Сквозь туман и звёзды

— …так мы сможем проверить теорию, — доносится спокойный голос Се Ляня с противоположной стороны стола. Кажется, я снова упустила нить разговора — с того самого момента, как вернулась в библиотеку. Мысли петляли по кругу, то уводя меня вглубь себя, то снова бросая к внешнему миру. Я словно сторожила границы собственного сознания: не дать голосу внутри повториться… или наоборот — уловить его, если он всё же заговорит вновь. О сцене в коридоре я предпочитала не вспоминать. Слёзы — вещь неловкая. Хотя… почему, собственно, стыдиться? Как там говорили психологи, которых теперь чуть ли не каждый второй регулярно посещает: «Позволяйте себе проживать эмоции. Это нормально». Мне бы сейчас точно не помешали парочка сеансов — с диваном, пледом и чаем вприкуску с реальностью. Но если всё вокруг — всего лишь сюжет, в котором мне не отвели роль, стоит ли принимать происходящее всерьёз? Свобода воли все дела, дела что хочу. Или нет? Перед мысленным взором промелькнул образ Тиана. Он же был… настоящим? Таким же, как я, из настоящего. Не припомню, чтобы подобные персонажи были в романе. Ни о «заражении», ни о странных искажениях в каноне не упоминалось — по крайней мере, насколько помнит моя память. Хотя, кажется, было что-то, отдалённо похожее, но не такое. Я вдруг вспомнила сцену из «Назад в будущее», где герой приносит себе в прошлое журнал с результатами спортивных матчей и становится миллионером. Да, вот бы и мне сейчас такую подборку — томов этак на пять. Хмыкнула, и этот звук вырвал меня из раздумий. " — В любом случае, — подумала я, украдкой бросив взгляд на Хэ Сюаня в обличье Мин И, — я примерно понимаю, в каком временном отрезке нахожусь." Хотя, может, это вовсе не тот сюжет. И вообще — возможно, мне не стоит пытаться ориентироваться по чужим лекалам… — Сэйя, ты нас слушаешь? — мягко окликнул Се Лянь. Я подняла взгляд, виновато кивнув. Он с лёгким вздохом пересказал то, о чём говорил до этого: неподалёку от места, где я впервые очутилась в этом мире, расположен храм. Ранее никто не придал этому значения — обычный храм, каких много. Но теперь, когда мы видим, как звенья цепи складываются в узор, это место может оказаться важной точкой в происходящем. Нам предстоит вернуться туда и обследовать окрестности. Разумеется, местность заражена… Я осеклась. Деревня. Старик. Она находилась не так уж далеко от храма. Может ли быть, что коррозия добралась и до неё? Я вздрогнула, вспомнив выжженные поля и обугленные стены домов, мимо которых мы проходили на пути сюда. Я не испытываю к нему родственных чувств, но память о его доброте отзывалась в груди неприятным гулом. Хорошие люди не заслуживают гибели — даже в написанном романе. Его нужно будет навестить. — Мы переведём вас в другой постоялый двор, — добавил Ши Цинсюань, откинув прядь волос за плечо. — Там уже находятся остальные ваши… соплеменники. Так будет проще присматривать за вами, когда вы не разбросаны по разным местам. Я кивнула. Меня не тревожило, кого я там встречу. Гораздо сильнее хотелось просто… уйти отсюда. Подальше от этих стен. — Отправимся завтра утром, — добавил Му Цин. — будем перемещаться из храма, это самое безопасный для нас вариант сейчас. На миг повисло молчание. Я едва заметно кивнула ещё раз — скорее себе, чем им. Уже хотела было подняться, когда Фэн Синь вдруг повернулся ко мне, нахмурившись: — Но идти ты будешь одна. Я замерла. — Почему? — вырвалось прежде, чем я успела обдумать тон. — Не стоит рисковать. Если кто-то ещё из людей заразится — это будет на нашей совести, — холодно пояснил Му Цин. — А вы? — спросила я. — Небожители ведь тоже входят в заражённые зоны. Что, если… Се Лянь тихо вздохнул, и на его лице проступила легкая тень усталости. — Духовная сила создаёт своего рода защиту, панцирь, — объяснил он. — Она оберегает нас от действия коррозии. Мы можем чувствовать её присутствие, но не поддаёмся ей… по крайней мере, не сразу. — Бывали случаи, — пробормотал Фэн Синь, — когда небожители мелкого чина… заражались. Его голос угас, как свеча на сквозняке. Я прищурилась. Они все переглянулись — едва уловимо, как будто что-то оставалось за пределами сказанного. Прозрачная пауза между фразами, тишина, в которой звучал намёк. Слишком короткая, чтобы быть простой заминкой, и слишком длинная, чтобы её не заметить. — И что тогда? — спросила я тише. Ответа не последовало. Только молчание. Я сжала пальцы. Ненавижу, когда от меня что-то утаивают. Особенно то, что касается меня самой. — Понятно, — сказала я, не глядя на них, и встала. Слова утратили вкус. Воздух казался слишком густым. Я сделала вежливый полуклон, извинилась и вышла в коридор. Мои шаги глухо отзывались под сводами, пока я возвращалась в отведённое мне крыло. Толкнув створку двери я застыла на пороге: в зале никого не было. Пусто. Лампы догорали, бросая мягкие тени на стены, и в этой тишине особенно ясно стало слышно, как скрипнула половица подо мной. Отзвуки шагов не последовали. Сделала несколько неспешных шагов внутрь, будто проверяя — а вдруг кто-то всё же сидит в углу, за одним из столов. Но нет. Комната была пуста, как сцена после спектакля. Я взглянула в окно — снаружи давно опустилась ночь. Ветви деревьев за стеклом почти сливались с небом. Наверняка все уже спят. Я выдохнула и, разворачиваясь, вдруг ощутила, как всё сегодняшнее будто навалилось разом: разговор, намёки, недосказанность, тревожное ожидание завтрашнего дня. Всё это — ворохом в грудной клетке, тяжёлым, как мокрое одеяло. С этими мыслями я направилась в свою комнату. Открыла дверь и сразу почувствовала слабый, но тёплый запах — специи, травы, что-то тушёное… На столе стояла тарелка. Остыла уже, но крышка всё ещё была аккуратно прикрыта. Кто-то оставил мне ужин. Кто-то заметил, что меня не было, и… не спросил, не стал ждать, просто положил еду. Я молча подошла и тронула край посуды пальцами. Она была почти холодной. Я не была голодна, но почему-то это внимание — незаметное, почти бытовое — пробрало сильнее, чем любые речи. Я не знала, кто именно из ребят это сделал, но внутри что-то дрогнуло. Обычно я сестре что-то оставляла на ужин, так как та возвращалась поздно с очередных секциях. Но получать подобный знак внимания в свою сторону, казалось для меня чем-то новым, не дающее мне совсем раскиснуть Я начала складывать вещи. Нехитрые — в основном то, что мне дали здесь: переметная сумка, скрученная накидка, кусочек мыла в тряпочке, карандаш и пара листов, которые мне дала Джоана. Всё это занимало смешное количество места. Я прижала ладонь к груди. Стук сердца глухой, ровный. "Знаешь, Сэйя, — сказала я себе, — ты, конечно, не из тех, кто ломает стены, кричит о судьбе или бросается в героизм. Но сидеть и ждать, пока тебя сожрут события, — точно не выход." Если уж я здесь застряла… не помирать же тут. Ни от коррозии, ни от скуки, ни от себя самой. Я задула свечу. Комната сразу потонула в мягкой темноте. Как будто приняла это моё решение — не громкое, не героическое, но внутренне твёрдое. Я легла на спину, уставившись в тёмный потолок, которого даже не было видно. Только чувство — что над тобой пустота, а под тобой — чужая земля, принявшая тебя без спроса. Сон не шёл сразу. Мысли тихо, но настойчиво текли одна за другой. Я вспоминала сегодняшнее — тревожные голоса небожителей, их странное молчание, и то, как мне вдруг сказали, что идти придётся одной. Я снова вспомнила ту ночь. То, как я тогда глупо сунула в рукав кухонный нож, словно это хоть на что-то способно повлиять. Холодная сталь, висевшая на поясе — и полное отсутствие пользы, когда действительно стало страшно. Глупость. Прозрачная иллюзия контроля, за которую я тогда уцепилась. И всё-таки — это была попытка. Я хотела быть готовой, хотя бы как-то. Хотела дать себе ощущение, будто у меня есть шанс. Пусть и детский, пусть и наивный. Но теперь… Я чуть приподняла голову, нащупала рукой складку перемётной сумки — где, помимо всего прочего, всё ещё лежал тот самый нож. Оставила. Нет. Так дело не пойдёт. Нужно меняться. Не только чтобы выжить. Стать сильнее. Не ждать, пока кто-то спасёт или объяснит. Потому что если даже небожители не знают, с чем мы столкнулись — значит, надеяться можно только на себя. И ведь это желание — быть сильной — не новость. Оно было со мной всегда. С детства же нравились всякие там карате, дзюдо, эти ловкие движения и то, как героини в фильмах одной рукой могли уложить троих. Я же тоже хотела. Хотела записаться в кружок в младшей школе, помню. Уже почти согласилась. Но тогда на день рождения мне папа подарил серёжки — маленькие серебряные гвоздики с капелькой граната. Такие красивые, что я отказалась их снимать ни за что на свете. А на занятиях сказали — украшения надо снимать, особенно с ушей. Безопасность. Я надулась и не пошла. Маленькая была, несмышлёная. Слишком дорожила мелочью, чтобы шагнуть к чему-то большему. Теперь у меня нет серёжек. Нет папы рядом. Нет школы, нет родного дома. Зато есть путь. Жестокий, странный, непредсказуемый — и мой. Я натянула одеяло повыше и закрыла глаза, чувствуя, как внутри, в глубине, зреет что-то крепкое. Настоящее. Тёплое, как уголь под золой. Нет, я не стану героиней в один день. Но если есть что-то, что я могу сделать — я начну. Может быть… стоит попросить кого-нибудь из небожителей. Они ведь умеют всё это. Кто-то из них. Даже если откажут, даже если рассмеются — надо попробовать. Может, Фэн Синь? Или даже Му Цин. Кто угодно. Но если я и правда застряла в этом мире, то хотя бы хочу быть в нём такой, какой бы не стыдилась быть. И с этой мыслью — не отчаянной, не выстраданной, а просто тихо зрелой — я наконец заснула. — Дитя... Я открыла глаза. Я больше не находилась в комнате у себя — стояла посреди просторного, захламлённого светлого зала. Я уже бывала здесь во сне, когда была только свидетелем чьего-то разговора. Тогда это казалось странным наложением чужого сна на мой собственный, сном в духе всего этого древне-китайского безумия… Но теперь это ощущалось иначе. Чётче. Словно я пришла сюда осознанно. Из узорчатого окна без стёкол, что находилось за спиной мужчины, лился мягкий белый свет. Он не грел, но озарял всё — каждую пылинку в воздухе, каждый сломанный край мебели. За окном не было пейзажа — только равномерное белёсое свечение, будто сама пустота решила притвориться солнцем. Мужчина стоял лицом ко мне. Я смогла разглядеть его. Он был… странно красив. Не по-человечески. Его черты были чёткими, правильными, но не резкими — будто скульптор, лепивший его, знал, что строгость и мягкость могут жить в одном лице. Те же сине-голубые глаза, что я видела раньше — глубже морской воды, но с блеском, как у человека, который помнит очень многое и не осуждает. На нём было ханьфу цвета ночного неба — темно синий с едва уловимым серебром на швах и рукавах. Когда он двигался, ткань отливала, будто под ней текли волны. Рукава спадали свободно, подчёркивая плавные, медленные движения. Седые волосы спадали свободно — часть их была убрана в высокий узел на затылке, остальное струилось по спине. Они не делали его старым. Скорее — вечным. Таким, чья молодость осталась в другом времени, но не утратила силы. Он смотрел на меня с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Не притворной — но такой, что от неё внутри становилось чуть теплее, почти уютно. — Ты пришла, — сказал он мягко. — Я ждал. Я сжала пальцы. Он не приближался, не делал резких движений, но от одного его взгляда хотелось говорить, объяснить, спросить — хоть я и не знала, с чего начать. — Где я?.. — спросила я почти шёпотом. Голос прозвучал глухо в огромном зале. — В том месте, где тебе позволено видеть, — ответил он, глядя чуть мимо, будто сквозь меня. — Пока только видеть. Он сделал шаг. Пол под ним не скрипнул, не отозвался звуком — как будто он не весил ничего вовсе. — Ты боишься, — заметил он, и в его голосе не было укора. — Это разумно. Бояться — значит осознавать себя. Он сделал шаг — не спеша, будто отмеряя не расстояние, а доверие. — Но ты ведь уже чувствуешь, — продолжил он негромко. — Вещи становятся тоньше. Ты — тоже. Словно граница между тем, кем ты была, и тем, кем можешь стать, истончается с каждым днём. Я не ответила. Слова застряли где-то в горле, не потому что я не могла их произнести — а потому что любое признание вдруг стало бы слишком правдой. Я чувствовала это. Острее всего в те моменты, когда оставалась одна. Он остановился на расстоянии вытянутой руки — ближе, но не вторгаясь. — Ты не обязана бояться этой перемены, — произнёс он, — но и отрицать её бессмысленно. Мир открыл тебе дверь, но не потребовал войти. Ты вошла сама. Остальное — лишь следствие. Я сжала ладони. В голове вспыхнуло что-то — как тень мысли: а что, если я уже не смогу вернуться? Что, если, возвращаясь, я унесу с собой… нечто чужое? Он, кажется, прочёл эту мысль. — Быть между — тяжело, — сказал он. — Ты ещё не здесь, но уже и не там. Это зыбкое место, но в нём рождаются ответы. И если однажды ты устанешь держать это бремя на плечах в одиночку… Он чуть склонил голову, его голос стал мягче, почти шёлковым: — …ты должна знать, что есть те, кто не отвернётся. Кто услышит — даже если ты не скажешь ни слова. Я вскинула на него взгляд. — Кто? Он посмотрел на меня в упор. Его сине-голубые глаза будто светились изнутри, но не холодом, а вниманием. Он смотрел так, как не смотрел на меня никто в этом мире. Не с интересом, не с жалостью, не с ожиданием. Просто — видел. — А ты хочешь быть услышанной? — спросил он. Вопрос застал врасплох. Не потому что был неожиданным, а потому что… я не знала ответа. Думала — нет. Я справлюсь. Я молчала — потому что это проще. Безопаснее. Но что-то внутри — слабое, уязвимое, но живое — уже знало: да. Я попыталась вспомнить имя, которое слышала во сне, но оно будто не хотело приходить на язык. — Ло... — начала я, сомневаясь, действительно ли его так зовут. Он слегка наклонил голову, как если бы прислушивался к самому звуку моего голоса, что вырвался из уст. На его лице мелькнуло нечто едва уловимое — не удивление и не радость, а скорее тёплая, древняя признательность, что-то немногословное. — …Чжиэнь, — повторил он за мной, словно шепотом, и его голос был таким мягким, что имя звучало почти как дыхание. — Ты запомнила. Он шагнул ближе. Вблизи его присутствие было как невидимая сила: не давила, но была ощутима, как тёплый свет, который скрывает в себе скрытую мощь. — Тогда ты лишь смотрела, — продолжил он, словно понимая мои мысли. — Ты не могла говорить — лишь видеть. Как ласточка, залетевшая в чужое окно, ставшая свидетелем чьей-то тоски. Он вглядывался в мои глаза, и этот взгляд пронзал меня, но не причинял боли. В нём было столько всего, что я не могла оторвать взгляд, ощущая, как каждое его слово касается чего-то давно спрятанного внутри. — Но теперь ты здесь. Не как тень. Ты стала собой. И ты позвала меня по имени. Оно значит больше, чем ты думаешь. — Это же ты говорил у меня в голове? — спросила я, даже не сразу осознав, как это прозвучало. Звучало как признание, но я не могла не спросить. Я шагнула назад, и внезапно заметила, что вокруг меня витает дымка, как та, что была во сне. Она была не такой плотной, как раньше, не сковывала, но оставляла ощущение странного присутствия. Он не рассмеялся, но его взгляд стал более внимательным, и на мгновение на его лице промелькнула тень, как если бы он почувствовал вину. — Да, — сказал он тихо, как будто не хотел, чтобы эти слова прозвучали громко. — Это был я. Он смотрел в мои глаза, и я почувствовала, как его голос становится одновременно глубоким и лёгким. В его словах не было ни упрёка, ни вызова, только факт. — У тебя нет заслонок, — произнёс он с мягкой улыбкой. — Или ты ещё не научилась их ставить. Это не упрёк. Мир, откуда ты пришла, не учит охранять разум. Не так, как здесь. Он наклонил голову, наблюдая за моей реакцией, и его глаза стали чуть темнее, как если бы он что-то увидел в моей душе. — Я не вошёл силой. Я коснулся. Только на миг — чтобы ты не скучала. Он чуть прищурился, как если бы пытался сдержать улыбку, но это не было смешным. — Иногда, — продолжил он мягко, — слова легче переносятся не через уши, а через мысль. Но если это нарушило что-то в тебе... я не буду делать этого вновь. Мне стало немного не по себе, будто это было что-то интимное, что-то личное, о чём мне лучше было бы не знать. — Я была бы признательна, если бы вы так не делали... — сказала я, неожиданно почувствовав, как тяжёлые слова легли на плечи. — Тогда я не буду, — ответил он тихо, как будто я только что одобрила его решение. Я кивнула. — Могу ли я задать вопрос? — спросила я, пытаясь вернуть хоть какую-то уверенность. Он слегка склонил голову, приглашая меня говорить. — Конечно, — ответил он, его голос оставался тёплым, как осенний ветер. — Здесь ты свободна говорить всё, что носишь в себе. Он не спешил. Его слова наполняли пространство вокруг нас, как перья на воде — невидимые, но ощутимые. — Спроси, Стелла. — Вы знаете, что происходит в мире? — вырвалось у меня, и сразу я почувствовала, как воздух вокруг стал более плотным, словно я только что открыла дверь, за которой было нечто неизведанное. Он не сразу ответил. Лицо его стало безмятежным, как поверхность озера перед тем, как в неё бросают камень. Но в его глазах я увидела ту самую тень — когда знаешь что-то, но молчишь. — Знаю, — ответил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то древнее и неизбежное. — Мир начал трескаться там, где его швы были забыты слишком долго. Он отвёл взгляд, как будто видел не только это помещение, но и всё, что скрыто за ним. Он видел цепь событий, тянущуюся через века, миры и эпохи. — Трещины не всегда появляются от зла, Стелла. Иногда они — результат жажды. От слишком многих взглядов, устремлённых в запретное. От вопросов, на которые никто не был готов услышать ответ. Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни малейшего желания запутать меня. Он словно тщательно подбирал слова, чтобы я могла понять. — Но это не я, дитя, — мягко добавил он. — Если ты спрашиваешь, виню ли я себя — нет. Если ты спрашиваешь, принимал ли участие — тоже нет. Он замолчал, и казалось, что его голос стал немного глубже, как если бы он вспомнил слишком много, что не мог сказать. — Я только… знаю. Слишком давно. Слишком ясно. И не каждый, кто знает, виновен. Иногда — просто наблюдатель. Он наклонил голову, как будто извиняясь за то, что не мог помочь. Мне вдруг стало его жалко. Он не был злом, не был добром — просто был. И в этом было что-то человеческое. Я пыталась понять, кто он, и почему он говорил такие вещи. — Тогда где найти ответы? — спросила я, пытаясь не потерять того чувства, что казалось мне важным. Он молчал, и в его взгляде промелькнула неуверенность, как будто он сам не знал, что ответить. Впрочем, его лицо оставалось спокойным, и это успокаивало. — Ответы, — сказал он, подбирая слова, — они не всегда в одном месте. И не всегда в том, что ты ждёшь услышать. Он поднял руку, и воздух перед ним едва заметно колыхнулся, словно сама атмосфера отозвалась на его слова. — Истина бывает многогранной, — продолжил он. — И каждый, кто её ищет, может найти свой путь. Но если ты хочешь найти ответы, тебе нужно быть готовой… смотреть в тени. Он замолчал, а потом слабо улыбнулся. — Хотя, кто сказал, что тени не могут быть красивыми? Иногда они скрывают больше, чем просто темноту. Его глаза засияли, и на мгновение я почувствовала, как его взгляд тянет меня за собой, как невидимая сила, которая приглашает идти не в тень, а в нечто гораздо большее, чем я могла представить. В его манере был такой лёгкий вызов, но без угрозы. — Ах, но что я говорю? — он поморщился, как если бы сам не знал, что хотел сказать. — Разве ты не ищешь что-то большее, чем красивые тени? Иногда достаточно просто взглянуть, и ты поймаешь их. Он слегка покачал головой, как будто продолжая свои размышления, и затем, вновь став серьёзным, добавил: — Но твоя жизнь — это не сказка. И ты не можешь просто войти в тень, не пройдя через свет. Да и что ты собираешься делать с теми ответами, которые придут? Он шагнул ближе, наклонив голову, и голос его стал тихим, как шёпот ветра. — Так вот, — его голос стал мягким и осторожным, как если бы он сам подбирал каждое слово, — если ты хочешь найти ответы, может быть, лучше начать с себя. Не с того, что окружают тебя, а с того, что скрыто внутри. Порой ответы слишком просты, чтобы их заметить. Я стояла перед ним, не в силах отвести взгляд. Но его слова задели настолько глубоко, что мне стало невыносимо, будто он мог читать самые сокровенные мысли. Как будто он заглядывал в то место, где я прятала свои самые большие сомнения и страхи. Мои глаза пытались сосредоточиться на его лице, но я чувствовала, как взгляд ускользает, как тяжесть его слов всё больше давит на меня. Это было похоже на борьбу внутри — как будто что-то дрожало в самом центре меня, и я не могла найти точку опоры, чтобы справиться с этим. Я закрыла глаза, пытаясь на мгновение избавиться от этого чувства, но даже в этом коротком моменте его присутствие было настолько реальным, что оно тянуло меня назад. Когда я снова открыла глаза, его уже не было. Я замерла, растерянная, пытаясь понять, что только что произошло. Его фигура исчезла, как если бы воздух вдруг поглотил её, сделав невидимой. Он не просто исчез — он растворился, как туман на рассвете. Я не слышала его шагов, не видела, как он двигается — оставалась только пустота, в которой не было ничего, кроме его слов. Я даже не успела осознать, что моё дыхание стало тихим, почти неслышным, а пространство вокруг меня будто сжалось, как если бы я оказалась в другом мире. В этом мире я была не одна, но никто не мог меня коснуться. Тишина накрыла меня, как мягкий, плотный покров, и я почувствовала, как она заполняет всё вокруг. Она не была пугающей — наоборот, она словно наполняла меня чем-то большим. В ней не было пустоты, но и ничего лишнего. Только я и мир, который снова становился настоящим, реальным. И, как бы странно это ни было, мир за окном вдруг казался живым,пение птиц и запах травы. Каждый звук, каждый шорох — всё это напоминало мне, что я всё ещё здесь. Я ощущала, как тяжесть сна отступает, и реальность возвращается. Когда всё исчезло, я осознала, что мир намного сложнее, многослойнее, чем я думала. И я не могла остановиться на одном ответе, потому что на самом деле не знала, чего именно ищу. В тот момент, когда последняя тень исчезла, а тишина исчезла, я открыла глаза. Всё оставалось таким, как было до этого. Я всё ещё лежала на кровати в своей комнате, в привычном пространстве, но было что-то в этом, что ощущалось не так, как раньше. За окном светило утреннее солнце, его лучи, как бы ни старалась я отвернуться, неприятно отбрасывали свет прямо на мое лицо. Я чувствовала, как они обжигают, как этот свет был слишком резким и реальным. Я непроизвольно откинула голову назад, чтобы хоть немного укрыться от его слепящего света. Ладонь сама собой оказалась у моего лица, и я не сдержалась — сжала её на лбу и глубоко вздохнула. Минуту лежала, не двигаясь, пытаясь переварить всё, что только что со мной произошло. В голове полный хаос, не дающий собраться.