Локтябрь 2025

Свет заливал комнату, мягко очерчивая закатным оранжевым контуры вещей, поверхности мебели и играл медными переливами в кудряшках двоих сидящих на полу парней. Они смеялись, что-то комментировали и даже кого-то пародировали, улыбаясь ярче сегодняшнего солнца. Вокруг них — настоящий творческий беспорядок. Валялись абсолютно разные вещи: от старых дырявых носков с давно потерянной парой до невесть откуда взявшегося чучела. Ну, того, что обычно ставят на огородах для отпугивания ворон. Однако они не ожидали, что их внезапный порыв устроить генеральный перебор всего хлама может обернуться весьма странными находками. — Эй, Джон, а это ли не-... Лололошка, взявшийся перебирать одну из самых пыльных коробок, достал что-то очень плоское, — по всей видимости, то была упаковка, но внутри... — Пластинка? — Джон, который до этого отыскал в закромах тыкву с вырезанной жуткой мордой и уже надел её себе на голову, всем корпусом повернулся к Ло: через вырезы для глаз периферийным зрением смотреть проблематично. Ло улыбнулся такому его очевидно смешному виду. — Похоже на то. И он, сунув пальцы в тонкую, потрëпанную жизнью упаковку достал оттуда виниловую пластинку и протянул Джону. Тот всмотрелся в потëртую надпись. — Так это же Леннон! Слушай, а не его ли мы..? «...слушали в ту ночь, когда признались друг другу в любви?» Лололошка без лишних слов стал вынимать из коробки остальное: такие же тонкие упаковки (пустые и с содержимым), просто виниловые диски без какой-либо обëртки (где-то, увы, поломанные), и наконец — массивную громаду под названием проигрыватель. Как только всё это оказалось на полу, Джон стянул с себя тыкву, решив, что такие-то вещи определённо требуют больше серьёзности. Лололошка взял на себя проигрыватель, критично его осматривая на наличие существенных повреждений. Джон же занимался тем же, но с винилом: пластинки, что казались целыми и без сильных царапин он складывал отдельно, тогда как другие — оставались в грустной стопке тех, что уже точно не будут работать нормально или хотя бы сносно. Через некоторое время, когда в руках Джона уже были считанные непроверенные пластинки, Лололошка победно произнёс: — На мой непрофессиональный взгляд, он всё ещё должен работать. Джон просиял и сунул ему под руку одну из первых попавшихся целых пластинок. — Тогда давай проверим точно. Ло действовал сосредоточенно: сдул лишнюю пыль с винила и проигрывателя, аккуратно опустил и с видом хирурга на операции настроил иглу. Звук полился незаметной волной приятной песни, которую, казалось, они доселе не слышали. Словно мелодия эта всегда была в этих стенах, ютилась в уголках, за шкафами, селилась в нужных и ненужных вещах, играла солнечными зайчиками на тёплом пушистом ковре и стенах со старыми картинами неизвестных художников. Словно её просто не замечали, но лелеяли и любили — она была привычным ходом времени, проведëнном в этой комнате, доме, — вместе. И сейчас она показалась во всей красе — такая важная и нужная, но совершенно не заметная и не навязчивая, — такая, какой и должна, по сути, быть. Это ленивые, нежные нотки, напоминающие утро, когда один ещё нежится в кровати, а другой уже готовит вкусный завтрак, шипя маслом на сковородке. Это те самые радостные дневные моменты, когда они встречаются с друг другом на обеденном перерыве или выбираются куда-нибудь на выходные. Это спокойное умиротворение вечером, где чашки свежего чая стоят на подоконнике, на кухне — тусклый свет, а за окном — приятная прохлада, яркие фонари и чужая музыка. Это целомудренная страсть и искренний порыв чувств, просыпающийся в свете луны на ночном небе. Это, в конце концов, жизнь, связывающая их двоих. — В ту ночь мы слушали грустные песни о любви, — произнёс Ло, выводя Джона из невольной задумчивости. — Помню, я был в отчаянии, когда звонил тебе с просьбой прийти ко мне. Честно говоря, я не надеялся, что ты действительно кинешь все дела и пожертвуешь сном ради того, кто так боялся тебе признаться ещё со школы. Джон придвинулся ближе, отодвинул в сторону разобранный винил и облокотился на Ло, устроив голову на его плече. — Как сейчас помню. «Приходи ко мне. Давай до утра старые пластинки слушать». Ты знал, что это уже звучало как признание? В час ночи, Ло. Лололошка знал, что этот ворчливый тон — всего лишь напускное. И он также знал, что Джон тоже чувствовал ностальгию по тем моментам их странной ночи, когда сначала хотелось чуть ли не лезть на стену от безнадёжной грусти и горького опасения невзаимности, а потом — музыка, неловкий танец — совсем не в тему и не в такт. Такой же неловкий поцелуй и смущëнные три заветных слова. Тогда они слушали музыку до самого утра, пока не кончилась пластинка и они самозабвенно не уснули в кресле, близко прижавшись к друг другу. — Ло, не сочтëшь ли ты за осквернение святого Джона Леннона, если мы разукрасим парочку его пластинок? На них как раз наблюдались неутешительные царапины, — Джон предложил это просто, с уверенностью в том, что его идею поддержат. Ло выдохнул облегчённо. Да, чёрт возьми, это было лучшее решение, которое только можно было придумать. Лололошка не признается, но ему банально страшно вновь слушать те песни, под которые он ощутил весь спектр страданий и эйфории. Но ему жаль избавляться от этих пластинок, ведь именно они вывели его на эмоции, такие очевидные, что всё было понятно даже без слов. Они помогли ему вывернуть душу и наконец-то сделать шаг к своему счастью. И они всё ещё были настолько болезненными, что Ло уверен: «вечер ностальгии» превратился бы в настоящий кошмар со слезами. Легче и вправду превратить чувственный винил во что-то иное, но такое же значимое для них обоих. — Я как раз где-то поблизости видел ещё живой акрил, — проговорил Лололошка и прежде, чем отстраниться, нежно поцеловал Джона в щёку. ...Вечернее солнце, по-прежнему яркое, окрасило стену, теперь блестящую повешенным на неё разрисованным винилом — по-особому тëплым и отныне звучащим совершенно иначе.