Наискось

— Скэр, ты совсем с катушек слетел?! — не выдержав напряжённой тишины, выкрикнул Джером. Картина в клубе, наверное, отпечаталась в памяти парня навсегда и будет ещё очень долго преследовать его по ночам, не давая уснуть. Чувство вины будет сжирать его изнутри, ведь он соучастник в случившемся. А вот Лоу, по всей видимости, наоборот, ничего не беспокоило. Он спокойно, сидя на подоконнике на кухне, курил. У Батлера в голове не укладывалось, как Скэриэл мог сделать с той девушкой ТАКОЕ и при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. Он, конечно, понимал, что у того не всё в порядке с головой, но ведь не настолько! — Ты о чём? — всё таким же ровным тоном спросил Лоу, повернув в сторону Джерома голову. Либо он над ним издевался, либо реально не понимал, из-за чего Батлер так психует. — Билли! Какого чёрта ты переломал её, как спичку? Ты говорил, что это будет лишь небольшой подкуп, а не жестокая расправа, — парень не мог унять эмоций, ему хотелось кого-нибудь ударить. Или чтобы кто-нибудь ударил его. Скэриэл склонил голову на бок. — Вспылил чутка. Джером опешил. И это он называет "чутка"? Вспоминая изуродованное тело той проститутки с вывернутыми руками и ногами и то, как полукровка швырял её об стены с помощью тёмной материи, он никак не мог бы сказать, что Скэриэл вспылил лишь самую малость. Но говорил тот об этом так обыденно и буднично, что Батлеру стало только страшнее. Занимался ли этим Лоу не впервые? И закончит ли он — Джером — так же? Эдвард не раз говорил, что Скэр опасен, но до этого парень даже не представлял насколько. Теперь представляет. Но деваться уже некуда. Последняя дверь захлопнулась, когда он дал клятву на крови. И своей же кровью он подписал себе смертный приговор. — Ты псих, — еле слышно, одними губами прошептал Джером, прикрывая глаза рукой. Сколько ещё подобных картин ему придётся лицезреть? Зачем он вообще согласился пойти за Скэриэлом? В звенящей тишине кухни раздался болезненный смешок. Джером вновь посмотрел на него. Теперь полукровка спокойным не выглядел, а скорее разбитым. Батлер не знал, насколько эта его эмоция была настоящей, но почему-то именно сейчас он хотел верить в её подлинность. — Я знаю.