Неукротимый зверь

По его бедру скользнула крепкая рука, пока сам он лежал на кровати, придавленный к ней тяжестью тела своего возлюбленного. Он весь горел, охваченный пылом страсти и любви, обласканный губами Макса до краснеющих следов на шее и плечах. Его белоснежная шёлковая рубашка, сшитая из самой изысканной ткани его королевства, трещала по швам под напором рук Ферстаппена, пытающегося открыть для себя новые участки кожи Шарля, стягивая её с плеч не развязывая. И всё же она, не сдюжив, рвётся. И Шарль прерывисто вздыхает от пробежавшей по торсу прохлады и чувства открытости перед любимым. Он вплетает пальцы в лохматые волосы Макса и прижимает к себе, когда тот целует его оголённую грудь и спускается ниже, чередуя мягкие, заботливые касания губ с жадными распаляющими возбуждение укусами. — Я люблю тебя, Макс… — практически стонет Шарль, испод полуприкрытых век смотря на своего принца. Ферстаппен мгновенно отрывается от сладкой бархатной кожи и тут же поднимается к лицу Шарля, незамедлительно целуя его в губы. Он целует агрессивно, практически безжалостно, заставляя Шарля мычать и дрожать от избытка чувств. Когда он отстраняется, Шарль влюблённо смотрит на Макса. У Ферстаппена выступила лёгкая испарина на лбу, волосы торчали в разные стороны, в том числе благодаря Шарлю, дыхание стало хриплым, взгляд был совершенно опьянённый, а весь он выглядел жаждущим, вожделевшим Шарля до исступления в глубине синевы его глаз. Он казался одичавшим от своих чувств, точно голодный зверь, что наконец поймал свою вымученную добычу. И Шарлю до одури было хорошо видеть его таким. — И я безумно люблю тебя, Шарли. Ангел мой… Навеки мой… только мой… Макс прижался к любимому лбом и стал нежно тереться о него то носом, то щекой. Шарль в нетерпении обхватил его щёки ладонями и притянул снова к своим губам для недолгого, но самого чувственного поцелуя. Макс горячо дышит прямо в его приоткрытые после поцелуя губы и отстраняется слегка, чтобы со всей серьёзностью заглянуть в его томные глаза. — Всегда помни — Мы принадлежим только друг другу. Шарль резко подскочил и сел на своей кровати, тяжело дыша и хватаясь за голову. Дыхание его сбилось, а сердце стучало в груди так, словно хотело пробить рёбра. Шарль начал судорожно ощупывать свою кожу и рубашку — всё было как и раньше: целое и невредимое. Только голова разрывалась и недомогала. Посмотрев в окно, находящееся по правую сторону от его широкой пуховой кровати, он понял, что ещё глубокая ночь. Небо было тёмным, но чистым, даже опустошённым, как сам Шарль. Птицы еще не пели, солнце ещё не показалось из-за леса. У принца совсем пропало желание спать, как потому, что сна не было ни в одном глазу, так и потому что он боялся, что сон, что всполошил его посреди ночи, непременно продолжиться. Ведь больше всего пугало даже не то, что ему снился конкретно Макс, а то, что сон ему понравился, распалил его, напомнил вновь, как было хорошо с ним… Шарль чувствовал, что лишается ума. Отчего в самый ответственный в его жизни момент, когда он вот-вот женится и вскоре вместе с братьями вступит на престол, в его жизнь каким-то косвенным образом врывается Макс, будто пытается сбить его с намеченного пути? И сейчас Шарлю надо быть как можно более собранным и серьёзным, а он, как юноша, вскакивает посреди ночи в своей постели и пылает от желания. Вовсе не платонического. И вовсе не к своей будущей жене. Шарль накидывает поверх своей ночной сорочки лёгкий зелёный халат и покидает комнату. Он брёл по тёмным холодным коридорам, освещённым только светом полумесяца на пустом небосводе, скромно проникающем через окна и витражи. Из головы у принца не выходил внезапный сон. Почему сейчас? Он так много и так упрямо не думал о Максе уже давно, усердно пытаясь забыть и оставить его в прошлом. Однако последнее время Ферстаппен буквально единственное, о чём все его мысли. «Мы принадлежим только друг другу» — безукоризненно заявил Макс из сна Шарля. И ведь это не просто слова, Ферстаппен действительно говорил ему подобное — точь-в-точь. А Шарль верил и был готов на это. И внутренне до сих пор готов. Но это невозможно. Да и что уж говорить, от Макса более четырёх лет не было вестей. Словно он исчез или вовсе никогда не существовал. Шарль помнил, как чуть не извёл себя, когда только Макс исчез. Что только он не сделал: поднял на уши все свои связи в ближайших к Ферстаппену королевствах и самолично несколько раз ездил туда, еле как объяснив отцу, куда и зачем ему надо, что уж говорить о том, что он будто в бреду написал бесчисленное количество безответных писем. Но никто ничего не знал и не слышал, а Шарлю, когда он приезжал в королевство Макса никто так и не впустил в само царство. Леклер тогда чуть с ума не сошёл, выдумывая самые жуткие и трагичные перспективы того, что случилось с Максом, буквально не зная, что ему делать и куда себя деть от горькой безысходности. Он уже планировал плюнуть на все рамки приличия и законности и проникнуть внутрь замка тайком, но, когда до него дошли слухи, что уже после исчезновения Макса с поля зрения Шарля его видели живым и здоровым, он облегчённо выдохнул — значит с ним всё было в порядке. Однако также несколько людей из разных царств видели, что в королевство Ферстаппена не однократно заезжала роскошная карета, а в карете той дама — очень на вид знатная и обворожительная особа. И слухи гласили, что она ездила свататься. Тогда все детали сложись в его голове в очень прискорбную картину и сердце его сжалось и так обожгло грудную клетку, словно его взяли в кулак и стиснули что есть мочи. Боль была невыносимой, но принц терпел её, на людях стараясь выглядеть обычным жизнерадостным принцем, носящим лучезарную улыбку, а в одиночестве четырёх холодных стен своей комнаты он рыдал до истощения. И даже тогда он продолжал, а боль вырвалась из него немыми криками. Всё, что он хотел знать — «Почему?». Почему Макс просто не сказал ему правду, зачем он бросил Шарля, даже не посчитав нужным открыть ему дверь в своё королевство, чтобы сказать хотя бы одно слово. Любое. Так было бы справедливее, чем молчаливо оставить в неведении и тревогах. Леклер как дурак нервничал, думал, что с Ферстаппеным что-то случилось, что он в беде, ему плохо. А тот в свою очередь жил спокойно, но решил, что лучше просто исчезнуть, оставив за собой лишь немую боль. Вот, в итоге, к чему привело его «принадлежим друг другу». Шарль безоговорочно принадлежал Максу. А вот Ферстаппен не смог. Поэтому Шарль больше злился, нежели расстраивался. В особенности оттого, что его распалял этот злосчастный сон, несмотря даже на то, что он считал Макса изменником. Так, в своих думах он добрёл до самого нижнего этажа. Он оказался в зале, где несколько часов назад ещё полным ходом шло празднование его помолвки. И где до этого проходило множество других пиров и балов. Его взгляд вдруг устремился на гобелен, висящий прямо над королевским столом, над огромным мощным царским стулом его отца — их фамильный герб. Красное полотно с вышитым на нём золотым щитом, в центре которого красовался гарцующий жеребец. Величественная инсталляция, вызывающая в Шарле гордость за принадлежность к этому древнему роду. Никто никогда не смел оспаривать величие и могущество их королевской регалии, отчего Шарлю было особенно престижно чувствовать себя его частью. Но тут вдруг Шарля охватило странное чувство чужого присутствия. И присутствия не обычного, а уже ему знакомого. Он осмотрелся, но никого вокруг не было. На столах было всё убрано, несмотря на вечернюю потасовку с исчезновением Шарля. Помещение было идеально прибранным и готовым к новым празднествам. И Шарлю вдруг стало так тошно. Ему вдруг вспомнилось, как он сам в юношестве с упоением занимался устройством фестиваля, к которому более в своей жизни он трепета не испытывал. Тогда ему это нравилось, он чувствовал тяжесть ответственности на своих плечах и это подкармливало его гордыню. Сейчас ему это не доставило бы того же удовольствия. Сейчас, он бы всё организовывал для Алекс. А тогда он делал это для Макса.

***

— Мне кажется, конь изображён нереалистично, — поддразнивающим тоном заявил Макс, незаметно приближаясь к Шарлю сбоку. Шарль только что закончил руководить вывешиванием нового большего по размеру и более качественного по ткани их родового герба над троном своего отца в зале, где уже сегодня вечером будет чествоваться Вальборг. Макс нарисовался рядом с ним так внезапно, что он слегка вздрогнул и сразу же вежливо улыбнулся, стараясь не слишком явно показывать свою радость. — Что вы имеете в виду? — не совсем понял Шарль, претенциозно изогнув бровь. — Жеребец так ровно не встанет на задние ноги, — буднично пояснил Макс, складывая руки за спиной, — Не бывает вот так, как нарисовано у вас на гербе. Шарль с наигранным оскорблением ахнул и положил правую руку на грудь. — Прошу простить. На вашем гербе два красных быка бодаются, это по-вашему правдиво? — А как же, — Макс пожал плечами, медленно обходя Шарля, — не вижу никаких противоречий. — А красные они по какой причине? Да и стойка у них тоже мало общего с правдой имеет. Макс улыбнулся лучезарно и, обойдя, остановился перед Шарлем. Его взгляд был мягким, нежным, совершенно не таким, как он смотрел на других. Другим он дарил либо холод своих тёмных, цвета штормового моря глаз, либо же серое спокойствие. На Шарля он всегда смотрел с необъяснимым трепетом, а глаза его приобретали яркий лазуритовый оттенок, с еле заметным блеском. Леклер почему-то замечал это, и почему-то был тронут до глубины души. — Как вам угодно, Ваше Высочество. Тон голоса Макса вдруг стал таким бархатным, точно бальзам. У Шарля по телу пробежала волна мурашек, оттого насколько тепло и обворожительно прозвучали его слова, казалось бы, такие тривиальные. Он опустил голову, чтобы слуги, занятые гобеленом, не заметили его предательски растягивающиеся в улыбке губы. Но он почти сразу встряхнулся, собираясь с мыслями, поскольку он, как никак, занят делом. Но как бы Шарль не старался сосредоточиться, Макс маячил где-то неподалёку, различными способами привлекая к себе внимание принца Леклера. Дело было в том, что отец Шарля, совместно с приезжими мужами, отправился на совместную охоту. Женщины, во главе с его матерью, общались за чашкой чая в саду, а единственный юный гость, коим являлся Макс, проводил время со своим единственным сверстником. Леклер совсем не был против этого, наоборот, страстно желал поскорее закончить все дела и полностью посвятить всё своё внимание скучающему Ферстаппену. Только вот быстро не получалось, поскольку мыслями он уже был не здесь и потому совершенно терял всякий контроль над думами. Мыслями он был в сегодняшнем вечере — они с Максом уже тайком обговорили, что улизнут в разгаре пира с праздника, чтобы Шарль сумел показать Максу красоту праздничного города и чарующую ночную ярмарку, устраиваемою раз в год в ночь Вальборга. Шарль уже предвкушал, уже изнемогал, зная, что Ферстаппену непременно понравится это пленительное зрелище. Особенно его влекло остаться с Максом вне стен замка. Раскрыть его с новой стороны, выведать ещё нерассказанные секреты. Шарль говорил о себе больше, чем Макс. Но до этого ещё нужно было дождаться вечера. Это казалось мукой. И поэтому, когда Шарль только освободился, и Макс осторожно предложил ему прогуляться до конюшни, Леклер без колебаний согласился. Там он понял, что Макса нужно не сколько слушать, сколько наблюдать его. Как только Ферстаппен ловко забрался на лошадь, которую они предусмотрительно вывели в просторную леваду, Шарль не смог думать ни о чём другом, кроме того, насколько лаконично и превосходно Макс смотрелся на лошади. Шарль сам попросил его показать своё мастерство и теперь восхищённо наблюдал, как принц Ферстаппен изящно повёл лошадь вперёд сперва шагом, потом рысью. Так он сделал оборот вокруг Шарля, стоящего почти на самой окраине левады у входа в неё, и затем строго отдал команду, отчего лошадь внезапно понесла его галопом с невероятной скоростью. Шарль ахнул от неожиданности, слыша стук своего взволнованного сердца у себя в ушах. Макс нёсся с непозволительной для такого пространства скоростью — хоть левада и была широких размеров, не ровен час, когда не успеешь сориентироваться и влетишь в ограду. Но Ферстаппен филигранно управлял конём, точно конь — продолжение его самого. Он идеально сделал поворот и понёсся обратно в сторону Шарля. Принц стоял непоколебимо, будто не замечая, что на него летит огромное животное с определённо смертоносной скоростью. Он знал с точностью, что Макс невероятно ловок и виртуозен, поэтому ему ничего не угрожает. Так и происходит — Конь на всех порах проносится рядом с ним, нисколько не задевая. А Шарль в этот момент видит, насколько Макс вовлечён, сосредоточен, но при этом абсолютно расслаблен и получает неимоверное удовольствие. Чрезмерное удовольствие. Ему вдруг становится душно, когда Макс идёт на второй круг, кажется, проходя его куда быстрее, чем в первый раз. Но движения его бёдер в такт лихой лошадиной рысцы, или его недвижимо спокойные плечи и спина, идущие в разрез с восприятием неимоверно буйных движений лошади во время галопа, сводили принца Леклера с ума, пока температура его тела неимоверно поднималась, а в животе точно узел стал завязываться. Шарль машинально взялся за живот, не до конца осознавая, что с ним действительно происходит то, о чём он думает. Правильнее сказать — полностью отрицая. Это искусство Макса Ферстаппена — верховая езда. Его манера езды, его манёвры, да даже то, как грациозно он сидит на лошади казалось Шарлю исключительным. Но его лицо, оно было особенно изящно, сочетая в себе смесь безумного азарта и упоительного наслаждения. На него Шарль и глядел бессовестно и совершенно не понимал, что засмотрелся. Настолько засмотрелся, что даже когда Макс уже слез с лошади и подошёл к нему, Шарль всё еще безмятежно любовался его красивыми чертами. Губы Ферстаппена исказились в усмешке, то ли лукавой, то ли довольной. И тогда Шарль стыдливо отвёл взгляд. Интересно, Макс замечал эту странность между ними? И как он к ней относился? Специально ли он провоцировал её или же ему было всё равно? Но зачем же делал комплименты и дразнил? Шарль много думал об этом, поскольку в беседе они так это ни разу не обсуждали. Но он хотел бы и даже подумывал несколько раз поднять эту тему. Лишь страх, что он испортит то единственное, что ему стало таким близким и приятным, держал его язык за зубами. Однако сейчас, когда Шарль стоял перед Максом с горящими щеками и пламенем влечения внутри, чувствуя стыд соизмеримый с тем, если бы он был сейчас полностью обнажён, он понимал, что ситуация выходит из-под контроля. И он уже точно не знает, что, как и почему происходит с ним, когда он с Максом. И почему его так к нему тянет даже тогда, когда они не вместе. Шарль даже боялся подумать, что с ним станет, когда Макс уедет обратно в своё королевство, и они, если увидятся вновь, то совсем нескоро. Потому он однозначно решил, что до этого ужасного момента они должны решить эти важные, терзающие душу Шарля вопросы. — Садитесь, Ваше Высочество, — заговорщически предложил Макс, подводя лошадь за поводья ближе к Шарлю, — теперь твоя очередь. Принц Леклер, как и подобает любому благородному юноше их времён был обучен верховой езде с детства и, можно сказать, был в этом успешен. Но выделывать такие манёвры, какими только что оперировал перед ним Макс он точно не умел. Поэтому сперва хотел начать отнекиваться, но Ферстаппен вовремя добавил: — Я научу, как нужно ездить на лошади. Шарль обречённо вздохнул и сдался. Право, он был одет не под стать занятию — на нём всё ещё элегантно сидел его изысканный костюм: алая туника, украшенная золотыми узорами по воротнику и подолу и затянутая на талии поясом из нескольких кожаных ремней, и строгие чёрные брюки. Он не думал, что тоже будет вынужден сесть на лошадь, потому не переоделся в ездовую форму и уже предвкушал, как матушка будет отчитывать его за лошадиный запах на одежде и, не дай бог, грязь. Однако это казалось второстепенным по сравнению с манящей перспективой научиться тому, что умеет Макс и быть обучаемым им самим. Принц резво залез на лошадь, и та напряглась под его весом, готовая подчиняться его командам. Шарль на пробу сперва прошёлся пешком, пока Макс оценивающе осматривал его. Затем Шарль, подобно Ферстапенну дал команду перейти в рысь и почти сразу в галоп. Он ехал быстро, чувствуя, как ветер разрушает его старательно уложенную с утра прическу, но всё же он не мог сравниться в скорости с Максом, опасаясь, что не справится с управлением. Он добежал до противоположного конца левады и заметно медленнее, чем сделал это Макс, развернулся. Макс стоял по другую сторону вдалеке, но всё также с любопытством и оценкой наблюдал, скрестив руки на груди. И Шарль резво рванул вперёд, обратно к Ферстаппену. Если Максу было не важно как — главное выжать максимум скорости из лошади — то Шарль неосознанно соблюдал порядки, которым его учили: ровная спина, чуть наклонённое вперёд тело, малоподвижные бёдра — полное внешнее проявление титулованной особы. Как только Шарль подъехал к Максу, он сбавил скорость до шага и Макс, взявшись за поводья, подошёл к Шарлю, глядя на него нечитаемым взглядом снизу-вверх. Он погладил Лошадь по мышечной шее и мягко молвил: — Ты очень элегантен на лошади. Правда, выглядит очень чарующе, — он слегка улыбнулся, — но это всё мешает тебе набрать скорость и самое главное — почувствовать лошадь. Шарль смущённо улыбнулся и кивнул. — Ты управляешь поводьями, а не конём. А нужно лишь представить, что лошадь не просто животное под тобой, а продолжение тебя. Веди её так, будто идёшь сам. Смотри туда, куда повернёшь, а не на лошадь, веди её свои телом, а не руками. Спину сильнее наклони, прижмись к ней и… Внезапно рука Макса легла прямо на бедро Шарля, от чего тот незаметно вздрогнул и резко опустил взгляд на место соприкосновения. Макс несильно сжал руку, совершенно не стесняясь того, что вокруг них были другие левады где занимались люди, вокруг ходил конюх и его подмастерья, да и простые слуги могли мимоходом следовать куда-либо, прекрасно наблюдая совершенно неподобающую картину между двумя принцами. — …бёдра напряги. Двигай ими в такт лошади. Шарль, казалось, его не слышал, полностью сосредоточенный на тепле его руки. Ему было до неприемлемого приятно ощущать это давление пальцев на мышцах своего бедра, однако вопреки своим истинным желаниям он спихивает руку Ферстаппена, наклоняясь к нему и возмущённо шепча: — Увидят же… Ферстаппен нисколько не смутившись ухмыльнулся и отошёл от Шарля, убирая руки за спину. В его глазах блестел азарт и удовольствие проделанным и кажется, ещё больше его раззадорила реакция Леклера. Второй резко дёрнул поводья, развернул лошадь и мгновенно рванул на второй круг, стараясь делать всё как его учил Макс. Всё, что он по крайней мере запомнил. Тем самым он скрывал своё полностью покрасневшее от смущения лицо — ведь он должным образом не возмутился неподобающим поведением Ферстаппена, а наоборот напрямую сказал, что его смущает лишь опасность быть замеченными кем-то посторонним. Сердце зашлось в бешеном ритме, а дыхание, столь важное, чтобы не терять концентрацию, напрочь сбилось. Голову разрывал крик его души, неустанно вторящий: признай это, прими это. В глубине души Шарль уже давно понимал, что с ним происходит, но он невероятно боялся этого, страшился признаться самому себе и потому до конца не осознавал. Однако же он с точностью знал, что он чувствует…

***

Чувство присутствия посторонних глаз на своей персоне заставило Шарля вынырнуть из омута собственных воспоминаний и вновь оглядеться. Только теперь через большое окно, ведущее во тьму ночного сада, он углядел пару блестящих лазуритов в короне золотистой гривы. К нему вновь пришёл лев. Шарль, не мешкая, вышел в сад и застал там зверя, непререкаемо ожидающего Леклера. Лев ободрился, когда увидел перед собой Шарля и подошёл к нему. Он был настолько огромен, что их глаза были практически на одном уровне, когда они чувственно посмотрели друг на друга. Зверь смотрел с присущей ему тоской и некой безмолвной мольбой. А вот Шарль с непониманием и вопросом «почему?». Лев издал странный гортанный звук с крупинками хрипотцы, похожий и на рык, и на скулёж одновременно. И на Шарля это необъяснимым образом подействовало: он вновь последовал за львом туда, куда тот вёл его. Снова через дебри сада, снова по улицам ночного города, сквозь небольшие одноэтажные домики, в которых не горело ни одной свечки. Холодный воздух не казался приятным, бодрящим, но всё также был не способен снять ту дымку заинтересованности, что охватила разум принца, беспрекословно следовавшего за чудо-зверем. На улице в это время было действительно очень холодно, благо Шарль успел еще перед выходом из покоев наспех надеть кожаные сапоги. Он готов на что угодно, но только не подцепить хворь в самый ответственный период своей жизни. Мрак потихоньку начал отступать, небо было уже не столь тёмным, оно начинало оживать, а луна отдаляться и тускнеть. Но всё ещё недостаточно рассвело, чтобы дать дорогу солнцу. А тем временем, потеряв ему счёт, Принц и лев подошли к окраине города, к самой кромке леса. Если пойти левее, наткнёшься на реку La Sourse des Songes, где по поверьям можно увидеть вещий сон, стоит только испить её вод, а если пойти правее — найдешь луг, где пасутся благородные олени, совершенно не пугающиеся людей. А если углубиться дальше в лес, то, говорят, найдёшь деревню фей. Но Шарль не находил и потому принимал это за легенду. Правда, и очень далеко в лес его никогда не пускали. А лев уверенно спокойным шагом пошёл в лес. Шарль уже догадался, куда тот вёл его. Это не сложно, если понял закономерность. И он оказался совершенно прав, чему был не совсем рад. Через несколько минут ходьбы по не очень густому лесу, они вышли к старинным руинам заброшенной дозорной башни, стоящей на холме. Массивные валуны, из которых она состояла, были покрыты в некоторых местах мхом и до самого верха объяты цепким плющом. Верхней части у башни не было, она лежала подле неё, рассыпавшаяся на кусочки и объятая густой зеленью. Но Башня всё равно была высока и внушительна. Внутри неё было несколько уровней, но сохранились целыми всего три, и соединяла между собой их винтовая лестница, ползущая вдоль стены. — Зачем ты это делаешь… — почти отчаянно прошептал Шарль, с печалью посмотрев на льва. В этот момент начало восходить солнце, бросив свои первые лучи на лес, в котором они находились. Верхнюю, неровную, разрушенную часть башни осветила полоска огненно-оранжевого света, поскольку она немного выступала над уровнем деревьев под ней. Зверь Шарлю не ответил, а принц и не ждал. Лев лёг перед тёмной аркой — входом в руины, намекая Шарлю войти внутрь. Сердце принца участило свой ритм. Он медленно вошёл и осмотрелся. Внутри было всё так, как он и помнил, только сейчас он был здесь один. И не было с ним того задора, с каким он пришёл сюда впервые, как не было тех неизведанных ранее эмоций, которые он обрёл в хладных мёртвых стенах. Самые лучшие и самые незабываемые. Те, что он всегда будет трепетно хранить в сердце, что бы с ним не стало. Рука принца коснулась холодного камня, когда он ступил на лестницу и неторопливо двинулся вверх. А в голову так и лезло это навязчивое воспоминание, которое заставляло его даже сейчас, спустя столько лет краснеть и улыбаться…

***

Радостные возгласы, громкая музыка, горячительные напитки и пляски — вот что такое Вальпургиева ночь. И конечно же, как ритуал, большой костёр в центре главной площади с пышными песнопениями и играми для детей. И всё это проводилось, чтобы поприветствовать долгожданную весну и получить её благословение на урожайный год. По задумке Шарля, днём проходили игры, соревнования, где-то потихоньку начинали разжигать костры, ближе к вечеру разводили самый большой костёр на площади и объявляли об открытии праздничной ярмарки, а уже позже, когда детей отводили спать, начинались пиршества, пляски и огненные шоу. На город как раз надвигался сумрак, пламя на площади уже разгоралось, а праздничный стол, устроенный в зале при саду уже был накрыт. Но как горел огонь на улицах города, так и сгорал от нетерпения Шарль, поскольку помимо планирования праздника, он спланировал кое что ещё — вечер с Максом, для воплощения которого они должны были в определённое время покинуть пир. Шарль намеривался показать все самые интересные мероприятия сегодняшней ночи — ярмарку, большой костёр и, конечно же, заводные пляски подданных. Макс, который, исходя из его собственных слов, знаком был исключительно со светскими спокойными мероприятиями, где самое активное — это вальс, по мнению Шарля, был обязан сохранить этот вечер в сердце навсегда. Сегодня Шарль традиционно был наряжен в своё парадное одеяние — белая туника со строгим воротником и длинными рукавами, полностью расшитая золотыми узорами, красный безрукавный камзол до колен и недлинный плащ с фамильным гербом, свисающий с левого плеча, и, конечно, того же цвета штаны. Украшали его изысканный образ узкие кожаные сапоги до колен, ремни на тунике, подчёркивающие его стройный стан и наручи. Волосы деликатно уложены, на поясе висит меч. Его уверенный вид и хитрая улыбка придавали ему ещё большего шарма, отчего сегодня каждый человек не лишал себя чести сделать ему комплимент. Ему безусловно льстило, но ждал он реакции только лишь от одного конкретного человека, с которым после ухода из конюшни он сегодня больше не обмолвился ни словом, но который неотрывно взирал на него, как только Шарль вошёл в залу при параде. Макс не остывал от Леклера в нарядности. Его облачение было очень схожим, только цвета вместо красных были тёмно-синими, узоры были выполнены из искусно вышитых в ткань рубинов, а за поясом сабля. Он был как всегда серьёзен, не выдавал лишний раз никакую эмоцию, что тоже безумно обольщало Шарля, ведь ему Макс свободно демонстрировал все, что было у него на душе. И вот Шарль чувствует себя королём внимания и не потому, что все его восхваляли, а потому что он притягивал внимания Ферстаппена. И вдруг, после того, как он выпил первый кубок горького вина, которое он в общем-то не особо любил, он почувствовал прилив необъяснимой жадности до интереса Макса, вкупе с ненасытностью этого. Он начал поддразнивать его, припоминая, как сам Ферстаппен не так давно играючи делал то же самое. Шарль то бросал на него лукавые взгляды, то вовсе не смотрел. Хотя краем глаза всегда отслеживал, что же делает Макс на другом конце залы. В особенно удачный момент, когда по зале раздался всеобщий хохот от некой шутки короля, и никто, вроде бы, не смотрел, Шарль позволил себя подмигнуть Ферстаппену и получил в ответ добрую ухмылку. Это всё было совершенно неприлично, но так увлекательно. И когда настал нужный момент — король с королевой и гости уже были довольны веселы после горячительных напитков и находились на пике куража, что даже не обращали внимания на юношей — Шарль вдруг откланялся и сославшись на усталость покинул помещение. А почти сразу после него откланялся и Макс. И вот они встретились за пределами залы. Из-за закрытых дверей всё еще раздавался громкий хохот, почти заглушающий мелодию музыкантов, и, казалось, он разносился по всему замку. Слуг не было, их отпустили праздновать, поэтому замок был абсолютно пуст и двое принцев смогли легко его покинуть незамеченными. Перед этим Шарль только скинул свой плащ, не желая светить своим гербом на весь город и посоветовал сделать то же Максу. В городе всё равно полно аристократов — не меньше, чем простого народа, поэтому они смешаются с толпой почти с лёгкостью. Первым делом Шарль завлёк Макса на главную площадь. Почти бегом. А Ферстаппен послушно следовал за ним, заинтригованный и предвкушающий в не меньшей степени. Площадь гудела, гуляла, жила. Это выглядело почти фанатично, но люди прыгали вокруг огромного огня, вздымающегося до небес и пускающего во все стороны искры, пели песни и плясали под них. Где-то там в густоте народа прятался бард или небольшой оркестр, играющий бодрые мелодии. Повсюду были натянуты верёвки с чередой маленьких фонариков, а умельцы показывали представления, где вытворяли небывалые вещи с огнём. Пахло дымом и сладостями. Здесь хотелось остаться на всю ночь и веселиться пока тело не устанет, а голова не пойдёт кругом. У Макса глаза блестели, распахнувшись, и рот приоткрылся в немом восхищении. Шарль был доволен, что угодил Ферстаппену и сумел поразить его такими, казалось бы, обыденными вещами. — Хочешь потанцевать? — спросил Шарль, сам не заметив, как опустил формальности. — Пойдём, — охотно согласился Макс и уже было взял Шарля за руку, когда тот плавно вытащил её из хватки и смущённо улыбнулся. — Не со мной же, глупый. Гляди, сколько народу. Шарль говорил неохотно. Он истинно не хотел видеть, как Макс танцует с кем-то, но также и не мог лишить его такого права. И сам разумеется не мог пойти с ним вот так на публике. Это казалось немыслимым, недопустимым. — Тогда я не хочу, — решительно заключил Ферстаппен, оглядываясь по сторонам, — куда ещё пойдём? Шарль почувствовал неимоверное смущение от сложившейся ситуации, и в какой-то мере на него давила вина. Однако он старался отогнать эти мысли и натянул вежливую улыбку, молча отводя Макса на ярмарку. Это была любимая часть празднования Вальборга у принца Леклера, поскольку именно на ярмарке можно было приобрести необычные заморские вещи, а иногда даже что-то волшебное, так как приезжих из других королевств было много и большая часть — купцы с интересными диковинами. А ещё там было столько сладостей, которые Шарль так обожал, но которые не делали в их королевстве, что каждый год он обязательно по возможности заглядывал на ярмарку, ведомый желанием вкусить их. Атмосфера там была похожа на весь остальной город — огни, выпивка, музыка и куча народу. Вдоль широкой улицы стояли ряды повозок и тележек, а возле них хозяева продавали свои товары. У особенно богатых купцов стояли ларьки. Найти там можно было что угодно: от одежды до различных животных и даже дорогих украшений. Макс с интересом разглядывал прилавки и торговцев, своими речами завлекающих купить у них что-нибудь. Где-то вдалеке непрерывно слышался призыв «купите сокола. Доставит письмо в любую точку мира и обратно, только пожелайте!» — Ох, Макс, тебе нужно это попробовать! — вдруг воскликнул Шарль и, схватив Макса за предплечье, потащил в сторону одного ларька, а тот не выразил ни капли возражения. Купец торговал необычными фруктами, растениями и сладостями, и всё это определённо было не простым. Шарль тут же попросил у него полупрозрачные янтарные леденцы в виде сердца, не больше монеты по размеру. Леклер тут же вручил одно такое сердце Максу, а второе с завидным лукавым упоением положил в рот. — Это называется сердце сребролиста. Смола волшебного дерева, по слухам обладающая как целебным эффектом, так и расслабляющим. Но на вкус просто божественна, — пояснил Шарль блаженно, даже не успев прожевать сладость. Макс улыбнулся, посчитав что Шарль выглядит очень очаровательно, когда так упоенно рассказывает про обычную конфету. И ему стало очень любопытно, поэтому он откусил половинку от сердца и удивлённо вскинул брови от того, насколько её вкус оказался приятным. Конфета была столь мягкая и словно таяла на языке, напоминая по вкусу самый душистый мёд и что-то цветочное, как жасмин. Но она не была приторной, и это восхищало. Более того, Макс действительно почувствовал некий прилив успокоения и комфорта. — Я же говорил, — Шарль победно растянул губы и стал очаровательно довольным. Максу от этого будто стало ещё лучше и в его взгляде блеснуло удовольствие. Шарль был неимоверно горд собой и потому повёл его дальше, показывая разные забавные вещички и давая попробовать ещё некоторые из своих любимых угощений. Когда они проходили мимо купца, торгующего музыкальными инструментами, Макс вдруг взял флейту и совершенно неумеючи начал играть, чем развеселил Леклера до слезинок в уголках глаз. А Тот Схватил неподалёку шляпу с пером и нацепил Максу, заявив, что, если бы тот не был принцем, из него получился бы отличный бард. Шарлю было так весело и свободно с Максом, что всё остальное уходило на периферию. Он не думал, что они королевские особы, обременённые какими-либо обязанностями. В текущий момент они были просто Шарлем и Максом, которым было страшно хорошо друг с другом и которые не хотели, чтобы это когда-то заканчивалось. Однако за восторгом, который он получал за этот вечер немерено, в глубине его души таилось желание поговорить о своих необычных чувствах, к которому он пришёл ещё в конюшне сегодня утром. Это неудержимое стремление понять, что это всё значит для Макса. Думает ли он о Шарле также, как Шарль о нём, чувствует ли то же, и насколько в его голове это всё серьёзно. Потому что Шарль непреклонно хочет знать всё это, но он до одури боится. И только выпитое вино и эйфория от незабываемого времяпрепровождения заглушает этот страх и потому внезапно Шарль выдаёт Максу, увлечённому очередным ларьком с безделушками: — Я хотел… Нам нужно поговорить. Я хотел обсудить кое-что очень важное. Необычайно важное. Шарль волнуется, когда говорит, а Макс по обыкновению невозмутим, что почти раздражает. Но его широкая добрая улыбка не позволяет Леклеру пропустить даже мысли о том, чтобы злиться. — Конечно. Я подустал от этого гула, может, пойти в уединённое место? Шарль кивнул, находя удовлетворение в схожести их мыслей и моментально заходясь в размышлениях, куда им можно отправится. Замок — самое худшее для этого место, сад — тоже, там, вероятно, до сих пор в разгаре пышное пиршество. И вдруг Шарль озаряется прекрасной мыслью. Совсем недавно его родители обсуждали идею восстановить уж много лет разрушенную дозорную башню недалеко в лесу. Они так и не пришли к соглашению тогда, а башня всё стоит в чаще, одинокая и величественная, и пустует. Шарль тем паче удачно знает, как до неё добраться, ибо в детстве не упускал ни одной возможности там порезвится. — Я знаю, куда можно пойти, — почти одурманено воскликнул Шарль, позже смутившись своей чрезмерно эмоциональной реакцией. — Куда угодно, Ваше Высочество, — Макс был приятно спокоен и дарил свое спокойствие через нежную улыбку и Шарлю, хотя это не умоляло его воодушевления. И Леклер, чуть было не схватив его за руку у всех на глазах, поволок Ферстаппена загород, к лесу, отчего второй даже усмехнулся, явно недооценив силу того пыла, что охватил душу Шарля. — Будь осторожен, здесь так темно… не споткнись, — заботливо предостерёг Шарль, с осторожностью обходя торчащие из земли массивные корни деревьев и уклоняясь от веток. Было действительно темно, но света от горящих разнообразными мириадами огней города было достаточно, чтобы видеть дорогу. В кругу домов, людей и огня было тепло, но вот когда они вышли в лес, стало свежо и влажно. Пахло хвоей и смолой, а издалека всё также слышались музыка вкупе с радостными возгласами. Но Шарль был настолько далёк от этого всего в данный момент, что не слышал ничего более своих кричащих мыслей. — Вау, это очень неплохо, — потрясённо выдал Макс, оглядывая высокую каменную постройку с неровно разрушенной верхушкой. Внутри было просторно — никакой мебели, никаких людей — ничего, только каменные ярусы и винтовая лестница мрачной дозорной башни. Однако самое главное для принцев — они были только вдвоём, и никто не помешал бы их уединению. Они поднялись на самый верх — третий этаж — разрушенный до половины стены так, что можно было, находясь там, остаться незамеченным, а в полуразрушенную выемку, где раньше находилось окно, можно выглянуть и посмотреть на простирающийся отрезок леса и город, что видно, как на ладони. Над головой — звёздное небо, которое не видно из города, потому что там слишком светло, в следствие разжигания всех костров и фонариков. Но здесь было видно прекрасно, и небо было ясным, как никогда. Точно специально для них. Повисло неловкое молчание, когда принцы ступили на последний этаж. Макс ожидал, а Шарль на решался начать так смело, как себе воображал. Но даже так они чувствовали себя комфортно в компании друг друга, словно даже молчаливое напряжение было им мило. Леклер нерешительно смял в пальцах края своего камзола и нервно закусил губу, глядя на измельчавшие город и замок, казавшиеся в такой дали крошечными. Макс стоял позади и втайне безмолвно наблюдал за ним, завороженный даже его ровно выправленной благородной спиной. Они не знали, сколько времени прошло в тишине, но в итоге Шарль не вынес и прервав её тихим голосом, молвил: — Надеюсь, тебе понравился праздник. Макс отвернулся и подошёл к противоположному окну, глядя в сторону глухого леса. — Безусловно, — спокойно ответил он, — но неужели ты об этом хотел поговорить? Шарль напрягся и неспеша обернулся. — Конечно, нет. Ветер просачивался сквозь трещины и разрушенные части некогда могучей крепости и окутывал спину принца, словно подталкивая Шарля к Максу. И тот послушно пошёл, не ведая, слушает ли он ветер или собственное взбесившееся сердце. Принц шагнул в сторону Ферстаппена, но сразу остановился, когда тот развернулся к нему. Макс также сделал решительный шаг навстречу, и вот их разделяет всего пара метров. Пара метров, кажущихся пропастью. — Я много думал последнее время… и с учётом обстоятельств вашей с отцом скорой отправки домой… — застенчиво молвил Шарль тихим голосом, постыдно надеясь, что Макс его не услышит. Но Ферстаппен прекрасно всё слышит и слушает, жадно впитывает каждое слово, словно бы ждёт чего-то, и попутно украдкой двигается в сторону Шарля. Принц этого не видит, он опустил взгляд в пол, поросший плющом даже так высоко, и подбирал слова. Ему вдруг показалось, что от волнения он забыл, как говорить. — …и меня очень волнует чувство, которое не даёт мне покоя… Шарль поднимает взгляд и видит прямо перед собой Макса, совершенно близко — непозволительно близко — что даже его дыхание с жаркой лёгкостью достигало лица Шарля. — И…? — нетерпеливо протянул Макс с придыханием. — И я хотел бы узнать у тебя… волнует ли тебя что-нибудь рядом со мной… Шарль не успевает сформулировать своё кривое предложение, ведь совершенно внезапно чувствует прикосновение губ Макса на своих собственных. Легкое и невинное, почти неосязаемое и абсолютно недвижимое. У Шарля в мгновение сердце стало тяжёлым и мертвенно замерло, точно и не билось вовсе. Он глядел на Макса широко распахнутыми глазами, когда тот, закрыв собственные, прижимался к его губам, после чего ненадолго отстранился и вновь с чувством припал. В этот раз легонько цепляя его верхнюю губу, с тихим отчаянием побуждая ответить. Но Леклер слишком ошеломлён, чтобы мыслить хоть о чём-нибудь, и потому он оцепенел и не двигается, пока Макс усиливал напор. Ферстаппен ведёт себя нагло — он ладонью скользит на щёку Шарля, чтобы большим пальцем надавить на подбородок и разомкнуть губы принца. И Леклер поддаётся, но всё ещё не верит, что это происходит наяву. Для него это первый поцелуй, первый настолько близкий контакт с кем-либо. И в своих фантазиях он представлял его вовсе не так. Хотя, признаться, так было гораздо более волнующе и сладостнее, чем в самых сокровенных мечтах. Однако это было так неправильно, но оттого почему-то только более захватывающе. Макс с причмокивающим звуком отстранился от Шарля и упоенно облизал свои губы, точно хотел попробовать вкус Шарля на языке. Он тяжело дышал и озадачено смотрел на Леклера, не понимая, почему тот так и не ответил на поцелуй. Шарль бегал глазами по лицу Макса, пока его замершее сердце оживало и заходилось в рванном, но быстром темпе. Макс казался таким красивым, недостижимым, выразительным но потерянным. Вероятно, впервые Шарль видит его таким. — То есть… да? — Шарль чувствует себя глупцом, задавая этот вопрос, но ему жизненно необходимо получить ответ. Макс по-доброму усмехается и возвращает ладонь на щёку Леклера, поглаживая её. Его взгляд полон ласки, а прикосновения — необходимой Шарлю теплоты, побуждающей его неосознанно прижимается к руке Макса и посмотреть на него обнадёжено. — Да, я чувствую, что не могу взять над собой контроль, когда ты рядом. Чувствую, что забываю, как дышать при взгляде на тебя. И в момент разлуки думаю только о том, как поскорее свидеться вновь, — полным искренности и нежности тоном отвечает Макс, большим пальцем проходясь по нижней губе Шарля, — Чувствую, что хочу поцеловать твои губы так, чтобы на них отпечатался след от моих, обнять так крепко, чтобы ты навсегда остался в моих руках и смотреть на твоё прекрасное лицо, пока глаза не ослепнут от его красоты. У Шарля спёрло дыхание, и он не сдерживаясь впился в губы Макса, теперь уже давая себе безграничную волю. Макс не замешкался, сразу ответил и блаженно улыбнулся в поцелуй, сразу проникая языком меж губ. Шарль обвил руками шею Ферстаппена, одной обнимая его за плечи, а другой врываясь в этот ненужный порядок на его голове, ведь лохматым Макс трогал его сердце гораздо сильнее. Макс не медлит и скользит рукой с щеки на шею Шарля, с силой прижимая его ближе, а другой с деликатной нежностью обвивает его талию. Поцелуй получается неутолимым, безумным, беспрестанным. Шарль жмётся к Максу изо всех сил, и его настойчивость заставляет Макса отступать назад к стене, пока его спина не сталкивается с ней. Однако Ферстаппен почти сразу с завидной лёгкостью меняет их местами и, несмотря на незначительность разницы в их росте, буквально нависает над Шарлем. Страсть охватывает Макса практически по-звериному, и он отрывается от губ Шарля, скользя своими к линии челюсти и дальше вниз — к шее. Он прижимается к ней и с наслаждением целует, пока Шарль откидывает назад голову, сталкиваясь с холодным гранитом, и тяжело дышит. Макс оставляет свои поцелуи всюду — на шее, кадыке, подбородке, за ушком, на скуле и вновь возвращается к губам, уже с большей агрессией. Кусает за нижнюю, затем облизывает и беспардонно вторгается в рот Шарля, всем телом вжимая его в стену. И оба теряют голову от этого. Макс такой необузданный, неукротимый, и это так заводит Шарля, что он готов раствориться нём целиком. Леклер, наоборот, столь хрупкий и нежный, податливый и уступающий, что Макс сходит с ума от того, насколько легко Шарль поддаётся ему, позволяет делать с собой такие неправильные вещи. — Я люблю тебя, мой ангел, — шепчет прямо в губы Макс, коротко целуя. Шарля наполняет с головы до ног теплая нега, отчего он целует Макса в уголок губ, щёку и в нос, и всё это очень неторопливо и чувственно, с намерением передать через мягкие прикосновения все свои чувства. — Мы знаем друг друга всего ничего… — с мягкой улыбкой сказал Шарль, скорее из скудных остатков приличия, сохранившихся в его сознании, нежели потому что действительно так считал. — Мне безразлично. Я понял это, когда во тьме этого гнусного однообразного мира увидел тебя — словно ангела, светлого и яркого, излучающего такую притягательную радость и доброжелательность. А самое главное настолько красивого — красивее всех звёзд на небосводе, красивее Фрейи и Бальдра вместе взятых. Я потерял себя в твоих изумрудных глазах практически мгновенно. И понял всё… Я хочу любить тебя всю свою жизнь, хотя раньше любви никогда не испытывал и уже не надеялся, полагая, что это глупый вымысел любовных романов, — он внимательно смотрел Шарлю в глаза, пока говорил свои сладкие речи, заставляющие ноги Шарля дрожать от восторга, — и я чувствовал, что ты тоже испытываешь нечто подобное, но не был уверен и ждал, пока ты дашь мне хоть малейший знак, что тоже хочешь этого… — Я хочу! Неутомимо хочу, — почти перебивает Шарль и вновь соприкасает их губы в страстном танце. Он так близко к Максу, и ему так кружит голову его признание, произнесённое так искренне и горячо. Шарль охвачен ликованием, его кровь кипит, кожа пылает в местах, где встретилась с неутомимыми губами Макса. Сердце и вовсе вот-вот разорвётся от неистового пляса, в котором торжествовало от осознания всего того счастья, что испытывал Шарль. Он прижимался к Максу как к источнику жизни, и чувствовал себя так, словно до сего момента он вовсе не жил. Вдруг, сквозь прикрытые веки он почувствовал внезапно появившийся яркий свет и в недоумении слегка приоткрыл один глаз, а затем и второй, неохотно отпрянув от Макса. — Гляди, восход… — с горящими от восхищения глазами молвил Шарль. Узенькие лучики света пробивались сквозь руины разрушенной башни, падая на двух принцев хаотичными рисунками. Макс обернулся и его губы невольно растянулись, признательно улыбаясь солнцу. — Небесное светило нам свидетель, — вдруг решительно выдаёт Ферстаппен и снова поворачивается к Шарлю. Его лицо озарила броская полоса света, подчёркивая хвойную зелень выразительных глаз на фоне смуглой кожи. Шарль выглядел невинно и желанно, его взгляд был полон жаркого чувства, губы разомкнуты, дыхание неровное. Таким, он окончательно сводил Макса с ума, создавая ощущения, что Шарль, столь очаровательный и любящий с ответной пылкостью, не может быть правдой, что так бывает только в сказаниях о прекрасных принцах. Однако он был прямо перед Максом, прижимался к нему в неутолимой нужде и был совершенно точно, как из легенды, но наяву. — Я клянусь, что буду вечно принадлежать тебе. Сделаю всё, что ты пожелаешь, буду вечно любить и совершенно никогда не брошу, если на то будет твоя воля, — Макс слегка отстранился и скользнул рукой к ладони Шарля, сплетая их пальцы в крепкий узел, — приду, если позовёшь, уйду, если прогонишь. Но любить не перестану. Я — отныне и вовек твой, Шарль Мрак Эрве Персиваль Леклер, — и Ферстаппен поднёс к лицу их сплетённые пальцы и оставил свой горячий поцелуй на тыльной стороне длани Леклера. Шарль опешил о той серьезность и неподдельности, с какой Макс говорил ему свою клятву. Но ему было так хорошо, что голова шла кругом от сумбурности и одновременной размеренности происходящего. Он никак не ожидал, что вечер в итоге выльется в нечто настолько неописуемо прекрасное и важное. И дар речи покинул его на время. — Я… — взволнованно начал Леклер, практически задыхаясь от частоты своего дыхания и пульса, — я отдаю тебе своё сердце, Макс Эмилиан Ферстаппен. Навсегда и вовеки вечные. Только ты отныне сможешь согревать его теплом своей обещанной любви, и только тебе я доверю беречь его от опасностей внешнего мира. Потому что люблю тебя, как никого доселе. И да, я чувствую ровно то же самое, что и ты. Потому я — вовеки твой, от начала и до конца. Солнце стало их свидетелем. А клятву скрепили пылкие объятия и долгий, но очень нежный и спокойный поцелуй, ставший словно печать в документе, словно подпись под нерушимым обещанием, данным двумя горящими любовью сердцами с чистейшими и самыми искренними намерениями. И были они вместе до самого восхождения на вершину небес солнца, бесконечно долго обнимаясь и даруя друг другу свои поцелуи. Без излишней вульгарности и распущенности. Только нежность и тепло зародившейся на башне истинной любви.

***

Шарль с ностальгической улыбкой осматривал то самое верхнее помещение разрушенной дозорной башни, пока его сердце, точно битый хрусталь, рассыпалось в груди на маленькие осколки и неустанно кровоточило. Ему было больно, но воспоминания грели так, как Шарль уже отвык. Именно на том самом месте, у той самой полуразрушенной стены, на которую ровно также падали редкие лучи восходящего солнца, Шарль впервые понял, что отдал себя во власть другого человека. Беззаветно и без сомнений дал клятву, которую он сдержал, в отличие от его возлюбленного. В голову Шарля начали лезть навязчивые идеи вновь попытаться поехать в северное королевство — родное королевство Макса Ферстаппена. Вдруг сейчас он окажется там? Вдруг он ждёт его, а Шарль и не знает об этом. Это глупо, поэтому Леклер сразу отгонял эти мысли прочь. Если бы Макс хотел, он хотя бы впустил Шарля в замок, объяснил по-человечески. Но судя по слухам, его уже и в замке вовсе нет. Он уехал, исчез и ни словом не обмолвился с Шарлем. Конечно принц до сих пор думал, что что-то могло случиться, что Макс попал в беду. Но его видели. Видели с дамой. Может, его мать всё-таки заставила его жениться, но всё же Макс мог хотя бы одно слово Шарлю об этом сказать. Чтоб Шарль вдобавок к разбитому сердцу не мучился ещё и от неведения, считая себя последним дураком. Однако сейчас Шарль больше не злился. Его боль стала тихой, почти родной. Сейчас тоска взяла в тиски его израненную душу, но принц научился воспринимать эту боль с почтением, поскольку как бы всё не обернулось, в те годы он был как никогда счастлив. И он вечно будет благодарен судьбе, за то, что подарила ему те прекрасные мгновения — чувства, что дороже любого злата. Покинув башню, Шарль заметил Льва, в ожидании сидящего чуть поодаль в сторону города. Зверь начал копошиться, и тут же двинулся в глубь леса по направлению к горам. Шарлю не составило труда понять, куда в этот раз хочет отвезти его магический зверь и здравый смысл не позволил его любопытству победить в этот раз. У него скоро свадьба и коронация, ему не до воспоминаний о юношеских похождениях. Они его только отвлекают от его предназначения, обязанности перед королевством и его поддаными. — Извини, но я не пойду дальше, — громко произносит Шарль, стоя на месте перед входом в руины. Лев сиюминутно останавливается и всем телом оборачивается, явно понимая смысл слов Шарля. Его рык, неудержимо вырвавшийся из глотки, был полон жалостливой мольбы, а взгляд резал душу принца, точно кинжал. Но он был непоколебим. — Я знаю, что ты поведёшь меня в замок Макса… но я не готов идти туда, как бы не желал. Даже если он подарит мне ответы на вопросы многолетней давности, у меня есть обязательства, которыми я не могу пренебречь. Я уже не юноша, готовый броситься в омут, не задумываясь о будущем. Зверь смотрел нечитаемым взглядом очень долго и вкрадчиво. Кажется, они стояли так, глядя друг на друга, целую вечность, пока Лев не развернулся и медленно не пошёл в том же направлении, в каком и намеривался. Глядя на это, Шарль ощутил, как внутри него образуется пустота, словно вместе со львом ушла и какая-то частичка его самого. Однако он только опечалено смотрел вслед скрывающемуся за густотой леса зверю и надеялся, что точно также в его памяти уйдёт всё, что касается Макса Ферстаппена.