Когда цветет сандал

      Двое статных мужчин и молодая девушка пересекли пропускной пункт ордена Гусу Лань. Юные адепты Лань, которые в этот день несли пост стражей ворот, учтиво поклонились. Один из них вызвался проводить их и доложить молодому господину об их визите. Второй, оставшийся на посту, чуть дольше положенного проводил взглядом эту троицу, раздумывая, что могло им тут понадобиться. — Глава ордена Цзян, дева Цзян — с учтивой улыбкой поклонился Лань Сичэнь. Цзян Фэнмянь ответил лёгким поклоном головы и отзеркалил его улыбку. — Молодой господин Лань, — синхронно склонились Цзян Яньли и сопровождающий Цзян Фэнмяня. После обмена необходимыми любезностями Лань Сичэнь продолжил: — Глава ордена Цзян, полагаю, совет кланов уже закончился, если вы посетили нас с визитом. Мой дядя, вероятно, задержался в Нечистой Юдоли, чтобы разрешить некоторые дела с главой Не, поэтому вас примет этот наследник. Глава Цзян ответил лёгким кивком головы. Лань Сичэнь говорил мягко и учтиво, располагающе улыбаясь, что не мог не отметить Цзян Фэнмянь. Ему нравились открытые и умеющие вести беседу люди. Несомненно, этот молодой господин достойно вступит на пост главы, при нём его орден непременно должен расцвести. — Вы, должно быть, утомились с дороги? Я прикажу подготовить вам гостевые покои, — он подозвал младшего адепта, вежливо ожидающего поодаль, и отдал поручение. В Облачных Глубинах только недавно прошел общий вечерний приём пищи. День близился к вечеру, и несмотря на то, что солнца видно не было, вокруг было светло. — Да, дела подождут до завтра, молодой господин Лань, если вы не против, — улыбнулся Цзян Фэнмянь. — Не могли бы вы сообщить о нашем прибытии молодым господам? — Конечно, сейчас же пошлю за ними. Он кивнул младшему адепту, чтобы тот проводил главу ордена Цзян и его спутников в гостевые покои, а сам тут же отправился в противоположную сторону — в квартал, в котором располагались домики приглашенных адептов. Он не соврал и действительно изначально собирался послать за ними, но не смог отказать себе в удовольствии лишний раз увидеться с Цзян Ваньинем, пусть и на совсем недолгое время, потому отправился туда лично. Цзян Фэнмянь и его сопровождающие тем временем следовали за адептом. Цзян Яньли шла чуть впереди, не мешая отцу и учителю. Цзян Фэнмянь и легкой улыбкой осматривался, впитывая тихую красоту Облачных Глубин. — Навевает воспоминания, да, Сюкуань? — вполголоса сказал он, бросая взгляд на своего спутника. Уголки губ степенного высокого мужчины, который шел рядом с ним, едва уловимо приподнялись. — Мой господин, мы были здесь много раз после нашей юности, — заметил Цзян Сюкуань, тем не менее легкая ностальгическая нежность читалась и на его лице. — Ты же тоже чувствуешь особенное настроение этого места сейчас, — Цзян Фэнмянь с неизменной улыбкой заглянул в темно-вишневые глаза. — Надо же, сначала а-Ли, теперь уже а-Чэн и а-Сянь проходят здесь обучение. Время летит быстрее ветра. С магнолий осыпались последние цветы. Глава Цзян поймал двумя пальцами нежный лепесток и остановился, задумавшись о чём-то. — Кто мог знать, что всё будет именно так? — спросил он, обращаясь будто к Цзян Сюкуаню. В мягком голосе едва уловимым флером сквозила печаль. Цзян Сюкуань ответил ему серьёзным и проницательным взглядом, полным понимания. Он никогда не был разговорчивым человеком, но глубокие глаза его были красноречивее любых фраз. Цзян Яньли приостановилась и обернулась: они слишком задержались позади. Глава Цзян погрузился в воспоминания, а учитель неизменно оставался подле него. Традиция обучения адептов в ордене Гусу Лань существовала задолго до восхождения современной педагогической звезды — учителя Лань Цижэня. Он, будучи много лет назад просто вторым молодым господином Лань, обучался вместе с отцом и учителем Цзян Яньли. Представить его подростком деве Цзян было тяжело — казалось, что господин Лань родился уже с бородкой и хмурым строгим лицом. Но образы юности своего отца и даже учителя Сюкуаня рисовались легко. Цзян Яньли понимала их ностальгию — несмотря на то, что она сама во время своего обучения в Облачных Глубинах не нашла себе настоящих подруг, всё же время, проведенное здесь, было для неё приятным. Она с жадностью впитала полученные знания и обзавелась многими полезными и приятными знакомствами. Будь она наследницей ордена, ей было бы всё это гораздо ценнее, а так… просто для себя. Тогда же ей довелось познакомиться с Лань Сичэнем, несмотря на то, что девушки в ордене Гусу Лань обучались отдельно от юношей. Наследник ордена Лань впечатлил своей чуткой и доброй натурой Цзян Яньли, но у них не вышло сблизиться: Лань Сичэнь, несмотря на свою мягкость и доброжелательность к окружающим, держался несколько обособленно даже от юношей, а ей самой не следовало бы совершать действий, которые окружающие могли бы расценить как проявление внимания в сторону противоположного пола — на тот момент она была уже помолвлена с наследником ордена Цзинь. — Отец, вы и учитель наверняка утомились, пойдёмте в покои, — мягко и учтиво позвала она. — Нам не следует надолго занимать этого адепта. — Мы идём, а-Ли, — ответил Цзян Фэнмянь, отбрасывая ностальгическую печаль и возвращаясь из мира воспоминаний. Тем временем Лань Сичэнь негромко постучался к Цзян Ваньиню, но, к его небольшому разочарованию, дверь ему открыл Вэй Усянь. — Оо, сам господин Первый Нефрит, — учтиво склонился он, но в голосе его неприкрыто звучали смешливые нотки. — Какое важное дело заставило вас лично явиться в домик этих недостойных? К речи его нельзя было подкопаться, но он очевидно глумился и дурачился. После охоты на шуйгуев несколько дней назад шисюн Цзян Ваньиня несколько преобразился в глазах Лань Сичэня: он проявил себя смелым, смекалистым, отлично заклинал и работал в команде. Но от него было не отнять тяги к хулиганству и взбалмошность, но, вероятно, многие спускали это ему с рук из-за почти гениального изобретательного ума. — Я пришел сообщить, что в Облачные Глубины по делам прибыл глава ордена Цзян, — ответил Лань Сичэнь. Он поймал себя на том, что через плечо Вэй Усяня в приоткрытую дверь пытается разглядеть знакомый силуэт, и, смутившись, отвёл взгляд. — Дядя Цзян? — оживившись, воскликнул Вэй Усянь. — Эй, а-Чэн, слышишь? Спасибо, молодой господин Лань, что лично сообщили, это большая честь, не смеем больше вас задерживать, — поклонился он. Лань Сичэнь постарался не обращать внимания на его поведение и на озорные искры в глазах. — Вэй Усянь! Потерял совесть? — прошипел материализовавшийся рядом Цзян Чэн. — Как ты смеешь? Прошу простить его, Лань… Молодой господин Лань, — запнулся он, смущаясь, и поклонился. — Не стоит, всё в порядке, — мягко ответил он, одаривая его улыбкой. При виде Цзян Чэна противоречивые эмоции, которые вызывал Вэй Усянь, будто испарились. Ласковый взгляд скользнул по его красивому лицу, с нежностью отмечая, как знакомые поджатые губы и нахмуренные брови расслабляются, смягчая черты. Увидеться, поймать взгляды друг друга, улыбнуться едва уловимо. Почувствовать, как важна эта мелочь для него тоже. Ради этих мгновений стоило идти сюда и выслушивать бесстыдника Вэй Усяня. — Вам не мешать? Я могу отойти… — Господин Вэй… — ровный тон предупреждал, брошенный красноречивый взгляд заставил Вэй Ина смешаться, ввёл в ступор. Лань Сичэнь, усмехнувшись про себя, почувствовал недостойное удовлетворение, которое взошло в абсолют от странного всполоха в глазах Цзян Чэна. — Но мне действительно пора, хорошего вам вечера. Они обменялись положенными по этикету любезностями. Только Лань Сичэнь успел отойти на достаточное расстояние, как по затылку Вэй Усяня больно прилетело ладонью.

***

Они пили чай и разговаривали. Отец и а-Ли легко улыбались, их вниманием полностью завладел Вэй Ин. Взгляд учителя Сюкуаня казался несколько отсутствующим, но Цзян Чэн знал, что на самом деле он тоже внимательно слушает. Радость встречи с близкими быстро погасла, сменившись привычными беспокойными мыслями. Вопреки его ожиданиям, отец не стал отчитывать Вэй Ина за гневное письмо, которое отослал ему учитель Лань за его недостойное поведение. Более того, он ни слова ему не сказал. Пока они шли к гостевому домику, в котором расположился отец, Цзян Чэн одернул радость шисюна, бросив что-то вроде: «Думаешь, отец будет рад видеть тебя после того, что ты натворил?» Вэй ин задорно ответил: «Ещё как будет!» И, к ужасу, оказался прав. Приветственные объятия цзэцзэ и теплота в глазах учителя Сюкуаня отозвались в сердце радостью, но она быстро омрачилась, едва взгляд встретился с мягким, но отстраненным взглядом пурпурных глаз. — Как твои успехи в учебе, а-Чэн? — спросил Цзян Фэнмянь. Цзян Чэн втянул воздух носом и ответил, понурившись: — Я стараюсь, отец, — Фэнмянь кивнул, вероятно, решив, что на этом достаточно, но тут влез Вэй Усянь. — Дядя Цзян, учитель Лань хвалит а-Чэна! У него лучшие отметки, а ещё он каждую зарю поднимается, чтобы потренироваться! — похвастался он так, будто говорил про себя самого, и закинул руку на плечо сидящего рядом Цзян Чэна. — Рад слышать, — улыбнулся Фэнмянь, но больше будто Вэй Ину, чем ему. Цзян Чэн залился краской то ли от обиды, то ли от злости и скинул с себя руку шисюна. Опять нашелся герой и защитник униженных! Он-то уж точно не нуждается в его защите! После этого у Цзян Чэна окончательно испортилось настроение. Глядя на пар, что поднимался из чашечки, он думал о том, как славно было бы сейчас уйти. Но трапезу прерывать было нельзя, к тому же идти всё равно некуда. Возвращаться к Не Хуайсану страшно не хотелось, этот подлец не погнушается тем, чтобы посмеяться над ним. Нигде ему нет места. На лице пролегла тень, и он уже не слушал болтовню Вэй Усяня об охоте. — …Тут выяснилось, что это не что иное, как бездонный омут! — воскликнул Вэй Ин. Он так рассказывал историю их охоты на шуйгуев, будто всю жизнь только этим и занимался: играя голосом, жестикулируя, делая паузы в нужных местах. Цзян Чэн не мог не закатывать глаза, видя, как внимательно слушают его отец, сестра и даже учитель. — И как вы думаете, откуда он взялся в землях, где люди с детства растут у воды и никто не тонет? Вспомните-ка, что находится выше по реке? Лица присутствующих помрачнели. Цзян Сюкуань нахмурил брови и многозначительно переглянулся с Фэнмянем. — Если ещё к тому добавить слова главы ордена Вэнь, сказанные на собрании… Мой господин, боюсь, это не приведет ни к чему хорошему. Они пару мгновений смотрели друг другу в глаза, видимо, договариваясь о чем-то, а потом Цзян Фэнмянь покачал головой и натянул привычную улыбку. — Мы с вашим учителем оставим вас, нам нужно отдохнуть. — Но дядя Цзян! — запротестовал Вэй Ин, заставляя Цзян Чэна скривиться: хватает же наглости! — Вы совсем мало побыли с нами и почти не рассказали о собрании! Учитель, а вы вообще не сказали ни слова! — Что ты хочешь услышать? — серьёзно, но как всегда мягко спросил Цзян Сюкуань. — Расскажите о вашем с дядей Цзян обучении в Облачных Глубинах! Я представить их не могу без ст… учителя Лань, — он смешливо прикрылся рукавом. Тут Цзян Чэн и Цзян Яньли удивились — Вэй Ин выбрал совершенно неправильную тактику, если и правда хотел ещё поболтать со старшими. Все трое знали, что учитель не любит рассказывать о юности, но никто из них даже представить не мог, почему. Вэй Ин даже не раз высказывал Цзян Чэну свои теории о его несчастной невзаимной любви или о том, что в детстве с ним никто не дружил, аргументируя первое тем, что у него «печальные глаза, будто всю жизнь он тоскует», а второе — тем, что он не слишком разговорчив. Цзян Чэн злился, упрекал шисюна в непочтительности и неуважении, но про себя всё же иногда задавался вопросом о прошлом человека, который воспитал его. Об учителе Цзян Сюкуане известно было немногое — только то, что вкратце рассказывал он сам и отец. Учитель происходил из побочной ветви клана Цзян, его предки в нескольких поколениях были личными подчиненными глав ордена, поэтому учитель и Цзян Фэнмянь знали друг друга едва ли не с пеленок, а их отношения были определены ещё до их рождения. В должность личного подчиненного входило сопровождение своего господина и помощь с делами, но Цзян Сюкуань, казалось, делал намного больше необходимого. Помимо помощи Цзян Фэнмяню, он обучал молодых адептов в ордене, воспитывал наследников и действительно был «правой рукой» главы. Дети Цзян и Вэй Ин знали, что Цзян Фэнмянь доверяет ему безоговорочно. С юности отец и учитель были близкими друзьями — вот и все. Отец редко находил время, чтобы провести его с детьми. Истории он иногда рассказывал, но было в них что-то неуловимо странное, неполное, будто из книги незаметно вырвали страницу и обставили всё так, будто история была такой изначально. Флер недосказанности укрывал сиреневым туманом истории и отца, и учителя. Матушка же вообще становилась темнее тучи, стоило спросить её о юности. Она изредка делилась вырванными из своей памяти короткими моментами из своих веселых деньков в родном ордене Мэйшань Юй, но и это было только тогда, когда Цзян Чэн был помладше. О детстве же отца она не хотела ничего слышать и грубо обрывала вопросы фразой: «У него и спроси!». Но однажды она вспылила и бросила: «Откуда мне знать, чем он тут занимался? Болтался без дела со слугами, как и ты!». После этого Цзян Чэн не предпринимал попыток что-то у неё спросить. Впрочем, бесполезно это было и в случае учителя Сюкуаня. Всегда внимательный и знающий ответы на все детские вопросы, тут он отмахивался неоднозначными фразами вроде «нечего рассказывать». Теперь же, когда Вэй Ин спросил об обучении в Гусу Лань, тот устремил на него взгляд, будто ожидая продолжения его речи. — Ну что вы молчите, учитель? — заканючил Вэй Ин, словно ребенок. — Вы и в юности были таким неразговорчивым, прямо как второй молодой господин Лань? Цзян Чэн незаметно толкнул его локтем в бок, а сестра и отец одновременно осадили его мягким упреком: — А-Сянь. Тот надулся — хватало же наглости! — и всё же замолчал. Цзян Сюкуань бросил быстрый взгляд на Цзян Фэнмяня. — Мы вас оставим, вашему отцу надо отдохнуть. Думаю, у вас есть, что рассказать вашей цзецзе, — с этими словами они поднялись из-за стола и ушли в дальнюю спальню в выделенном им большом гостевом доме. — Дядя Цзян! Скажите учителю! — воспротивился Вэй Ин, но его тут же больно толкнул не сдержавшийся Цзян Чэн, а Цзян Яньли придержала его за плечо. Он показательно насупился, но взрослые и не думали обращать на него внимание, поэтому он быстро сдался и вместе с шиди и шицзе пожелал им доброй ночи. — Теперь рассказывайте, проказники, — заговорщически улыбнулась Цзян Яньли, когда дверь за старшими закрылась. Она повернулась к ним, передвинув свою подушку поближе. — Для начала пусть Вэй Усянь расскажет, какие у него есть оправдания его поведению! — прошипел Цзян Чэн. Обида его преобразовалась в яд, который он теперь источал всем своим существом. Он ненавидел моменты, когда рядом с ярким и пылающим, как костер, Вэй Ином, он становился тенью, которую поглощало и растворяло пламя. Он чувствовал себя лишним. Сестра всегда относилась к ним одинаково, была внимательна и добра к обоим, но… иногда Цзян Чэн эгоистично и мелочно желал быть чуть-чуть важнее Вэй Ина. Но тот сиял слишком ярко, и ничего нельзя было поделать с тем, что он, Цзян Чэн, не такой. — А что такого? Разве ты не скучал по учителю и дяде Цзян? — Вэй Ин, казалось, вовсе не видел в своем поведении проблемы, что бесило ещё больше. — Не ссорьтесь, — тут же пресекла их едва начавшуюся перепалку Цзян Яньли, как обычно, мягко, но эти двое тут же замолчали. — Знаете, у меня для вас кое-что есть… Она с хитрым видом достала из-за пазухи мешочек цянькунь, а потом извлекла из него ещё два бумажных пакета приличного размера. Лицо при этом у неё было такое, будто она втягивает младших в чрезвычайно приятную, но опасную авантюру. Цзян Чэн и Вэй Ин замерли и затаили дыхание, хотя оба уже примерно представляли, что их ждет. — Мы заезжали в город, и я купила это для вас, — она передала им свертки. — В Облачных Глубинах запрещены сладости, так что вы, наверное, соскучились. — Шицзе! Спасибо-спасибо-спасибо! Может быть, тогда поедим их все вместе? — светясь счастливой улыбкой, предложил Вэй Ин. — А-Сянь, лучше оставь себе. У нас в Юньмэне полно сладостей, а вам тут ещё долго жить на пустом рисе, — прикрывшись рукавом, улыбнулась Цзян Яньли. — Цзецзе, спасибо, — неловко произнес Цзян Чэн. Сестра с улыбкой потрепала его по плечу. — Расскажи, как ты тут, а-Чэн? Весь вечер молчишь… Ты подружился с кем-нибудь? — Шицзе! Ты даже не представляешь, с кем он подружился! — снова перебил его Вэй Усянь, с заговорщическим видом посматривая на Цзян Яньли. Та приподняла брови и перевела взгляд на Цзян Чэна, ожидая подробностей. Тот покраснел, как вареный рак, и залепил Вэй Ину затрещину. — Ай! Больно! Почему ты сегодня такой противный, а? — завопил он. — Кто тут противный? Это тебе нужно задать такой вопрос! — закричал в ответ Цзян Чэн, всё ещё пылая до кончиков ушей. — Тише, вы чего? Вы побеспокоите отца и учителя! — в светлых глазах Цзян Яньли отразился укор, и гремучая смесь, от которой уже начали разлетаться искры, тут же погасла, будто её потушили водой. — Что с вами сегодня? Между вами словно молнии искрятся! — Всё было нормально, это а-Чэн вдруг надулся и взъелся с пустого места! — искры вновь посыпались во все стороны. — Что-то не нравится — иди к своему нефритику! Цзян Чэн вновь вспыхнул до корней волос и вскочил со своего места. Поток брани готов был сорваться с его губ, но застрял в горле и больно саднил. Сердце колотилось, посылая болезненную пульсацию по всему телу, кровь будто закипала от обиды и злости, пальцы задрожали, будто на их кончиках сконцентрировались все его чувства и теперь искали выход. Здравый смысл и извечный контроль, который никогда не засыпал в его душе, в последний момент остановили его — стоило лишь представить разочарованный и укоризненный взгляд отца, глубоко опечаленный взгляд учителя и расстроенную цзецзе, если они с Вэй Ином устроят тут шум и серьёзную ссору. — Хорошая идея — и пойду! — выпалил он и стремительно вылетел за дверь. Ноги несли его в неизвестном направлении — только бы подальше. «Вам всё равно будет лучше без меня!» — злился он, выговаривая про себя то, что вертелось на языке и испытывая мрачную гордость за то, что все-таки удержался и не высказался им в лицо — это выглядело бы жалко. «Зачем вам «противный» Цзян Чэн, который не понимает шуток, у которого всегда хмурое лицо, который портит всем настроение одним своим присутствием!» — А-Чэн! — окликнули его вдруг совсем рядом. Поглощенный своими эмоциями и переживаниями и не замечающий ничего вокруг, он не услышал шагов догнавшей его сестры. Впрочем, она всегда передвигалась быстро и бесшумно, не прилагая, казалось, ни крупицы усилий. Цзян Чэн остановился. Цзян Яньли осторожно развернула его, взяв за плечи, и обняла. На смену кипящим эмоциям пришла растерянность, и он неловко сцепил руки на спине сестры. — Пожалуйста, не обижайся на а-Сяня, хорошо? Будь чуть мудрее. Оба ведете себя, как маленькие упрямцы, а так нельзя, — заговорила она, поглаживая Цзян Чэна по спине. — Пообещай мне, что не будешь злиться на а-Сяня, хорошо? Она отстранилась, по-прежнему держась за плечи Цзян Чэна и нежно глядя ему в глаза. — Пожалуйста, будь умнее. Твой шисюн — такой человек, что с него взять? Я знаю, ты любишь его. — Да, цзецзе, — сквозь зубы ответил он, глотая обиду. Конечно, с Вэй Усяня что взять? Такой уж человек. Это ему, Цзян Чэну, нужно нести ответственность за любой поступок, потому что он обделен харизмой, а шисюну спустят с рук что угодно. — Держи, ты забыл, — Цзян Яньли вложила кулек со сладостями ему в руки. Он принял его и убрал в мешочек цянькунь, прогоняя возникшую вдруг ассоциацию. — Лань Сичэнь — светлый и хороший человек, — будто невзначай бросила сестра, словно прочитав его мысли. Цзян Чэна оцепенел. — Я рада, что ты с ним подружился. — Цзецзе, мы не… — но он так и не договорил: слова застыли в воздухе. Они не что? Не подружились? Надо же было Вэй Ину это сболтнуть! — Давай вернемся? — Яньли потянула его за руку, но он не сдвинулся с места. — А-Чэн? — Цзецзе, не стоит. Я хочу побыть один. Цзян Яньли ещё некоторое время смотрела на него с крупицей печали в глазах, а потом привычно улыбнулась. — Как скажешь. Завтра ещё увидимся и попрощаемся, — она прикоснулась к его плечу и, подумав, добавила: — Не гуляй по лесу, иди к себе: уже был отбой. Цзян Чэн стоял как вкопанный, провожая сестру взглядом. Буря внутри него понемногу утихала, оставляя горький привкус обиды и разочарования в себе. Облачными Глубинами уже незаметно овладела ночь, окутав их млечным прохладным туманом, сквозь который серебрились лучи яркой, голубоватой луны. Цикады пели свои ночные песни, а маленькие светлячки танцевали, подстраиваясь под них. В который раз Цзян Чэн замечал, что ночами и ранними утрами это место лишается своей чопорности и строгости, наполняясь волшебством и будто сбрасывая оковы. «Иди к своему нефритику!» — эхом прозвучало вдруг в голове. Образ Лань Сичэня живо возник перед глазами: спокойный, словно гладь глубокого озера с едва прохладной, освежающей водой, свежий, как воздух одним утром из тех многих, которые они делили. Цзян Чэн представил его взгляд: сияющий, нежный, обращенный только на него. «Мне нравится проводить время именно с вами», — зазвучал в памяти его голос. Лань Сичэнь всегда видел его. Не через Вэй Ина они познакомились, не через Вэй Ина он воспринимался Лань Сичэнем. Ещё бы через него! Промелькнувшая вдруг эгоистичная мысль о том, что он не хотел бы делить единственного друга с Вэй Усянем, была тут же отброшена. В настоящий момент он до боли желал быть не «в комплекте» с шисюном, не тенью, верно следующей за ним, как учитель Сюкуань за отцом. Цзян Чэн хотел быть самим собой. Он обнаружил себя на полпути в противоположном направлении от своего домика и застыл, осознав, куда именно понесли его ноги. «Что я делаю? Он в такое время спит. К тому же, это верх бесстыдства и неприличия. Что будет, узнай Вэй Усянь или, хуже того, учитель Лань Цижэнь?» — несмотря на все доводы рассудка, что-то внутри тянуло Цзян Чэна именно туда, куда он неосознанно пошел. Он сдался. Если что, никогда не поздно уйти обратно. Вход в ханьши находился на стороне дорожки, а напротив, чуть поодаль, находились домики старших адептов. Несмотря на то, что дом наследника и будущего главы располагался немного в стороне, и стройные ряды изогнутых деревьев отделяли его от других домов, он всё ещё оставался виден невооруженному глазу. Зная об этом, Цзян Чэн пошел окольной тропой, которой иногда возвращался вместе с Лань Сичэнем с их тренировочного поля. Он старался ступать мягко и неслышно, и трава, окропленная уже выпавшей росой, почти не шуршала, будто угадав его желание, туман растворял его силуэт, а деревья укрывали ветвями, точно жилистыми и узловатыми старческими руками. Сердце его билось чуть быстрее нужного от ощущения запретности происходящего, но он продолжал идти вперед, уже даже не пытаясь сопротивляться ощущению, что кто-то тащил его за нить, второй конец которой был привязан к самой его душе. «Это глупо, да? Пусть так, я всё равно это сделаю».

***

В эту ночь Лань Сичэнь не мог уснуть. Как бы он ни старался, сон напрочь отказывался его посещать. Праведность, которую годами взращивали в нём дядя и другие старейшины, в последнее время давала крупные трещины, рушась под ураганом захвативших его впечатлений и неожиданно открывшихся новых граней чувств. Вместо праведных мыслей голову занимал его сердечный друг. Не замечая мечтательной и совершенно глупой улыбки на своем лице, он в который раз воссоздавал в воображении впечатавшуюся в память картину. В предрассветных сумерках Цзян Ваньинь тренируется с мечом в руках. Его лицо выражает неумолимое упорство, он стремится к своей цели. Лань Хуаню остается только восхищенно смотреть с прикрытым ладонью ртом на опасно быстрые движения его тела. Лань Сичэню не хватило бы слов, чтобы выразить то, как он восхищался Ваньинем. Сейчас он по-юношески очарователен, непосредственен, искренен. Что же будет, когда он повзрослеет, возмужает? Каким он станет через несколько лет? Уже сейчас он, Цзян Чэн, тверже него стоял на ногах, несмотря на то, что был младше на несколько лет. Его решения зависели только от него самого, а не от его окружения. Лань Сичэнь знал, что он на его месте не позволил бы сделать из себя марионетку в чужих руках. На него влиял Вэй Усянь, но это было совершенно иным. Цзян Ваньинь — идеальный будущий глава. Идеальный вовсе не в том смысле, который закладывают в это слово старейшины Гусу Лань. Он сможет управлять орденом в своем уникальном стиле, не ломая при этом себя. Лань Сичэнь поднялся с постели, понимая, что уже вряд ли уснет, и открыл окно, выходящее в сторону леса. Вместе с прохладным ночным воздухом и стрекотом цикад в окно проникли лунные лучи и залили комнату голубоватым светом. Лань Хуань нежно улыбнулся. Несмотря на то, что его звали вассалом солнца, луна казалась ему роднее. Мысли вновь неумолимо вернулись к Цзян Чэну. Всего через пару сяоши они ненадолго увидятся, но как же ему этого мало… Если бы кто-то мог читать мысли, без наказания Лань Сичэнь бы точно не остался. Такие неподобающие мысли недопустимы для будущего главы Гусу Лань. Но как бы он ни старался, он не мог ни заснуть, ни выкинуть из головы то, что его дядя назвал бы чушью и стыдом. Хотелось играть на сяо самые нежные мелодии, но ночной час не позволял. За окном вдруг послышался шорох шагов, и Лань Хуань рефлекторно вздрогнул, будто кто-то действительно мог увидеть его душу насквозь вместе с тем, что переполняло его в этот момент. «Кто может тут быть в такой час? Брату не спится?» — принялся перебирать он возможные варианты, в спешке набрасывая ханьфу. Шаги замерли, не дойдя до окна. Лань Хуань тоже замер, не выдавая себя. Человек, помедлив, всё же подошёл к окну, неуверенно заглядывая, и сестрица-луна озарила светом самый желанный силуэт. На пару мяо Сичэню показалось, что это его фантазия разыгралась, явив милый сердцу образ. — Ваньинь, — завороженно произнес он, и прозвучало это неожиданно нежно и трепетно, отчего щеки вдруг запылали, и Лань Хуань смутился, не зная, куда спрятать взгляд. Цзян Чэн тем временем замер, вглядываясь в его лицо, тончайшие черты которого очерчивал голубоватый свет, и сердце сладко щемило от того, насколько же Лань Сичэнь на самом деле был безупречно красивым. Длинные реснички его подрагивали, отбрасывая тень на белоснежные щеки, тонкие точеные скулы целовала луна, глаза были наполнены чувственностью. Раньше Цзян Чэн думал, что не найти нигде юноши красивее Вэй Усяня. Теперь же ему хотелось плакать от чистой красоты Лань Сичэня, который выглядел сейчас, словно лунное божество, спустившееся на землю. Лань Сичэнь же пытался унять дрожь в пальцах и изо всех сил старался выцепить из летящих в безумном танце мыслей хотя бы одну приличную и уместную. Вдруг Цзян Чэн видел его выражение лица, наверняка до крайности глупое? Вдруг его видно насквозь, и у него на лице написано то, о чём он думает? — Почему ты гуляешь после отбоя? — только и смог выдохнуть он, усилием выровняв свой голос, и сделал несколько неуверенных шагов к окну. — Мы немного задержались, разговаривая с моим отцом и сестрой, и сейчас я… собирался к себе, но… — по правде говоря, Цзян Чэн не продумал, как он будет объяснять свой ночной визит самому Лань Сичэню, как не мог и предположить, что застанет того не спящим. — Ваньинь, входи, пожалуйста, ни к чему стоять на улице и говорить через окно, — сосредоточившись на простом, Лань Сичэнь по-прежнему старался унять внутренний трепет. — Только… с той стороны тебя могут увидеть. После этих слов Лань Хуань уже откровенно вспыхнул и смущенно потупил взгляд, осознав, насколько же вульгарно и вопиюще неправильно кто-то может представить себе причину визита в его ханьши молодого наследника Цзян среди ночи. Цзян Чэн же быстро перекинул ноги через оконную раму и бесшумно приземлился, избавив Лань Сичэня от необходимости озвучить странное приглашение войти через окно. Перед глазами его неизбежно пронеслась череда неприятных картинок-воспоминаний, но он, как всегда, прогнал прочь эти мысли. Лань Сичэнь жестом пригласил его пройти, и они уселись на подушки лицом друг к другу. — Моя цзецзе привезла мне сладости. Я… хотел бы разделить их с вами, — голос предательски дрогнул. Былая уверенность в своих действиях испарилась без следа, и ощущение собственной глупости неумолимо настигло. Только в следующий миг он встретился взглядом с Лань Сичэнем, и всё прочее стало вдруг неважным. В глазах его светилось чистое восхищение, будто перед Цзян Чэном сидел ребенок, который никогда раньше не пробовал конфеты. — Правда? — едва слышно выдохнул он, прикрыв губы кончиками пальцев. — Спасибо! — добавил он пылко, будто только сейчас до него дошел смысл его слов. Вновь что-то внутри Цзян Чэна мучительно-сладко заболело от того, насколько безупречны и изящны в своей простоте любые его движения. Смутившись, он прервал их интимный зрительный контакт и принялся искать мешочек цянькунь, а потом доставать из него шуршащую бумажную упаковку, пытаясь прикрыть свое смущение возней. Лань Сичэнь был совсем рядом, смотрел внимательно на его руки, открывающие кулек с конфетами и пряниками, едва дыша. — Ваньинь, я не знаю, что со мной, но эта ночь кажется мне по-особенному волшебной. Вы тоже это чувствуете? — не смог сдержаться Лань Сичэнь. Его наполняло изнутри что-то сильное, большое и светлое, готовое пролиться через край, одновременно сладко и больно ломило оно ребра, требуя разделить это нечто с Цзян Чэном. Тот кивнул, и, закончив наконец возню с мешочком, протянул ему на ладони несколько конфет. Лань Сичэнь трепетно принял их, и от того, как кончики его пальцев на пару мяо дольше необходимого задержались на его ладони, а затем нежно соскользнули, Цзян Чэн вдруг покраснел удушливой волной. — Когда я был маленьким, матушка тайком давала нам с а-Чжанем такие конфеты, — поделился Лань Сичэнь вдруг. Улыбка его ненадолго стала печальной, но тут же снова засияла теплом. — Если честно, я счастлив, что вы здесь сейчас, и что вы захотели разделить со мной эту маленькую радость. Я с детства испытываю слабость перед сладким, как бы ни было стыдно это признавать. — Я тоже, — удивленно воззрился на него Цзян Чэн. Несколько лет назад, когда он хотел казаться взрослым, он намеренно отказывался от сладкого, говоря, что оно для маленьких детей, и был невероятно горд собой рядом с Вэй Ином, уплетающим сахарные фрукты, а у самого зубы ломило от того, как хотелось ему тоже. Но ради взросления он стоически держался, злорадно упрекая шисюна в том, что он «не лучше ребенка». — В детстве я специально отказывался от сладкого, — в ответ поделился Цзян Чэн, улыбаясь уголками губ. — Я думал, что так стану выглядеть взрослее. Вэй Усянь всё ещё иногда дразнит меня. Лань Сичэнь фыркнул, прикрывшись рукавом и зажмурившись. Цзян Чэн протянул ему пряник с начинкой из сладкой бобовой пасты. — Как прошла встреча с родными? — от вопроса Цзян Чэн тут же помрачнел и отвёл взгляд. — Вэй Усянь… всё испортил. Иногда я его ненавижу, — сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать. Взгляд Лань Сичэня тут же незримо переменился. Цзян Чэн же уже не мог остановиться. — Почему иногда он изображает из себя доброту и понимание, а потом снова превращается в самого последнего идиота? Он правда не понимает, почему я злюсь, или намеренно выводит меня из себя перед сестрой и отцом? Ему просто-напросто и не понять меня, ему-то ничего не стоит выставить себя перед ними идиотом, они же спускают ему с рук все что угодно! Почему все внимательно слушают его, даже когда он болтает полную чушь? Отец и сестра любят его просто за то, что он всё время улыбается, — Цзян Чэн вдруг оборвался и отвёл взгляд, осознав, как нехорошо прозвучала последняя фраза. Спустя пару мяо он почувствовал теплые пальцы на своей ладони. Лань Сичэнь коснулся его руки жестом поддержки будто в порыве. — Знаете, мне кажется, на самом деле они все-таки любят вас таким, какой вы есть. Вы не смеетесь и не улыбаетесь постоянно, как господин Вэй, но вам этого и не нужно, потому что вы — не он. Его любят не больше, просто он сам захватывает больше внимания, — говорил Лань Сичэнь, будучи совсем не уверенным в своих словах. Вся эту ситуация была ему до слез знакома. — Мне… тоже постоянно кажется, что а-Чжаня любят больше, потому что я слишком… неидеальный. Порой эмоциональный, а для наследника это серьёзный недостаток. Глаза Цзян Чэна распахнулись в изумлении. То, что он считал безупречным, сам Лань Сичэнь считает недостатком? Любые его эмоции, которые мог видеть Цзян Чэн, были, по его мнению, ценными и замечательными. — Но… вы не были бы собой, если бы вас лишили вашей доброты и чувственности, — неуверенно возразил он. Лань Сичэнь печально улыбнулся, глядя ему в глаза. — Как и вы не были бы собой, если бы скрывали то, что чувствуете, взамен чего шутили бы и смеялись. Мы не должны сравнивать себя с кем-то. Мы — это мы. Они вновь случайно встретились взглядами и замерли. Лань Сичэню до дрожи в пальцах хотелось снова прикоснуться к ладони Цзян Чэна, нежно и трепетно, передавая тот свет, что сиял внутри него, словно духовную энергию. Окутавшая их флером прекрасная ночь создавала ощущение нереальности, обманчивости, будто коснешься Цзян Чэна — и он тут же рассыплется звездной пылью и растворится в тумане, а невозмутимая луна лишь загадочно улыбнется, будто говоря: «Я показала тебе то, что ты хотел видеть, но ничего не вечно». Рука сама собой потянулась вперед, тонкие пальцы нежно и трепетно коснулись растрепанной челки Цзян Чэна, осторожно отодвигая её с лица и поправляя. Невзначай кончики пальцев коснулись и скулы. Дыхание стало тихим, едва не замирая, в груди пульсировало. Лань Сичэнь слегка наклонился вперед, поддаваясь той самой неведомой силе, что оплела его сердце прочными нитями, которые тянули его к Цзян Чэну. — Мне постоянно хочется быть рядом с вами, — прошептал он. Не хотелось скрывать, быть вежливым и идеальным. Сейчас они грубо нарушают правила, но страшно будто даже не от того, что Цзян Чэн ночью находится в его покоях, а то, как он касается его. Как именно он хочет его коснуться. Но Лань Сичэнь вместо вины и стыда чувствовал бунтарский азарт, его захватывало ощущение свободы и принадлежности самому себе. Он хочет быть с Цзян Чэном рядом и делает это. Это его чувства. Никто не сможет отобрать их у него. — Вы придете утром? — в ответ на его откровение спросил Цзян Чэн. Он весь пылал, брови его подрагивали, но взгляд не отводил. Он ему доверял. — Я не могу не прийти, — пылко ответил Лань Сичэнь, тут же поникнув: он не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. — Как жаль, что вам нельзя остаться здесь. Цзян Чэн будто очнулся ото сна и вернулся с небес на землю, тут же став привычно собранным и серьёзным, будто и не было этого странного наваждения. Сердце Лань Хуаня тут же кольнуло — сказал лишнего? Перешел черту? Цзян Чэн почти моментально поднялся на ноги. — Увидимся на рассвете, — бросил он и исчез в ночи так быстро, что Лань Сичэнь только растерянно проводил его взглядом, лишь через некоторое время опомнившись: — Постой! А-Чэн… Но Цзян Чэн, конечно, уже не мог его слышать: он сломя голову несся в свой домик через лес. Лань Сичэнь перевёл потерянный, но нежный взгляд с окна на оставленный бумажный пакет. — Ты забыл… сладости… — прошептал он на грани слышимости, касаясь рукой пакета. От избытка чувств и острой смеси нежности с особенной тоской хотелось плакать.

***

Близилось летнее солнцестояние, нестерпимая жара стояла даже в Облачных Глубинах. В ордене Гусу Лань никогда не отмечали праздники с таким размахом, с каким это делали в Юньмэн Цзян или Цинхэ Не. Адепты ордена Лань скорее отдавали дань традициям, и празднование летнего солнцестояния тоже было чинным и церемонным. Тем не менее, юные ученики Гусу Лань, румяные и скрывающие усталось от жары, могли рассчитывать на традиционные холодные праздничные блюда и церемонию приношения даров солнцу. В ордене незаметно и слаженно шла необходимая подготовка. Адепты, приглашенные на обучение из ордена Не, расположенного в северных землях Цинхэ, изнемогали от палящего солнца больше остальных, отказывались делать что-либо, помимо обязательного, и вообще покидать дом. Впрочем, судить всех учеников Цинхэ Не по одному Не Хуайсану было бы оскорблением для них и их ордена. Юньмэнцы же чувствовали себя почти прекрасно — в их родных краях во время солнцестояния обычно стояло ещё большее пекло. Вэй Ин, конечно, жаловался на отсутствие озер, в которых он привык охлаждаться каждую свободную минутку, но от предложения отправиться в холодные источники всё же резко отказывался, продолжая терпеть. Правила Гусу Лань непоколебимо действовали в любое время года и в любую погоду, потому не было никакой пощады несчастным адептам на тренировках. Правила предписывали быть в полном обмундировании, разве что позволяли избавляться от одного слоя верхней одежды. «На ночной охоте вам тоже будет жарко, но вы не сможете изгонять демонов без верхних одежд, на которых вышиты заклинания. К тому же, где это видано, чтобы кто-нибудь вышел на ночную охоту без какой-то части одеяния? Это было бы вздором, орден с такими адептами потерял бы лицо!» — объяснил один из учителей. Никто не знал, как бесстыдно нарушает правила сам наследник, укрытый от посторонних глаз горами и лесом на заброшенном тренировочном поле. Идею подал Цзян Чэн. Пару дней назад, когда пекло прочно обосновалось в Облачных Глубинах, вытеснив, казалось бы, законно и постоянно обитающую здесь прохладу, когда лучи раннего рассвета, ещё едва проснувшиеся, но уже горячие, начали щекотать нос, Цзян Чэн просто скинул с себя всю верхнюю одежду, оставив на теле лишь штаны. Он даже не помыслил о том, что Лань Сичэнь мог бы быть против, но вдруг поймал на себе его взгляд, задержанный дольше положенного, сложный, непонятный. — Что? — спросил он наконец, приподняв бровь. — В Юньмэн Цзян нет такого правила, жара стоит ещё с месяца Змеи, у нас все так тренируются. Сами подумайте — это же экономия на стирке! Неужели вы станете меня осуждать? Лань Сичэнь отрицательно качнул головой, будто всё ещё находился в некоем трансе, а затем вдруг принялся развязывать пояс и тоже скинул верхнюю одежду с таким лицом, будто только что твердо решил объявить Лань Цижэню о том, что отрекается от права наследования. — Что вы… не стоит нарушать правила ради того, чтобы быть со мной в одном положении, — растерялся Цзян Чэн. — Я не поэтому. Сам хочу, — возразил Сичэнь, тем не менее, пылая от стыда. Цзян Чэн подошел к нему, о чем-то размышляя. — У вас кожа такая белоснежная, точно хлопок, — произнес он задумчиво, скользя взглядом по торсу Лань Сичэня. — Осторожнее, солнце может оставить ожоги. — Спасибо… — сдавленно прошептал он. Тем не менее, ожогов Лань Сичэнь в тот день не получил, как и в следующие несколько дней. После этого случая у них установился новый негласный обычай — они раздевались на каждой тренировке. Было так и в тот солнечный день, который знаменателен был не только тем, что следующий за ним был днем солнцестояния, а ещё и тем, что Лань Сичэню совершенно случайно удалось выкроить кусочек свободного времени, которое, к тому же, совпало со свободным временем Цзян Чэна. Лань Сичэнь едва ли не за руку потащил его на их тренировочную площадку. — Недавно я листал книги и наткнулся на эффективный и красивейший прием атаки на нечисть, который выполняется в паре. Он выполняется без мечей, смысл в том, чтобы наши тела вошли в симбиоз настолько, что разделенная на двоих энергия сама по себе станет духовным оружием… Если можно так выразиться. Мне не терпится его попробовать, думаю, вы не откажете мне в удовольствии? — воодушевленно болтал Лань Сичэнь, снимая с себя верхние одежды. — К слову, это и правда удобно! Чувствуешь себя действительно свободным. Он раскинул руки и покрутился, изображая потоки ветра, и получилочь у него это безупречно изящно, будто он всю жизнь был танцором. Остановившись и поймав взгляд Цзян Чэна, он улыбнулся, а затем заливисто рассмеялся, отчего захотелось смеяться и Цзян Чэну. Были только два человека, чей смех он мог назвать по-настоящему заразительным: Вэй Усянь и Лань Сичэнь. Но если шисюн хохотал постоянно, то нежная легкая улыбка его друга лишь изредка сменялась широкой и белозубой. Лань Сичэню тяжело было расслабиться и отпустить годами заучиваемые манеры, поэтому Цзян Чэна всегда зацепляли его яркие и живые эмоции. — Если честно, в такую жару всегда очень хочется купаться, — почему-то вдруг поделился Цзян Чэн. — Сичэнь, приезжайте в Юньмэн в следующем году? Лань Сичэнь замер, но тут же снова солнечно улыбнулся. — Приеду, Ваньинь. Если обещаете, что покажете мне все ваши любимые места и научите плавать так же хорошо, как вы. — Конечно, — решительно согласился Цзян Чэн, который всё ещё впитывал чужие слова, пытаясь представить, как бы это было взаправду. — Так, что там о вашей технике, которую вы хотели попробовать? — Да, сейчас, — оживился Лань Сичэнь, словно придя в себя, и встал в необычную стойку. Цзян Чэн попытался повторить её и в недоумении перевёл взгляд на Лань Сичэня. — Нет, немного… — он быстро прикинул, как объяснить, а потом просто подошел к нему и положил одну руку на предплечье, а вторую на талию, осторожно меняя положение его тела. — Вот так. У Цзян Чэна перехватило дыхание. Теплые ладони на обнаженной коже жгли сильнее солнца, сердце забилось быстрее нужного. — Что дальше? — спросил он, и поразился тому, как хрипло звучал его голос. Но только Лань Сичэнь собирался ответить, как откуда-то из-за спины раздался мягкий и текучий голос: — Прошу прощения, достопочтенные, что прерываю вашу практику самосовершенствования. Надеюсь, этот недостойный не сильно помешал вам? Цзян Чэн замер на месте, леденея. От этого голоса по шее побежали холодные мурашки, губы плотно сжались, всё тело будто сковало. Он взмолился к небесам, чтобы то оказалось лишь иллюзией, и в чьем-то ином голосе ему послышался тот самый. «Надеюсь, мы никогда больше не увидимся», — мелькнула в голове собственная сказанная когда-то фраза. Несколько безумно долгих мгновений он стоял, не решаясь обернуться, а перед глазами чередой замелькали те события, которые постоянно всплывали в сознании ассоциациями, и которых так старался он избегать.

***