я осознавала, вынужденный податься вперед из-за неумолимого ритма танцовщицы. Я запрокинула голову, и легкий, освобождающий смех вырвался наружу. — Не бойся, я знаю лайфхак, как распутывать хитрые узлы, — мой голос звучал искренне и беззаботно. — Это навык, приобретенный годами практики. Он на мгновение замер. — Лафак? — в его голосе прозвучало столько непонимания, что даже холод в нем слегка дрогнул. Танцовщица, довольная созданным напряжением, на прощание совершила последний, виртуозный пируэт. Ее пальцы мелькнули с невероятной скоростью, и она специально зафиксировала оба шарфа одним легким, но невероятно хитрым, почти колдовским узлом, соединив наши запястья. Прежде чем мы успели осознать это, она упорхнула в гул аплодисментов, оставив нас стоять в центре всеобщего, заинтересованного внимания. Я дернула за свой конец, наивно надеясь на чудо. — А он, вроде, не туго... Ой, — шелковое волокно врезалось в кожу, узел лишь затянулся крепче. Я потянула сильнее, но тонкая, коварная ткань только усилила давление. Он молча выдохнул — долгий, театрально-глубокий звук, полный не столько раздражения, сколько космической усталости. Затем его свободная правая рука, прохладная и неожиданно сильная, легла поверх моей, принуждая меня прекратить дергаться. Его пальцы — удивительно ловкие, словно созданные для работы ювелира или вора — нашли искомые концы шелка и начали методично, с хирургической, бесстрастной точностью разбирать плетение. Он стоял так близко, что я чувствовала легкое движение воздуха от его одежд и видела каждую, идеально очерченную ресницу на его невозмутимом, как горное озеро, лице. Он не удостоил меня взглядом, все его внимание было сосредоточено на проблеме, а не на человеке, ее создавшем. Через мгновение шелк с мягким, освобождающим шорохом опал на пол. Он тут же отступил на шаг, словно отодвигаясь от чего-то опасно заразительного. Его лицо мгновенно вернулось к своей привычной, непроницаемой маске. — Спасибо, — сказала я, потирая освобожденное, слегка покрасневшее запястье. — Мастер-класс по экстренному распутыванию девушек принят к сведению. Может, в качестве благодарности закажу тебе еще тофу? Вижу, ты оценил. Он резко повернулся и направился к выходу, бросив на ходу, даже не оглянувшись: — Ты обязана мне тишиной. Хотя бы на путь до гостиницы. Но я была неожиданно проворна — хмель, вместо того чтобы замедлить, придал моим ногам невероятную, почти воздушную легкость. Я стремительной тенью промчалась мимо него, перехватив его путь к двери, и устремилась к нашему столику. Там услужливая служанка уже успела наполнить свежим, янтарным вином небольшую пиалу. Я схватила ее и залпом, почти жадно осушила, чувствуя, как прохладная, терпкая жидкость волной смывает напряжение и сухость в горле. Он был вынужден плавно изменить свою траекторию, но остановился неподалеку от столика, словно недовольный страж. Он долго, безмолвно смотрел на меня, пока я поглощала вино с жадностью путника. В его взгляде не было привычного, абсолютного равнодушия — скорее, обреченное, усталое понимание того, какой именно бессмысленный, но неизбежный труд ему предстоит. — Я жалуюсь, — начал он, и его тон был тихим, но властным, отсылая нас к нашему недавнему обмену репликами. — Жалуюсь на твою выпивку, — произнес он, понижая голос до глубокого баритона, — потому что мне наверняка придётся нести тебя. Я вскинула на него взгляд и одарила его самой широкой, самой беспечной, самой пьяной улыбкой, на какую была способна, ощущая, как приятный жар приливает к моим щекам. — Да брось. Ты же "напасть". Что тебе стоит тащить одного, слабого, невыносимо очаровательного человека? — Время, — ответил он. И снова его губы дрогнули в той самой усмешке, что появлялась лишь на мгновение, словно тень. — Ты крадёшь у меня время. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и наполненные странной, холодной значимостью. Даже пьяный туман в моей голове не смог скрыть их вес. Он резко развернулся и на этот раз твердым, непреклонным шагом направился к выходу. Я, осторожно отставив пустую пиалу, быстро последовала за ним, внезапно осознав с пронзительной ясностью, что для существа, жившего целые эпохи, именно время могло быть самой редкой и ценной валютой. И он только что признал, что я эту валюту у него регулярно и беззастенчиво отнимаю.