Тени в Конохе

Дождь барабанил по жестяному карнизу, словно небеса вытряхивали мешок ледяного риса. Внизу, под окном, поднималось терпкое дыхание мокрой земли, смешанное с приторным ароматом увядших хризантем с ближнего кладбища. В офисе висел спёртый воздух: пыль, горечь старого табака и тошнотворный, сладковатый запах формалина, просачивающийся снизу, из похоронного бюро. На потемневшей медной табличке у двери значилось: УЧИХА & УЧИХА Частные расследования Имя Итачи — словно тёмное, въевшееся пятно, которое ничем не отмыть. Саске полулежал в кресле, закинув ноги на стол. На языке терпкий привкус вчерашнего виски смешивался с металлическим привкусом крови от прикушенной губы. В руке он держал фотографию Рин. Не смотрел, скорее вдыхал её запах. Бумага хранила воспоминания о клубах: дыме, по́те и дешёвых женских духах. Скрипнула дверь, и в комнату ворвался свежий запах дождя, предваряя её появление. — Закрой, — бросил он, не поднимая взгляда. — Сам закрой. У меня руки заняты. Сакура вошла. Мокрые пряди волос прилипли к щекам, подчёркивая острые скулы. Чёрное шёлковое платье источало аромат дождя и какой-то нежной, ускользающей цветочности, словно она только что прошла сквозь сад, которых давно уже не было в Конохе. С зонта, зажатого в руке, на пол стекали тонкие струйки воды. — Ты пьян? — спросила она, ставя зонт в угол. — Нет. — Врёшь. От тебя разит, как от винокурни в Киото. Она подошла к столу и небрежно бросила на него конверт. Пятьсот иен. Новые, хрустящие, пахнущие типографской краской. — Аванс, — сказала она. — За что? — За Рин. Она достала фотографию. Тот же самый ангельский профиль. Только другой. Глаза живые, лучистые, полные надежды. В воздухе витал спёртый запах — старый лак, въедливая больничная тоска. — Она работала на Орочимару, — тихо проговорила Сакура. — А кто нет, — пробурчал он в ответ, не поднимая глаз. — Не просто работала. Она была у него внутри. В подземелье. Саске взял фотографию. Легко провел пальцем по щеке Рин. Бумага под пальцами — осколок зимней стужи. — Ты знала ее, — произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно. — Да. — Как? — Мы пели вместе. До… Сакура достала сигарету. «Camel». Американская. От нее пахнуло ванилью, приправленной колкой химией. — Огоньку? — спросила она, чуть приподняв уголок губы. Он щелкнул зажигалкой. Запах бензина хлестнул в нос. Язычок пламени метнулся вверх, играя отблесками на ее лице. Ее губы — совсем близко. Дыхание — мятное, обжигающее виски. — Она пропала три недели назад, — выдохнула Сакура дым в серый потолок. — Я знаю. — Ты был с ней? — Нет. — Лжешь. Она подошла к окну. Заглянула в безмолвие кладбища. Там пахло мокрой землей и тленом. — Там Итачи? — спросила она, не отрываясь от зрелища скорбных надгробий. — Нет. — Где же? — В реке. Или развеян пеплом. Не все ли равно. Она обернулась. В ее глазах плескалась зелень — густая, как яд в старинном флаконе. — Берешься? — Да. — Почему? — Потому что ненавижу Орочимару. — И потому что любишь Рин. Саске поднялся. Подошел к ней почти вплотную. От ее волос пахло дождем и ускользающей сакурой. — Ты лжешь, — прошептал он, вглядываясь в глубину ее глаз. — Я? — Ты. Она не отступила ни на шаг. Лишь чуть вскинула подбородок, вызывающе глядя в глаза. — Докажи. Он схватил ее за запястье. Кожа — ледяная. Под тонкой кожей бешено бился перепуганный пульс. — Рин была моей, — произнес он, словно выплевывая каждое слово. — Я знаю. — Тогда зачем ты здесь? — Чтобы ты нашел её. — Или чтобы она нашла меня. Сакура улыбнулась. Словно робкий луч солнца пробился сквозь тучи. Впервые за долгое время — тепло. — Может быть, и то, и другое. Она извлекла из сумочки кольцо. Серебро тускло блеснуло в полумраке. От него исходил запах крови и стали. — Оно принадлежало ей, — прошептала она. — Откуда оно у тебя? — Она отдала мне его. Перед тем, как… Саске взял кольцо. На внутренней стороне виднелась гравировка. «Если найдёшь его — убей.» — Кто «он»? — вопрос прозвучал резко. — Ты знаешь. Она направилась к двери. На пороге замерла, словно тень. — Саске. — Что? — Если найдёшь её живой… — Да? — Не отдавай Орочимару. Убей её сам. Она ушла. Дверь бесшумно закрылась за ней. В воздухе еще витал слабый аромат её духов. Сакура. Как память о весне, которой никогда не бывает в Конохе. Саске открыл ящик стола. Достал поблекшую фотографию. Трое. Он, Итачи, Рин. От снимка веяло запахом старого картона и пылью забвения. На обратной стороне — его собственный почерк. «Прости. Я не смог.» Он сжал кольцо в кулаке. Серебро врезалось в кожу, причиняя острую боль. За окном завыла сирена. В сыром воздухе смешались запахи гари и мокрого асфальта. Он накинул плащ. Револьвер лег в кобуру. Фотографию спрятал во внутренний карман. Вышел. Под холодные струи дождя. Кладбище пахло смертью. Как всегда.