Сквозь туман и звёзды

Я стояла у самой кромки воды, рядом с пустой лодкой, уткнувшейся в берег. Туман стелился повсюду — в нём не было ни начала, ни конца, ни света, ни теней. Лодка, в которую мы приплыли, казалась единственным знаком того, что я действительно куда-то добралась, но даже она постепенно теряла очертания, словно начинала тонуть в молочной дымке. Я не знала, сколько прошло времени. В тумане часы замирали — небо пряталось за бесформенным покрывалом, не видно было ни солнца, ни его отсветов. Пространство теряло глубину, и казалось, что я стою внутри запертой сферы, где границ нет вовсе. В голове всплыла забытая сцена из детства: мама учила меня — если вдруг потеряешься, не бегай. Замри. Стой там, где тебя видели в последний раз, и тебя обязательно найдут. Я усмехнулась одними губами, без звука: “Жаль только, что потерялась тут не я.” Я выдохнула — и туман чуть дрогнул. Мелкие завитки воздуха разошлись, как тонкая ткань, и вновь сомкнулись. Каждое моё движение вызывало в нём вялые волны, будто я шла по глубокой воде. Он не рассеивался — он шевелился, полз за мной, будто следил. Единственное, что у меня оставалось — это движение. Ожидание стало страшнее шага вперёд. Я двинулась дальше. Туман цеплялся за ноги, за рукава, колыхался у щёк, как ткань, прислонённая к коже. Иногда он казался почти живым — не враждебным, но внимательным. Я не видела ни следов, ни дороги, ни даже собственной тени. Только рассеянное белое и шорох моего дыхания. Я шла долго — или, может, всего несколько минут. Пространство не поддавалось счёту, но сердце ухитрилось замедлиться, сосредоточившись на каждом шаге. И вдруг — цвет. Из молочной пелены начал проступать алый. Сначала будто капля крови на бумаге, потом шире, ярче, живее. Я подошла ближе — и поняла, что это ворота. Высокие, окрашенные в благородный оттенок красного лака, знакомый с дальних взглядов — тот самый, что я видела через реку. Ворота стояли чуть приоткрытые, точно ждали. Над ними висела табличка, иероглифы были выведены изящной каллиграфией — Чжухуа. Храм, — мелькнуло у меня в голове. — Я всё-таки дошла. Я подняла руку и толкнула створку. Она скрипнула — звук был сухим. За воротами не оказалось привычного двора — вместо этого меня встретила квадратная, абсолютно симметричная комната. Стены её были окрашены в насыщенный бордово-красный цвет, словно продолжение самих ворот, а на всех оставшихся трех сторон были двери. Каждая из дверей была почти на голову выше человеческого роста, с идеально отполированной поверхностью, в которой, при близком взгляде, слабо отражалось моё лицо, искажённое алым глянцем. Дерево, из которого они были сделаны, казалось, вовсе не деревом — слишком плотное, слишком гладкое, без единого сучка или шва, будто выточено из одного монолитного куска. Тонкий резной узор тянулся вдоль краёв, словно подтеки древнего шрифта, неведомого и полузабытого. Он казался случайным, как замысловатый узор на шелке, но приглядевшись, я заметила, что ни одна дверь не повторялась точно. Одни орнаменты закручивались в спирали, другие были острыми, угловатыми, будто шрамы или рваные надписи, скрытые под лаком. Некоторые обвивали дверную панель, как корни, другие — словно прятали за собой глаза. Дверные ручки были крошечными, почти незаметными, и отличались лишь формой: на одной — кольцо, изогнутое, как рог; на другой — тонкий стержень, гладкий, как стекло; ещё у одной — вовсе не было ручки, только крошечный, светящийся в тени след, будто от прикосновения чужой ладони. Цвет у всех был один — густой, насыщенный, как кровь на солнце, или красный чай в фарфоровой чашке. Я долго колебалась, скользя взглядом по дверям, одинаково красным, одинаково затаённым, и в то же время пугающе притягательным. Логики в выборе не было. Просто в какой-то момент я, не найдя ничего лучше, положила ладонь на среднюю дверь и с лёгким усилием толкнула её вперёд. Дверь отворилась бесшумно, будто давно ждала этого жеста. За ней — снова комната. Та же, что и прежде: квадратная, с алыми стенами и четырьмя дверьми, как зеркальными отражениями. Ни окна, ни источника света — и всё же свет был. Равномерный, мягкий, почти безтеневой, будто исходил от самих стен. Меня охватила тревога. Подобный повтор казался насмешкой. Ловушкой. Лабиринт, выстроенный не для того, чтобы выйти, а чтобы заблудиться в бесконечности. Но я упрямо шагнула вперёд, открыла следующую дверь. Та же комната. Потом ещё. Сколько их было — я уже не считала. Я чувствовала, как между шагами и открытиями во мне копится усталость, переходящая в раздражение. Казалось, ещё немного — и стены сомкнутся. Я уже хотела повернуться и броситься назад, к воротам, к туману — лишь бы не утонуть окончательно в этом зыбком пространстве, — как вдруг в тишине раздался тонкий, протяжный свист. Я остановилась, вся обратилась в слух. Я замерла. Свист не прекратился. Он словно звал, не умолкая, с лёгким дрожанием, будто терпеливо ждал. Я подошла к левой двери, откуда он исходил, и, затаив дыхание, прижалась к ней ухом. Точно — звук шёл отсюда. Не дожидаясь, пока сомнения успеют прорости, я резко распахнула дверь и шагнула вперёд. …И застыла. Меня встретил тусклый свет лампы под потолком и запах чего-то горячего и металлического. Передо мной раскинулась узкая прихожая моей квартиры. Та самая. С тёмным ковриком у входа, с облупленной стеной возле розетки, с крючками, на которых до сих пор висела куртка, которую я так и не успела постирать. Я невольно оглянулась. За спиной была не ало-кровавая стена храма, а родная дверь — тяжёлая, лакированная, с привычной царапиной у замка. За ней — лестничная клетка, которой я пользовалась каждое утро. Свист не прекращался. Он доносился из кухни, тонкий и нарастающий, как зов. Я пошла на звук, в груди поднималась волна сбивчивых, судорожных чувств. Радость и недоверие, испуг и восторг. Могло ли это быть правдой? Может, судьба, которой до этого казалось, что я — пешка на чужом поле, всё-таки решила дать мне выход? Раз уж я попала в тот мир через храм, почему бы другому не стать дорогой обратно? Я вошла на кухню и увидела — чайник. Старый, видавший виды, с изогнутым носиком. Он кипел, словно всё это время ничего не происходило, будто не было иного мира, порталов, небожителей и храмов, что дышат туманом. Всё было на своих местах. Абсолютно все как я помнила. И в этой абсолютности было что-то пугающее. — Ты пришла! — раздался голос за моей спиной. Я обернулась. И мир на миг пошатнулся. Передо мной стояла сестра. Она выглядела… как всегда. Тёплая улыбка, чуть сбившаяся чёлка, серый свитер, который я подарила ей на день рождения. — Я уже заскучала, тебя всё нет и нет, — тараторила она, не замечая моего изумления. — Вчера приезжали родители, а тебя не было дома. Она ловко разливала чай по кружкам, так естественно, как будто я и не исчезала на несколько недель. Как будто я не проваливалась сквозь время и пространство. Как будто этого всего не было. Я молча опустилась на стул у окна — на своё место, то самое, где в дождливые дни мы смотрели на улицу и спорили, кому идти за булочками. Тепло расползалось по ногам от солнечного луча, который проскальзывал сквозь окно. Но было в этом тепле что-то неестественное, слишком ровное, слишком выверенное. — Так где ты была? — Сестра подалась вперёд, пристально глядя в глаза. Я моргнула. Она не исчезла, не растаяла, не превратилась в туман. Стояла передо мной — настоящая. — Что? — только и смогла выдохнуть я, не узнавая собственного голоса. — Боже, ты вся какая-то странная. Что с тобой? Она смеялась, а я всё ещё пыталась понять — сон ли это, воспоминание или жестокая игра сознания. — Почему ты здесь? — спросила я, избегая прикасаться к кружке, словно её поверхность могла обжечь реальностью. — А где мне быть ещё? Утром звонили с работы, сказали, что тебя увольняют за прогулы. Я сказала, что ты заболела. Пусть подумают немного, может, и оставят. — И… они поверили? — Угу. Сказали, пусть она им перезвонит, когда станет лучше. Ешь, наши любимые. Песочное. — Она подвинула мне тарелку. Мысли метались, будто мухи под стеклом. Всё выглядело логично. Слишком логично. — А что делала ты, когда меня не было? — Сказала же — приезжали родители. Они были расстроены. Сказали, что жалеют, что мы переехали в город. Мол, тебе здесь нечего делать. И зачем ты меня с собой увезла? Я подняла глаза. В ушах зазвенело. Такого они не говорили бы. Никогда. — Они не могли… — Могли, ещё как. Сказали, что ты как чёрная метка. Распространяешь неудачу на всех вокруг. Посоветовали мне бросить тебя и заняться чем-то дельным. Я нахмурилась. В голосе сестры звучала странная металлическая фальшь, как если бы колокольчик вдруг дал фальшивую ноту. — Прекрати. — Почему это? Разве я не заслуживаю лучшего? Я резко встала. Холодок прошёлся по спине. В груди сжалось — не от страха, от ясности. — Ты не моя сестра. — Ха… хотелось бы. Не быть твоей. Не быть сестрой никчемности. Рука скользнула к поясу. Вес меча был на месте — холодный, надёжный, реальный. В моей голове выстраивалась догадка, кирпичик за кирпичиком. — Напомни-ка, когда у тебя занятия? Баскетбол, фортепиано и атлетика. Я хочу выбраться к родителям, спланировать. Сестра — не сестра — с лёгкой улыбкой отпила чай. — Баскетбол в среду, фортепиано на следующий день вечером, атлетика — в воскресенье. Мгновенная вспышка. Я выхватила меч. Пламя интуиции вспыхнуло алым. Это не она. Баскетболом она не занималась,да и печенье она такое не любила. Догадки подтвердились: никакая это не сестра. Это гнилоротый призрак. В оригинальном сюжете были такие — их называли божками. Паразитирующие на страхе людей, они сыграли не последнюю роль в истории насколько я помню. Но я не знаю, чтобы у них были иллюзорные способности. Болтать они мастера, подменить реальность — вряд ли. Существо замерло — и начало меняться. Лицо вытянулось, глаза провалились в себя. Кожа побледнела, превратилась в восковую маску. Рот распахнулся до неестественной ширины, по щекам заклубился черный дым. Волосы начали сыпаться на пол, как сожжённая паутина. Я не дала ему времени. Замахнулась мечом и полоснула по руке. Мясо, если это можно было назвать мясом, раскололось, и оттуда вырвался густой темный смог. Существо взвыло — не голосом, а самой плотью, срываясь на ультразвук. Пространство поплыло. Всё вокруг потеряло четкость, бледнело, исчезало, пока не остались только я, меч и затягивающийся туман. Комната рушилась, как плоская декорация, а за ней снова оказалась та самая красная комната. Существо, изгнанное из иллюзии, шмыгнуло прочь, оставляя за собой гниющий шлейф черноты, и просочилось сквозь щель в двери. Скрылось. От внезапной смены пространства у меня закружилась голова. Пол под ногами будто качнулся, и я, не удержав равновесие, рухнула на холодный каменный пол. Колени глухо ударились, дыхание сбилось, но я не позволила себе ни секунды отдыха — рывком поднялась на ноги и бросилась следом. Нельзя дать ему уйти. Я распахнула ладонью дверь, в которую скрылось существо, вложив в движение столько силы, что почувствовала резкую боль — пальцы отозвались глухим покалыванием. Меч в правой руке казался всё тяжелее, с каждой минутой превращаясь не в оружие, а в якорь. Суставы ныли от непривычного веса, но отпускать я его не собиралась. Я ворвалась в следующую комнату, не замечая ни симметрии, ни цвета стен, ни того, сколько уже прошла. Маршрут терялся в алом многограннике этого храма, но мне было всё равно. Эта тварь, этот паразит, способный вывернуть память наизнанку и натянуть чужое лицо на свою гнилую маску, посмел коснуться самого дорогого. Это нельзя было простить. Я вбежала в очередную комнату — всё та же геометрия, те же проклятые четыре двери, но на одной из них я заметила тонкую щель: дверь была приоткрыта. Как след в снегу. Я метнулась к ней, распахнула — и снова оказалась одна. Комната была пуста. Ни шороха, ни движения. Стены — гладкие, красные, глухие. Воздух — плотный, давящий. Ни малейшего намёка, куда бы мог скрыться призрак. — Чёрт, — выдохнула я, и слово разнеслось эхом, разлетаясь по комнате, исчезая в открытых дверных проёмах. Я уже было опустила меч, готовая признать, что потеряла след, как вдруг услышала звук. Щелчок. Я замерла, вслушалась. Ещё один щелчок. Потом ещё. Ритмичный, почти равномерный. — Ага... — прошипела я сквозь зубы, сжимая меч крепче. Суставы пальцев побелели, но я не отпускала. Ему не понравилось, когда я его ударила. Значит, я способна причинить ему вред. Значит, метод рабочий. Я шагнула в следующую дверь. Щелчки стали громче. Сухие, ровные, будто отсчитывающие секунды. Я моргнула, стараясь сфокусировать зрение — и вдруг поняла, что больше не в храме. Каменные стены исчезли. Я стояла на улице. Пыльный серый свет проливался с низкого, затянутого тучами неба. Воздух был холодным, сырым. Щелчки — это был дождь. Медленные, тяжёлые капли падали на зонты, на мокрый асфальт, на плотную ткань плащей. Всё пространство передо мной заполняла неподвижная, густая толпа. Люди стояли тесно, плечом к плечу, не шевелясь, будто вытесанные из камня. И в этой мрачной тишине — плач. Тихий, едва различимый сквозь шелест дождя. Женский голос, срывающийся на судорожные всхлипы. Он доносился из глубины толпы, из самой её середины. — Снова... — прошептала я. — Эта тварь снова играет. Я двинулась вперёд. Люди не расступались. Они стояли, как стены. Их лица были размыты дождём, капюшонами, тенями — я не видела ни одного по-настоящему. Они не обращали на меня внимания. Как будто меня не было. Я начала пробираться сквозь них. Сначала мягко, вежливо — потом жёстче, локтями, плечами, прорываясь, словно сквозь плотную ткань. Плевать, кого я задевала. Это были не люди. Это были декорации. Призрачные оболочки, созданные, чтобы сбить меня с пути. Но плач становился всё ближе. Пронзительнее. Настоящее. Я стиснула зубы и шагнула глубже в этот иллюзорный кошмар. Когда я пробралась сквозь последний ряд безликой толпы, передо мной открылась сцена, от которой внутри похолодело. На мокрой земле, не обращая внимания на слякоть и дождь, сидела женщина в чёрном. Её плечи сотрясались от рыданий — не тихих, не приглушённых, а горьких, надрывных, тех, которые рвут горло и лёгкие. Она выла в свою боль, как будто хотела выкричать её в землю. Это были похороны. Без сомнения. Рядом зияла открытая могила — свежая, как шрам. Края земли были обвалившимися, размокшими от дождя, и казалось, будто сама земля не хотела принимать того, кого ей вверили. Я не решилась заглядывать внутрь. Что бы я там ни увидела — это было бы слишком. Я перевела взгляд на толпу: всё те же силуэты, закрытые лицами, тени вместо людей. Лица размыты дождём или вовсе отсутствуют. Мёртвая массовка чужой боли. И тогда я услышала шевеление сбоку. Обернулась — и замерла. Рядом стоял Коул. Он был одет в строгий чёрный смокинг, заляпанный по краям глиной, влажный от дождя. Волосы прилипли ко лбу, а вода стекала по шее под воротник. Зонта у него не было. Он стоял недвижимо, как и все прочие, но в отличие от них — был настоящим. — Коул… — прошептала я и, неуверенно подняв руку, коснулась его плеча. Он не вздрогнул, не повернулся, даже не моргнул. Его взгляд был направлен в могилу — стеклянный, мёртвый. В этом взгляде не было ни слёз, ни жизни. Только застывшая, запертая где-то внутри боль. — Коул! — уже твёрже, с нажимом позвала я, тряхнув его за плечо. Он не отреагировал. Словно всё вокруг — и я, и дождь, и голоса — были отделены от него стеклянной перегородкой. — Это ты виноват! Ты! — завыла женщина у могилы, её голос перекрыл даже шум дождя. Я вздрогнула. Она подняла голову, и я увидела лицо — перекошенное от слёз, покрасневшее, опухшее. Губы дрожали, глаза были налиты кровью. И в этих глазах пылала одна-единственная истина: обвинение. — Ты не смог её уберечь! — кричала она, вскидывая руки. — Не спас! Я стиснула зубы. Эта тварь… Она снова подкинула ловушку. Теперь — Коула. Иллюзия, выстроенная на его вине. На воспоминании, которое тот не смог отпустить. Его собственный призрак. Я вновь посмотрела на Коула — и в этот момент он чуть дёрнулся. Незаметно, едва заметный вздох прошёл по его телу. Надежда вспыхнула. Я вновь посмотрела на Коула — и в этот момент он едва заметно дёрнулся. Плечи вздрогнули, дыхание сорвалось с губ. Он схватился за голову, пальцы сжались в волосах, и он закрыл лицо ладонями. Всё его тело затряслось. — Чёрт… чёрт… чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Нельзя, чтобы так продолжалось. Я видела: он на грани. Женщина завыла ещё громче, как будто чувствовала: её крючок зацепил. — Там должен быть ты! Не она! — голос её стал истеричным, хриплым, как рвущаяся ткань. Я чувствовала как желваки на моем лице заиграли, шагнула вперёд, перехватила меч крепче и направила клинок прямо на неё. — Заткнись! — голос мой разнёсся сквозь дождь, как удар грома. Женщина резко обернулась. На её лице, иссечённом слезами, впервые промелькнуло не горе, а злоба. Но маска скорби вернулась почти сразу. Она дрогнула губами, словно собиралась снова разразиться речью, но замерла под остриём. — Что… что ты делаешь? — голос Коула дрожал. Он смотрел на меня с потрясением, будто не мог поверить, что я держу оружие на его… мать? — Это всё ложь, — отрезала я, не отводя клинка. — Она не настоящая. Это тварь, Коул. Она питается твоим страхом. Коул выглядел сломленным. Словно между нами стояла пропасть. Я знала, что он не может — не хочет — поверить. Тварь надела на себя облик матери, и неважно, что она говорит — сама её внешность была цепью. — Приди в себя! — рявкнула я, и дождь сорвался с небес сильнее. — Вспомни, где ты был до этого. С чего бы тебе сейчас быть здесь! Он покачал головой, как ребёнок, которого тянут прочь от кровати, где спит мама. — Я тебя не понимаю... Голос его был глухим, хриплым. Глаза тусклыми, как стекло в витрине старого дома. — Чёрт… — прошипела я и резко повернулась к женщине. Подошла ближе, поднесла меч к её горлу, так, что лезвие коснулось бледной кожи. — Ну давай, маман. Когда она умерла? — Прекрати… — тихо попросил Коул. Я мотнула плечом, не глядя. Пусть стоит. Пусть слушает. Если не может поверить, то пусть хотя бы увидит. Тварь отвела взгляд, посмотрела в сторону могилы. Я проследила за ней глазами. Могила зияла пустотой. Ни таблички, ни цветка. Ни имени. — Четыре дня назад… — пробормотала она и вновь зарыдала, будто сломанная кукла. — Когда? — сжала я зубы. Голос мой стал железом. Меч скользнул по её шее чуть глубже. Боль, вероятно, не ощущалась, но угроза сработала. — Двенадцатого сентября... — Чего ты добиваешься, Стелла? — устало спросил Коул. — Правды, — прошептала я, не оборачиваясь. — И твоего спасения. — Как её звали? — спросила я уже медленно, в последний раз, как приговор. Тварь замерла. Глаза её сузились. Гримаса с лица сползла, оставив обнажённую маску пустоты. — Эшли, — выплюнула она. Коул покачнулся, словно получил удар. Губы его задрожали. Прямо в цель - у той, кто лежит в могиле другое имя. — Это не твоя мать, и там не твоя сестра, — прошептала я. И полоснула мечом. Лезвие прошло сквозь кожу, как сквозь плотный туман. Словно всё, из чего была сделана эта тварь — ложь, боль и дым. Она завыла. Не как женщина. Как зверь. Как нечто бесплотное, но смертельно раненое. Её тело дёрнулось, лицо распалось на полосы, будто трескающийся фарфор. Из трещин вырвался густой, маслянистый дым, запах которого был как гниющий ладан и испорченное молоко. Тварь рухнула на колени, сгорбилась, захрипела. Её черты ломались, плавились, стекали по лицу, пока из её глаз не начали капать чёрные слёзы. Последним взглядом она метнула в меня не боль, не страх — а ярость. Проклятие, выдохнутое без слов. Потом она разлетелась. Словно угли, сожжённые ветром. Как иллюзия, изгнанная клинком. Остался только дым, кружащийся в комнате, и тишина. Я обернулась. Коул сидел на полу, точно так же, как когда-то я — после своей первой встречи с иллюзией. Я не была уверена, уничтожила ли эту тварь окончательно… Или же она снова использовала иллюзию, чтобы выскользнуть, раствориться, ускользнуть туда, где её не достать. Подошла ближе. Присела рядом. Осторожно коснулась его плеча. — Соберись, — произнесла я тихо. Можно было сказать что-то мягче, теплее. Подобрать слова, способные поддержать. Но я никогда не умела этого делать. Никогда не училась говорить как надо. Если бы он был на моём месте… Он бы справился. Без сомнений. — Это призрак, Коул. Пустозвон. Он питается страхами. Подстраивается под то, что болит сильнее всего. Чтобы ты поверил — и сдался. Я вздохнула, встала, вытянула руку к нему. Он поднял голову — в глазах ещё стояла тень, но рассудок вернулся. Он крепко схватился за мою ладонь, и я потянула его вверх. Он тяжело поднялся на ноги, словно вместе с ним вставала и тянувшая его вниз вина. — Извини, что сразу тебе не поверил, — пробормотал он, избегая моего взгляда. Я хмыкнула, криво усмехнулась. — А кто бы поверил? Он взглянул на меня — и на мгновение на его губах мелькнула тень улыбки. Согласие без слов. Мы оба знали: правду, завёрнутую в безумие, редко принимают с первого раза. Я провела взглядом по его фигуре — черный ханьфу вновь занял своё место, словно стёрся костюм с чужой похоронной сцены. Иллюзия рассыпалась вместе с тварью. — Как ты сюда попал? — Мы не дождались вас у берега… решили пойти к храму, — ответил он, отряхивая одежду, — потом... вдруг понял, что один. Я кивнула. Почти то же самое, что произошло со мной. Простая разлука — и мир тут же вывернулся наизнанку. — Нужно предупредить остальных, — сказала я. — Сможешь? Мы разделимся. Если кого-то найдёшь — объясни: это пустозвон. Ему нужно задать три вопроса. На один он обязательно соврёт. Это их слабое место. Коул посмотрел на меня спокойно, без лишних слов. Он всё понял. Просто кивнул — коротко, как всегда. Потом повернулся и направился к ближайшей двери. Шаги его эхом отдавались по полу. Перед тем как исчезнуть за порогом, он остановился. — Береги себя, — сказал он негромко и исчез в тишине. Я осталась одна, с занозой тревоги под сердцем — что где-то там, в следующей комнате, эта тварь уже подделывается под кого-то ещё. Прошло не меньше четверти часа. А может — час, или два. Здесь, в этом месте, время теряло форму и вес. Оно переставало быть прямой линией и становилось кругом: шаг — дверь — снова шаг. И всё по кругу. Я шла в другую сторону, противоположную той, куда ушёл Коул. Комнаты тянулись, одна за другой, как будто храм решил стать бесконечным. Каждый проход открывал мне всё ту же алую клетку с четырьмя одинаковыми дверями. Идеально выверенная симметрия действовала на нервы. Хотелось разорвать этот узор, оставить царапину, метку — след, что я здесь была. Но любая попытка ориентироваться терялась уже через пару поворотов. Ни царапины, ни пятна, ни сдвинутой пылинки. Только тишина и глухая давящая пустота. В какой-то момент я поняла, что не смотрю на стены. Просто иду. Меч в руке снова начал казаться тяжёлым. Ладонь вспотела под рукоятью, плечо ноет. Слишком долго без остановки. Я перекинула меч в другую руку, отдёрнула липнувшую к шее прядь волос и прислонилась к косяку ближайшей двери. Пальцы коснулись холодной поверхности — она была гладкой, чуть влажной. Я до сих пор не знала, уничтожила ли ту тварь окончательно — или она просто сбежала, воспользовавшись очередной иллюзией, чтобы ускользнуть, пока я была занята Коулом. Возможно, она даже не умерла, а просто сменила лицо и теперь ждёт — новой сцены, нового страха, чтобы явиться в нём. А может, их несколько? — промелькнуло в голове. — Может, та, что приняла облик моей сестры, и та, что играла на боли Коула — разные? Эта мысль оставила неприятный осадок. Я ведь понятия не имела, сколько их может быть. Зря я не слушала подругу внимательнее, — пронеслось с внезапной горечью. — Когда-то у меня был шанс задать тысячу вопросов — и я смеялась, отмахивалась, говорила, что это просто книга, просто история. Теперь… я бы отдала многое, чтобы снова услышать, как она пересказывает главы, уверенная, будто это выдумка. А я бы слушала. Запоминала. Слово за словом. Поворачивая каждую деталь на свет. Слишком поздно. Теперь я здесь. С мечом в руке, в сердце — сомнения, и передо мной — бесконечные двери. Я остановилась. Воздух в очередной комнате был другим. Чуть плотнее, будто хранил дыхание кого-то, кто только что здесь прошёл. Или ждал. Я провела пальцами по гладкой поверхности двери, и почувствовала, как под ногтем соскользнула тонкая пленка краски. Подушечки пальцев стали влажными. Лёгкая испарина — как роса на стекле. До этого воздух здесь был сухим до звона. А теперь — в нём появилась тяжесть. Влага. Плотность, от которой начинали липнуть волосы к вискам. Это из-за сцены с Коулом? Иллюзия не до конца рассеялась? Или здесь всё по-настоящему так? Я ненадолго задержалась, прислушалась к тишине, к тонким, едва различимым звукам за пределами двери — ничего. Только моё собственное дыхание, раздающееся глухо, будто изнутри маски. Так и с ума недолго сойти… — мелькнуло упрямое. — Если всё время гадать: где подделка, а где реальность. Я выдохнула и пошла дальше. Сначала это было едва заметно — стены, словно пульсируя, меняли текстуру, деревянная обшивка медленно уступала место камню. Сначала редкие вставки, потом — сплошная кладка, как в подвалах старых библиотек или винных погребов. Пол, до того гладкий и скрипучий, стал холодным и грубым — булыжники, плотно пригнанные друг к другу, всё ещё сухие, но уже отдающие сыростью. Каждая открытая дверь не возвращала меня к привычным алым квадратам, а вела всё глубже в эту сменяющуюся анфиладу камня, тяжёлого, плотного, давно не слышавшего шагов. Это было похоже на лабиринт под монастырём, или катакомбы — но без пыли, без гнили. Всё было удивительно чистым. Не обжитым — охраняемым. В какой-то момент я остановилась. Передо мной стояла дверь, не похожая на прочие. Не ало-лакированная. Не гладкая. Это было настоящее дерево — массивное, плотное, тёмно-коричневое, с грубой фактурой, поросшей временем. Толстая перекладина, слегка обуглённая кромка, словно когда-то здесь проходил огонь. И в самой верхней части — крошечное окошко. Я толкнула створку, и она открылась со скрипом, почти стоном. Комната внутри встретила меня тьмой. Свет от луны проникал внутрь только через решетчатое окно в стене — бледный, сероватый, он прорезал темноту диагональными полосами, в которых пылинки висели почти неподвижно. Стены — из того же камня. Мокрые, с каплями, стекающими по швам кладки. От сырости пахло болотом и железом, как в подземельях или старых башнях. Я ступила внутрь, и шаг отозвался гулким эхом. Пол тоже был каменным, шершавым, но скользким. Это место было другим. Интересно… Это очередная ловушка или, наконец, я добралась до чего-то настоящего? Мысленно я пыталась оценить шансы. Каменные стены, сырость, тяжёлый воздух — всё говорило о смене пространства, о переходе на новый уровень этого храма-лабиринта. И всё же… Я бы, пожалуй, предпочла вновь оказаться среди тех бесконечных алых комнат, повторяющихся до безумия, но предсказуемых. Здесь же — всё было иным. И эта инакость вызывала странное, липкое беспокойство. Сколько бы я ещё бродила по тем коридорам? Может, ещё день. Может, два. А потом? Силы на исходе. Еды нет. Я глубоко вдохнула. Влажный воздух забился в лёгкие тяжело, с привкусом металла. Соберись. Вдруг — шорох. Едва различимый, но в полной тишине — как удар в сердце. Я развернулась на звук и тут же, рефлекторно, сжала меч в руке. Никаких больше игр. Я не позволю этой твари снова подползти ко мне под чужой маской. В этот раз — ни слова. Удар. А там — будь что будет. Я метнула взгляд назад. Дверь, через которую вошла, была плотно закрыта. Окно, что раньше впускало тусклый свет, теперь показывало лишь черноту — плотную, мертвую. Ни стены, ни коридора, только гладкий, неподвижный мрак. Ясно, снова. Я уже готова была рвануться в сторону предполагаемой угрозы, с коротким, сдержанным рыком — пусть хоть на секунду ощутить контроль — как что-то тёмное, бесформенное и очень быстрое опередило меня. Мгновение — и всё тело сдавило. Меня сбили с ног. Удар воздуха, потом — камень. Грудь выдохнула, не успев вдохнуть. Я глухо ударилась спиной, меч вылетел из руки, и в ту же секунду чьи-то руки — холодные, твёрдые, с когтями — сомкнулись у меня на горле. Сила удара была такой, что в глазах потемнело. Голова откинулась назад, затылок хлестнул по камню. В ушах тут же зазвенело, как в пустом колоколе. Боль вспыхнула тугой пульсацией — не резкой, а медленной, давящей, от которой темнело в глазах. Нет, не отключайся. Нельзя. Я чувствовала, как пальцы существа вжимаются в шею, когти скользят по коже, оставляя тонкие, жалящие царапины. Левая ладонь, неудачно приземлившаяся, горела тупой болью — наверное, ударилась о край плитняка. А правая… правая всё ещё тянулась к мечу, но пальцы нащупывали только камень. Темнота в комнате сгущалась. Я стиснула зубы. Где-то в груди забурлила злость. Не страх. Не отчаяние. Злость. Потому что всё это — снова игра. Снова ловушка. И кто-то — не важно кто — решил, что может меня раздавить. Задушить, как котёнка, пойманного в углу. Я резко откинула мысль дотянуться до оружия: времени не было. Всё, что у меня оставалось — это инстинкт и горстка воли. Я вцепилась в запястья, удерживающие меня, выгнулась, собирая силу в позвоночнике, как будто каждое движение могло стать последним. Воздуха в лёгких уже почти не осталось — лишь сдавленный остаток вдоха, ставший хрипом. И тогда я увидела их. Глаза. Не просто глаза, а сияние. Яркие, насыщенные, цвета расплавленного янтаря. Жёлтые, как автомобильные фары в тумане — только в этих не было света. Напротив, казалось, они впитывали тьму, затягивали её внутрь, как бездонные воронки. По спине пронеслось холодное полчище мурашек. Это не была тварь. Не пустозвон, не иллюзия из моих воспоминаний. Что-то другое. Что-то реальное — и оттого вдвойне страшнее. Паника не пришла — ей просто не хватило места. Был только инстинкт. Страх, сжатый в кулак, и желание дышать. Я изо всех сил извивалась, двигалась, искала хоть какой-то просвет, и тогда — почувствовала: то, что придавило меня, не было призрачным. Это был человек. Колени обрамляли мои бока, впиваясь в плиты пола через ткань. Он нависал сверху, держа меня в захвате. Воздух между нами был горячим, почти липким. Не думая, я отпустила его запястья и, на ощупь, вытянула руки вперёд. Не для атаки — для понимания. Была - не была. Пальцы коснулись лица. Осторожно. Наощупь. Сначала — щёка, гладкая, холодная, чуть влажная от сырости. Потом — высокая скула. Изгиб носа, ровный, прямой, чуть резкий. Я провела указательным пальцем по переносицы, по брови — изогнутой, выразительной. Он не шелохнулся. Ни звука, ни движения. Только дыхание — медленное, тяжёлое, и гулкое биение сердца, которое я вдруг услышала, потому что было слишком близко. Длинные волосы — тёплые, спутанные — спускались с его плеч и путались на моём лице, царапая щёки, цепляясь за губы. Запах — как осенний ветер, резкий, с примесью металла и дыма. Что-то в нём было пугающе знакомое. Я сделала то, чего не должна была. То, что само по себе казалось нарушением границы, даже сейчас, даже в такой ситуации. Я взяла на себя смелость дотронуться до его губ. Подушечки пальцев на мгновение коснулись их формы — мягкой, полной, непривычно тёплой. Он вздрогнул. И в тот же миг — сжал горло сильнее. Я захрипела. Грудная клетка рванулась вверх, будто бы оттуда пыталась вырваться душа. Воздух — где-то рядом, где-то так близко, что вот-вот… но нет. Он не входил в лёгкие. Только резкая боль в груди, рябь перед глазами и тонкий звон в ушах, будто над самой головой разом ударили в тысячу колоколов. Мир начал плавиться по краям, тускнеть, рассыпаться искрами. И тогда он заговорил. — Вы… заплатите… — прошипел голос, низкий, хриплый, как раскалённый металл, опущенный в холодную воду. Я вздрогнула — не от угрозы, а от узнавания. Мин И. Или… Хэ Сюань? В темноте всё сливалось. Лицо было слишком близко, но я не видела очертаний — только глаза, два жёлтых пылающих угля. Прежние — холодные, отстранённые, сдержанные — исчезли. Эти же были яростными, звериными, наполненными силой, что не сдерживается, а прорывается наружу. Они не освещали — они поглощали. Свет гас в них, как вода в трещине земли. — Это Стелла… — выдохнула я, с трудом, с болью, будто через стеклянные осколки в горле. Он замер. Глаза моргнули — раз. Два. Мышцы напряглись и снова отпустили. Его голова чуть повернулась, будто он осматривал комнату. Не спеша. Уверенно. Я знала — он видел. Даже в такой темноте, где для меня остался только сгусток черноты, он различал каждый изгиб, каждый камень, каждый вдох. Его пальцы разжались. Горло отпустило. Я закашлялась, схватившись за шею, и в следующий миг он уже не нависал надо мной. Тело, тяжестью придавившее меня к полу, поднялось. Я ощутила, как он медленно встал. Жёлтые глаза угасли, как будто кто-то дунул на тлеющие угли. Сначала стали менее яркими, потом вовсе растворились в темноте. И вместе с их исчезновением — исчезло и ощущение угрозы, висевшее надо мной, как свод потолка. Стены вновь заглушили звуки, и я больше не могла понять — где он. Где его дыхание. Где его взгляд. Я не успела как следует подняться на локтях, как пространство передо мной вспыхнуло слабым, но живым светом. Небольшое пламя — скорее шар жара, чем факел, — запылало в воздухе, колышась. Его было достаточно, чтобы озарить ближайшие метры — и этого хватило, чтобы я увидела его. Передо мной стоял Мин И. Или, вернее, его внешность. Тень Хэ Сюаня всё ещё ощущалась под кожей этого лица, но сейчас он был… спокоен. Молчалив. Застывший, как статуя, с опущенным подбородком, он смотрел на меня сверху вниз, изучающе и пристально. То ли пытался понять, в порядке ли я. То ли сам ещё возвращался к реальности. Я не была уверена, мог ли пустозвон добраться до него. Но с этим храмом, с его странными слоениями иллюзий, я уже ни в чём не могла быть уверена. Он протянул руку. Как тогда, в лесу. Я вскинула взгляд, морщась от боли, пронзившей шею. Шипение вырвалось прежде, чем я его осознала — как реакция тела, не голоса. И всё же я вложила остаток решимости в этот жест — крепко схватилась за его ладонь. Его пальцы были крепкими, тёплыми, уверенными. Он подтянул меня вверх, и я почувствовала, как в левую сторону от меня отклоняется его вторая рука — та, что держала огонь. Возможно, чтобы дать освещение в другие участки комнаты. А возможно — чтобы не обжечь случайно меня. Я не ждала извинений. Хотя… если быть честной — ждала. Слова не вернули бы мне дыхание, но были бы уместны. Он едва не задушил меня. Впрочем, как быстро прорастают ожидания, когда ты почти потерял сознание в чужих руках. Я взглянула по сторонам. Комната всё ещё тонула в полумраке, но что-то в ней изменилось. Камень на полу и стенах исчез, растворился, как слой старой краски. Пространство стало мягче, ровнее, будто вычищено. Стены были гладкие, пол почти ровный, но углы темнели, как затхлые углы чужой памяти. Я прокручивала в голове всё, что знала о Мин И — и Хэ Сюане. Темница. Это было в его прошлом. Я почти была уверена. Взаперти. Один. Слишком долго. Если подобный трюк не пустозвон, возможно храм, он просто черпал образы из воспоминаний — самых острых, глубоких, отпечатавшихся в душе, как шрамы. — Где остальные? — хрипло спросила я. Собственный голос прозвучал чуждо. Шершаво. Сломано. Я сама вздрогнула от звука — как будто услышала не себя, а кого-то иного. Горло саднило, каждая мышца в шее отзывалась болью, и я боялась представить, как всё это выглядело со стороны. Огонь в руке Мин И дрогнул. Он перевёл взгляд на меня, и я почувствовала, как холодный луч этого взгляда мазнул по шее — по тому самому месту, где всё ещё горели следы его хватки. Ага. Пусть тебе будет стыдно. — Наверняка… так же потерялись, — тихо сказал он, не отрываясь от меня. Я кивнула. Соглашение здесь не требовало слов. Он отвёл взгляд первым. Медленно развернулся и направился к одной из дверей — той, что прежде я даже не заметила: массивной, полускрытой в тени. Подошёл и остановился у порога. Не торопился войти. Только обернулся — коротко, почти мимоходом, но взгляд его был прямым. Он ждал. Я поймала этот жест и тут же двинулась за ним, стараясь не выдать, как покачиваются колени. Горло всё ещё саднило, но я выпрямилась, как могла, придав лицу привычную маску спокойствия. Взяла меч и ступила ближе. Пламя в его ладони слегка качнулось, когда я поравнялась с ним, и я поймала отблеск в его взгляде. Мы шагнули в очередную комнату — и, как и прежде, она оказалась пуста. Ни намёка на выход, ни признаков жизни. Ни даже иллюзии, способной хоть на миг отвлечь взгляд. Мы продолжали двигаться, один за другим, не сбавляя хода. Мин И шёл впереди, уверенно, будто знал дорогу, но я знала: он так же не ориентируется здесь, как и я. Просто держится, чтобы не дать себе времени задуматься. Свет, прежде пронизывавший стены мягким, безличным свечением — как будто само пространство отслеживало наше движение, — исчез после той камеры, где я нашла его. С тех пор тьма стала гуще. Вязкой. Без его пылающей ладони мы бы уже тонули в ней, словно в мазуте. Я держалась близко. Не только из-за света. Что-то в этом храме шептало в спину, когда ты отставал хоть на шаг. Следующая дверь. Он толкнул её первым. Я шагнула за ним — и тут же остановилась, зажмурившись и прижав рукав к лицу. Запах. Он ударил в нос, словно стена. Густой, прелый, с примесью железа и чего-то сладковатого. От одного вдоха во рту появился привкус тлена, и желудок нехорошо сжался. Я инстинктивно сделала шаг назад, будто расстояние могло спасти меня от этого смрада. Мин И, напротив, пошёл вперёд. Он не сказал ни слова, лишь слегка отклонил руку, в которой плавал огненный шар, и направил его в сторону источника вони. Свет заскользил по полу… и застыл в углу. Останки. Груда тел, плотно слепленных в кучу, как отбросы. Кости, торчащие из мясистых гниющих масс. Некоторые — уже оголённые, покрытые пылью, словно лежали здесь годами. Другие — свежие, с кожей, покрытой трупными пятнами, с запекшейся кровью на губах. Мужчины. Почти все. Тела были уложены вповалку, без порядка. Лица — искажённые, в гримасах боли. Один из них держал прижатую к груди сумку, в другой — маленький дорожный бубен. У другого — потрёпанный, истлевший поясной мешок с монетами. — Твою мать… — прошипела я, не раскрывая рта. Рука на лице — как щит, от которого всё равно не было толку. Мин И стоял молча, взгляд его был прямой, хмурый. Он наклонился ближе, поднес пламя почти к самым останкам. Я увидела, как угол его рта дёрнулся, но он, как всегда, ничего не прокомментировал лишнего. — Странствующие торговцы, — предположил он наконец, негромко. Голос прозвучал глухо, почти как часть этого места. Я посмотрела на него сквозь слёзы, вызванные смрадом, и выдавила: — Думаешь, они просто заблудились и умерли от голода? Он не ответил сразу. Свет в его ладони качнулся, будто реагируя на внутреннее сомнение. — Тогда кто сложил их всех сюда? — наконец проговорил он, отчеканив слова. Я промолчала, но ответ уже зре́л на языке. — Когда мы выберемся… — начала я, не узнавая свой голос. Он звучал тихо, почти хрупко, будто мои слова могли расколоться, не долетев до него. — Мы сможем их похоронить? Я не знала, что именно толкнуло меня на этот вопрос. Может, тишина, слишком длинная. Может — руки, что цеплялись за мешки с монетами, как за последнюю надежду. Или сморщенное лицо того, кто умер с открытыми глазами, будто и в последний миг ждал, что кто-то протянет руку. Так или иначе, они все были людьми. И каждый из них заслуживал больше, чем безымянная яма в затхлом углу храма. Мин И повернулся ко мне. Он не хмурился. Не вздыхал. Просто посмотрел — прямым, холодным взглядом. Как будто я только что сказала нечто до смешного наивное. Я уже знала ответ на свой вопрос. — Нет нужды, — отозвался он наконец, коротко, обрывая разговор, как обрывают тугую нить. Затем развернулся, шагнул к следующей двери и исчез за ней, не дождавшись моего ответа. Я осталась стоять на месте, задержавшись лишь на миг. Достаточно, чтобы в последний раз глянуть на угол, залитый остаточным светом. Тени уже ползли по костям, закрывая их, поглощая медленно, как набегающая вода закрывает мозаичный пол. Нет нужды… Может, он прав. Может, здесь действительно нет смысла в похоронах. Нет смысла в имени, если тебя давно уже стёрли из памяти. Если мясо сгнило, кости обесцветились, а храм впитал твою смерть, как часть себя. Но мне казалось — это всё же были чьи-то смерти. Чьи-то последние дни. И они заслужили хотя бы мысль о предании земле. Я шагнула вслед за ним, пока свет от его огня не исчез окончательно. Тьма за моей спиной сомкнулась мягко, будто и не было этих тел. Спустя несколько одинаково пустых, душных комнат, я почти решила, что мы снова застряли. Что всё повторяется: шаг, стена, дверь, камень, пол — как заезженная нота, звучащая без паузы. Ноги сводило от усталости — не сразу, постепенно, по нарастающей, с каждой новой плитой под подошвой. Тем более идти приходилось в темпе, который диктовал Мин И: шаг уверенный, бесшумный, неустанный. Его ноги были длиннее моих, а выносливость, вероятно, не сравнима. Так что моя ходьба всё чаще превращалась в спешливые перебежки, чтобы не отставать от света его ладони. Но когда я уже собралась пробормотать — не вслух, конечно — всё, что думаю о таком ритме, он внезапно остановился. За очередной дверью открылся… внутренний двор. Луна стояла высоко, как замерший серебряный диск, и её холодный свет заливал двор мягким свечением. Каменные плиты, аккуратно выложенные под ногами, поблёскивали влажным блеском, будто кто-то только что вымыл их водой. По краям двор был обрамлён галереями с тонкими колоннами, вьющимися растениями и затейливо резными перилами. Кое-где от стен тянулись тени фонарей — они не горели, но отражали силуэт, словно в них жила память света. В центре двора стояло тонкое дерево с узкими серебристыми листьями, и каждый его лист медленно шевелился в ночном воздухе, издавая едва слышный шелест. И под этим лунным покровом — они. Все. Фэн Синь, Му Цин, Хуа Чэн и… Се Лянь. Рядом с ними стоял Коул, живой, немного потрёпанный, но на ногах. Они что-то обсуждали, жестикулировали, разглядывали схему, сделанную палочкой на земле — всё это с той сосредоточенной напряжённостью, которая возникает между передышкой и следующим броском. Я в миг не почувствовала усталости. Свет луны был достаточным, чтобы наконец видеть своими глазами, без чьего-либо огня. Радость вспыхнула внутри — неожиданная, почти детская. Я сделала шаг, потом другой, и поспешила вперёд. Почти сорвалась с места. Но не успела сделать и пяти шагов, как увидела, как Фэн Синь резко выпрямляется. Его рука тянется к поясу. Шелест стали. Его меч, до этого покоящийся мирно, вылетает из ножен и тут же оказывается направленным в мою сторону. Я застыла, как вкопанная. Внутри — только короткий удар сердца. — Что…? — начала я, и тут же, в панике, обернулась. Никого. Только Мин И, неспешно подходящий сзади. Спокойный, как всегда. Без оружия в руках. Я снова обернулась к ним. — Что это значит? — в голосе прозвучал глухой укол ярости. Я вырвалась из лап мертвецов, шаталась по чужим страхам, чуть не умерла — и вот теперь, когда наконец нашла их… они поднимают на меня оружие? Что со мной случилось? Что они видят? Может, я как-то изменилась? Лицо? Одежда? Силуэт? Я перевела взгляд на Се Ляня. Он выглядел озадаченным. Лоб чуть нахмурен, глаза внимательные, но не испуганные. Он не делал резких движений. Он держал спокойствие — как всегда. Меня узнали, это точно. Значит со мной все в порядке. — Стой. И не двигайся. Голос Фэн Синя — звонкий, без капли сомнения. В нём звучала не ярость, а долг. Как стражник, поймавший нарушителя, которому пока не выносится приговор, но уже выставлен меч. Я подняла руки, медленно, осторожно, словно любое резкое движение могло разом оборвать нить, удерживающую меня среди живых. Огоньки страха начали вспыхивать внутри. — Объясните, пожалуйста… что происходит? — голос дрогнул сильнее, чем я хотела. Я не должна была бояться их. Но боялась. Потому что видела: их взгляды изменились. Были настороженность, подозрение, неприязнь. Что-то случилось. Что-то я сделала — или должна была сделать и не сделала. Фэн Синь подошёл ближе, и клинок, который прежде держался на почтительном расстоянии, теперь оказался почти у груди. — Это ты нам сейчас и объяснишь, — сказал он. — Я ничего не понимаю… — начала я, спотыкаясь на словах. — Я столько шла, я устала, у меня до сих пор болят ноги, и теперь вот это… что я сделала? — Сэйя, — вмешался Се Лянь. Голос его был мягким, как всегда. Он не распускал ленту, не делал резких жестов. Только смотрел — внимательно, слишком внимательно. — Ты должна нам кое-что объяснить. Пойми… сейчас очень трудная ситуация. Мы должны быть уверены. Хороший коп, плохой коп. Мелькнула мысль, нелепая и неуместная — но всё равно вспыхнувшая где-то в мозгу, уставшем от страха. Я кивнула. Настолько, насколько позволял меч, подрагивающий от малейшего движения. Блики луны играли на стали, ослепляя на секунду. — Откуда ты знаешь о Пустозвонах? — задал вопрос Се Лянь. Я моргнула. Вот и всё? Всего лишь? Напряжение мгновенно ослабло. Не исчезло — но отступило, как волна, откачанная назад. Я даже хихикнула — коротко, нервно, неуместно. Но облегчение было настолько мощным, что требовало выхода. Я перевела взгляд на Коула. Он стоял чуть в стороне, глаза в пол, будто школьник, напортачивший в контрольной. Ты всё-таки рассказал. И правильно. Я же сама просила. Чтобы предупредил. Чтобы спас других. А стоило ли? Может, они бы и сами догадались. А теперь… теперь я стою с мечом у груди и хихикаю, как безумная. Отличный план, Стелла. Просто гениально. Вырыла сама себе могилу. — Прочитала в библиотеке, — соврала я на рефлексе, отточенным десятками спасённых ситуаций ещё до попадания в этот мир. Голос был ровным, но сердце — как барабан. Фэн Синь тут же вспыхнул. — Не ври! — шаг вперёд, и меч чуть качнулся. — В библиотеке, где ты была, нет ни одной книги, где упоминаются они! Я застыла. Конец. Меня поймали. Я не знала, что сказать. Всё в голове перекрутилось в тугой узел: реальность, воспоминания, сцены из книги, страхи. Я не могла им сказать правду — не потому что не хотела, а потому что боялась. Боялась не быть понятой. Боялась, что они сочтут всё вокруг иллюзией. Что сойдут с ума. Что я разрушу этот хрупкий, опасный мир, в котором они — реальные, живые, а для меня были когда-то строчками текста. Что будет, если кто-то из них поймёт, что он — герой книги? Что его будущее уже написано? Я опустила глаза. Не в знак вины — в знак бессилия. — Просто признайся! — выплюнул Фэн Синь, делая ещё один шаг. Меч дрогнул, описав в воздухе короткую дугу, от которой прохладный воздух словно стал острее. — Ты как-то связана с этими культистами? Я прав?! О, вот оно как. Так быстро и просто — от подозрения к приговору. Мельчайший намёк, и вот уже мой образ в их глазах трескается. Не гость, не потерянная душа. Шпион. Враг. Что страшнее — быть признанной виновной во всех этих безумиях, или выложить перед ними всю правду? Сказать, что я знала. Что знаю многое. Слишком многое. Сердце стучало в груди, как молот по медной плите. — Ты не прав… — выдохнула я, но не успела договорить. — Тогда объяснись! — вспыхнул он снова, и голос его звенел, как оружие, брошенное на камень. Больше не злость — гнев. Настоящий, яростный, праведный. Я сглотнула, почувствовав, как саднящее горло вновь сжалось, теперь уже не от рук, а от слов. Но если не сейчас… то когда? Я медленно опустила руки, стараясь не делать резких движений. — Хорошо, — сказала я, стараясь говорить чётко, хотя голос подрагивал. — Я объяснюсь. Но выслушайте до конца. Пожалуйста. Молчание. Острое, режущее, внимательное. — В моём мире… — начала я и на миг замолчала, чтобы найти в груди остатки воздуха, — …есть книга. Очень старая. Не для всех. Она… рассказывает об этом мире. Меч в руке Фэн Синя дёрнулся. Му Цин нахмурился. Коул слегка вскинул голову — не понимая о чем это я. — В ней есть всё, — продолжала я. — Про Небесное Царство. Про вас. Про события, которые уже произошли… и те, что ещё должны. — Что за чушь… — начал Му Цин, но Се Лянь поднял руку. — И ты… читала её? — тихо спросил он. — Да, — призналась я, и голос стал твёрже. — Но не всю. Там были фрагменты, отрывки. И я… не сразу поняла, что это за книга. Только здесь, спустя некоторое время, я догадалась. Я соврала. А может… просто не сказала всю правду. Им легче будет поверить в древнюю летопись, в таинственную рукопись, передающуюся от пророков или хранителей знаний. Что-то сакральное, покрытое пылью веков. А не то, чем оно на самом деле было. А не печатная книга в обложке и с иллюстрациями. С отзывами в интернете и постами на форумах. Если я скажу, что в моём мире они — герои художественного произведения… Если скажу, что кто-то написал их боль, оформил их судьбы словами… Я не могу ручаться что произойдет. — Ты хочешь, чтобы мы поверили, что кто-то записал всё это?! — вскрикнул Фэн Синь. Голос его сорвался — не от злости, а от невозможности принять. От ужаса перед масштабом непостижимого. — Это бред! Признайся уже — ты служишь культистам! Меч в его руке чуть дрогнул — то ли от сдерживаемого гнева, то ли от того, что он ожидал: сейчас я сорвусь с места, сделаю рывок, раскрою своё истинное лицо. Я подняла руки чуть выше — жест, не столько оборонительный, сколько примиряющий. Голос дрогнул, но я заставила его звучать ровно: — У меня не было мыслей вредить. Честно. Я… просто хотела помочь. Больше ничего. Се Лянь слегка кивнул, взгляд его оставался таким же чистым и спокойным. — Она помогла, — сказал он. — Вы оба были в ловушке иллюзий. — Его взгляд скользнул по лицам Фэна Синя и Му Цина. Фэн Синь сжал зубы, дыхание его участилось. — Это могла быть часть спектакля, — процедил он, не отводя от меня взгляда. Му Цин тяжело вздохнул, скрестив руки на груди: — И всё-таки она не сбежала, — тихо произнёс он. — Не воспользовалась знанием, чтобы спасти себя. Хотя могла. И уж точно не раз. Се Лянь перевёл взгляд на меня — мягкий, внимательный, но не слепой. — Я верю ей, — сказал он твёрдо. — И если бы она хотела навредить — уже бы навредила. Что до этих… летописей… — он замолчал на мгновение, будто выверяя каждое слово. — Я пока не знаю, что об этом думать. Но с тем, что сейчас творится вокруг, я не могу больше отвергать даже самые невероятные версии. Фэн Синь вспыхнул снова. Теперь в голосе его было раздражение, в усталости переплавленное в решимость: — Тогда пусть расскажет всё. До последней строчки. Что будет завтра. Кто предаст. Где враг. — Он метнул взгляд на Се Ляня. — А если не хочет — её нужно изолировать. Заключить. Пока мы не поймём, сколько она еще знает. Я резко вскинула голову: — Протестую! — выдохнула, мотнув головой, но тут же осеклась. Меч Фэна Синя по-прежнему был поднят. Одно неверное движение — и мой голос может стать последним. Му Цин всмотрелся в меня из-под бровей, взгляд его был колюч, но уже без злобы — только острый, трезвый интерес. — Ты можешь быть полезной, — медленно произнёс он. — Но будь честна. Насколько далеко заходит эта книга? Я сделала шаг назад. Тот самый, осторожный, будто пыталась найти точку равновесия на тонкой грани. Перевела взгляд на всех по очереди. На Се Ляня — всё такой же спокойный, но внутри уже слышалась напряжённая струна. На Коула — он смотрел в пол, виновато. На Фэна Синя — он был готов не сомневаться, а действовать. И, наконец, на… Мин И. Он не сказал ни слова с того самого момента, как мы вышли во двор. Стоял в тени, не вынимая оружия, не поднимая голоса. Но его взгляд… был ледяной. Не злой. Оценивающий. Холод разума, у которого всегда есть расчёт. Если мои слова будут приняты, если мне поверят… я стану для него угрозой. Опасной переменной. Тем, кто знает слишком много. Тем, кто способен сорвать его планы. — Точно я не могу сказать, — выдохнула я. — Сама я… не читала. Только слышала от подруги из моего мира. Я замялась, зная, что последует. Зная, что должна сказать — и зная, чего это будет мне стоить. — И… — продолжила, медленно, будто слова были ножами у собственных губ, — я бы предпочла молчать и не разглашать лишнего. Это не моя история и не мои судьбы. — Ты не в праве сейчас выставлять условия! — рявкнул Фэн Синь. Его голос ударил по воздуху, как раскат грома в безоблачном небе. В его руке снова дрогнул меч. Я не выдержала. — Я уже сказала, что не враг вам! — выкрикнула я, и тут же, сбив дыхание, добавила тише, сжав кулаки: — Опусти. Наступила резкая, как удар в грудь, тишина. И в этой тишине неожиданно раздался голос, от которого у меня по коже пробежали мурашки: — Она права. Убери меч. Все обернулись. Мин И стоял в полутени, руки сложены за спиной, огонь в ладони давно погас, но в его голосе горел куда более опасный свет — разум, прикрытый равнодушием. Равнодушием, которое можно принять за справедливость… а может быть, и за приговор. Я не знала, почему он сказал это. Может, сейчас он просто сохраняет мою свободу, чтобы потом — когда все разойдутся, когда мы останемся одни — подобраться ближе. Без свидетелей и слов. — Я серьёзно, — повторила я, переводя взгляд с одного на другого. — Ради справедливости. Я не имею права разбрасываться тем, что не принадлежит мне. И не могу взять на себя роль судьи. Му Цин скривился, явно недовольный. Его брови сдвинулись, и он тяжело выдохнул, будто сдерживал раздражение. Фэн Синь медленно опустил меч. Он не вложил его в ножны — лишь отступил на шаг, оставив оружие в руке. Готовый. Всё ещё не верящий. В этот момент заговорил Хуа Чэн — до сих пор молчаливый, полурассеянный, будто наблюдавший происходящее как зритель со своего отдельного места в театре. — Так что мы будем делать, гэгэ? — его голос был лёгким, чуть насмешливым, но не без интереса. Се Лянь взглянул на него. Несколько секунд просто молчал, как будто слова должны были собраться сами. — Пока что… оставим это в секрете, — сказал он. — Никто не должен знать. Ни наверху, ни внизу. Он перевёл взгляд на Фэна Синя. — Кому-то ещё может прийти такая же идея. Это немного...слишком. Фэн Синь коротко кивнул, не сводя с меня взгляда. Его молчаливое несогласие было ощутимым. Он уступил. Я облегчённо выдохнула. — Позвольте мне помочь, — сказала я, сделав шаг вперёд. — Я на вашей стороне. Слова прозвучали просто — но за ними стояло всё: страх, решимость, желание доказать, что я не угроза, а союзник. Даже если у меня нет ничего. Наступила короткая пауза, в которой каждый будто примерял мои слова к своим мыслям. И тогда Хуа Чэн качнул головой, глядя на Се Ляня, и лениво проговорил: — Тогда не будем терять время. Пора искать выход. С остальным, - он перевел взгляд на меня. - разберёмся позже. Все согласились без слов. Они просто — почти одновременно — развернулись в одну сторону. Я последовала за их движением и, лишь повернувшись, заметила то, что почему-то ускользнуло от моего взгляда, когда я только вошла во двор. Прямо за аркой, обвитой вьюнками и опавшими лепестками, возвышалась дверь. Огромная. Старинная. Врезанная в тело храма, как сердце в грудную клетку. Дерево было тёмным, почти чёрным — старый дуб или нечто древнее, обитавшее здесь с тех пор, как туманы впервые сгустились над этой землёй. По обеим створкам шла тонкая, изысканная резьба: вихри, облака, фигуры, скрытые в завитках линий. Слишком тонко, чтобы уловить смысл, но достаточно, чтобы почувствовать — за этой дверью начертано нечто важное. На каждой створке висело по тяжёлому металлическому кольцу — дверные ручки, приглушённо поблёскивающие в свете луны. По бокам же, охраняя вход, поднимались две массивные колонны, обвитые красными и золотыми талисманами. Бумажные полоски, с письменами и печатями, шуршали от лёгкого сквозняка, хотя воздух здесь, казалось, замирал в нерешительности. От этого входа веяло силой — не гневной, не угрожающей, но не терпящей легкомыслия. Я вдруг осознала: всё это время, пока мы брели по туманным залам, петляли в иллюзиях, видели ложное и поддельное — мы, сами того не зная, шли к нужному месту. К настоящему. К сердцу храма. Я поймала взгляд Хуа Чэна — и он кивнул, будто отвечая на немой вопрос: да, пора. Не теряя больше времени, мы двинулись к дверям. Под шагами звенели плиты, воздух становился гуще. Я чувствовала, как ладони слегка вспотели, а в груди начинало тянуть — не страх, а предвкушение. Как перед тем, как открыть последнюю страницу книги. Фэн Синь следовал позади меня, не упуская из виду каждое мое движение. Я выдохнула. Будь что будет. Уже всё сделано и сказано. Дороги назад нет — ни в буквальном, ни в переносном смысле. Теперь осталось только выбрать: уверенно идти вперёд… или плыть по течению, позволяя миру решать за тебя.