Mein Herz

Меншиков, чуть прищурив плутовские глаза, наблюдает за тем, как Пётр отчитывает подрядчиков, которые проворовались. Сколько раз уж так бывало, а скандалы каждый раз одинаковые. На перепуганных подрядчиков Меншиков смотрит не иначе, как с равнодушным презрением. Он и сам приворовывает, но меру знает. А эти дураки не знают меры. Вот и пускай теперь выкручиваются, как хотят. Петра уж лучше не сердить. В гневе царь страшен. Сверкает глазами, лицо чуть дёргается судорогой. Вот это плохо. И плохо для самого Петра. Как бы припадка опять не было. Они у него случаются. Тогда он сильно дрожать начинает, взгляд пустой делается, мышцы шеи напрягаются. И этак минуты три. Потом понемногу отходит. Во время припадка главное его держать, чтоб не дёргался лишка, не повредил чего себе. Эта обязанность обычно на Меншикове. Как-то уж так повелось, что он ближе всех к царю оказался. Без коварства и расчёта, конечно, не обошлось. Но привязался Меншиков к Петру крепко, искренне.  Потому и гладит его по кудрявой голове во время припадков, негромко, но убедительно говорит: – Тихо, Мин Херц, тихо… И тот стихает, а потом, чуть погодя, открывает глаза. – Отошёл маленько? – интересуется Меншиков. Тот кивает, дёргает шеей.  – Что за ересь – не знаю… – наконец говорит, встряхнув головой.  – А ты не шибко ори-то… – Советовать тут вздумал. – ворчит Пётр, но прибавляет: – Сань, как на них не орать?  – На них ори, не ори – без толку.  Ладно, в этот раз обошлось. Подрядчики, не помня себя со страху, убрались в дверь. Пётр сидел за столом, потирал шею, морщился.  – Этих стоит учить – негодяй на негодяе. – говорит Меншиков.  Пётр молчит. Он вообще часто молчит. А если говорит, то отрывисто, грубовато, басовитым своим голосом. Насторожённый, нервный, всегда в движении. Молодой человек, который рано повзрослел. Слишком рано. Ещё ребёнком видел бунт стрельцов. Может, и припадки у него с тех пор. Потом одиноко жил с матерью в Измайловском дворце. Потом не спал ночами, боясь нового бунта, козней сестры. Он очень торопился всегда. По прошествии лет он перестал хотеть всего и сразу, стал терпеливее.  Но ни один зверь, ни один человек, наверное, с такой жадностью не хотел жить, как Пётр.