Локтябрь 2025

Он мне не верит. Не верил, не верит и никогда не поверит! Для моего психиатра всё это сказки. Глупые сказки на ночь, которые читают детям, чтобы они боялись и не лезли туда, куда не просят! Но я знаю (знаю!), что он не прав. И всегда знал. Но никто (никто!) не хотел мне верить. Даже мои друзья... мои предатели, сдавшие меня в психушку. Ох, да, они же хотят как лучше! Хотят, чтобы я вылечил голову. Глупые, глупые. Я нормален. Но я не здоров. Я превращаюсь в зверя... волка... каждое полнолуние. И никто! никто не сумел найти от этого лекарство. Я пытался. Правда пытался. Обращался ко многим врачам, но они смотрели на меня как на умалишённого. А я не такой! я не сумасшедший! Меня не за чем держать в комнате с белыми мягкими стенами. Ха! Да они даже заколотили окно, чтобы я не мог видеть, когда на небе висит полная луна. Луна... такая вкусная. хочется её съесть. Я вою на луну, её не видя. Но я чувствую... чувствую приближение ясной ночи и белым диском луны, ярким и до невозможности... У меня текут слюни. Пора прекращать думать о луне. Потом. Как-нибудь после. Дверь... сегодня заперли неплотно. Халатность санитарки. Зря. Ведь они выпустили на волю зверя. Коридоры пустые. Звенящая тишина. Слышится только стук моих когтей по кафельному полу. Стук-стук. Стук-стук. Шаг-шаг. Шаг-шаг. В этом блоке всегда очень тихо. Камеры с изоляцией. Изо-ля-ция. как смешно. Они не укроют меня от того первородного, что скрыто в моём теле и сознании. Они не смогут держать меня на цепи. На цепях сидеть — удел послушных псин. Вверх. Прямо. Налево. Прямо и направо через холл. Я запомнил дорогу слишком хорошо. Каждый раз они подвергали меня унижениям, заставляя сидеть в Его кабинете в смирительной рубашке и отвечать на Его вопросы. Он говорил, что верит мне. Но я же вижу... вижу эту гнусную ложь в Его глазах. Это лишь одна из уловок терапии. Он хочет втереться ко мне в доверие, чтобы после вколоть препарат, после которого я не буду помнить и своего имени. Так уже делали... прошлые люди в этих ненавистных белых халатах. Они обращались со мной как с безумцем! И Он тоже будет! Но, если... если я ему покажусь... покажусь сейчас... он поймёт, что я говорю правду. что я оборотень. что я не просто поехавший. О-о! Психиатр Харрис умный, он точно может мне помочь. Вместе мы придумаем, как избавиться от этого облика... облика зверя. Я устал ходить каждое полнолуние на четырёх лапах и драть когтями стены, разрывать клыками подушки и выть на луну. Такую вкусную луну... Но Харрис... этот Харрис... он же из тех людей, что меня обижали. Мне нельзя ему верить. Я ему не верю. Не доверяю. Он не усыпит мою бдительность своим ровным голосом и сладостью речи. Нет-нет. Я приду к нему сегодня ночью, и он узрит мою правду. И тогда... как только он поймёт, как ошибался, я разорву его в клочья. Будет жаль, ведь он мог бы мне помочь. Но пусть он поверит. Поверит окончательно. Пусть последней его мыслью будет то, как он крупно ошибался. Пусть на его устах замрëт крик боли от отрываемых конечностей. Пусть в глазах, раскрытых от ужаса перед лицом его персональной смерти, замрëт моё отражение. Отражение зверя, всклокоченного страстью разрывать кусками мясо, с длинными, окровавленными клыками и когтями, под которыми пряталась мёртвая плоть. Ох, это будет слаще любой фотографии. ...Я помню, как идти в Его кабинет. Я помню, куда дëргать дверь, чтобы та открылась. Я делаю это незаметно для себя, словно бы тело мне не принадлежит. Хорошее чувство. Это значит, что я прав. Я вижу силуэт в белом халате на фоне окна. За окном видно луну. Серп. Тонкий, хорошо заметный. Яркий. Невкусный. — Ну здравствуй, ликантроп Лололошка, — говорит Харрис обыденно. — Эти санитары опять оставили дверь открытой, а ты пришёл предупредить об этом меня? Это очень мило, спасибо. Ну ты не стой в дверях, присаживайся. Будешь чай? Тебе чёрный или зелёный? Впрочем, зелёного всё равно нет. Зато можешь брать сладости. Целая ваза. Если не хочешь, тогда давай просто поболтаем. Джон говорил без остановки, концентрируя внимание только на нём, и ни на чём другом. Я не отводил глаз от него. Я послушно сел за стол напротив. Мне хотелось выть. Не на луну, — уже нет. Просто так. От тоски. Потому что на моих руках и ногах исчезли когти, во рту не ощущалось клыков, и на теле не было волчьей шерсти. Джон меня исцелил. И я, против воли, хотел бы думать, что навсегда. Да пусть будет так.