Давай поженимся

Рик проснулся первым. Лежал на боку, уставившись в потолок. Потрескавшийся, пожелтевший, с облупленной штукатуркой, — типичный для отелей, где никто не задаёт лишних вопросов. Рядом — чужое тепло. Тело. Дыхание. Живое, настоящее. Не кошмар. Не глюк. Всё случилось. Голова гудела, как будто внутри завёлся хор из пьяных крыс с кастаньетами. Во рту — вкус пепла и дешёвой текилы, где-то под языком прилипшая волосинка, а в ушах звенела тишина, слишком плотная, чтобы быть покоем. Он чувствовал каждой клеткой: его жизнь только что сломалась ещё раз. Но не как раньше. Иначе. Глубже. Почти… красиво, если смотреть с правильного угла и под хорошим веществом. Рядом лежал паренёк. Полусонный, в обнимку с одеялом, которое соскользнуло до талии. Кожа — тёплая, чуть влажная, с запахом спирта и чужих простыней. На шее — красный след от зубов. На пальце — пластиковое кольцо, которое блестело в полосе света, пробившейся сквозь щель в занавеске. Слишком дешёвое, чтобы быть символом. И слишком точное — чтобы не быть. Рик усмехнулся самому себе. Что-то всё-таки определённо цепляло в этом тонком теле. Он никогда не был романтиком, но даже у него картина спящего рядом юноши вызывала странное, вязкое ощущение под рёбрами. Шевелила внутри старую рану. Он потянулся к тумбочке, нащупал смятую сигарету, закурил, пока окончательно не размяк. Сделал затяжку — и только потом заговорил, не поворачивая головы: — Ты дышишь как человек, который напился в дрова на собственной свадьбе. Ответа не было. Только движение. Шорох. Потягивание. Морти застонал и открыл один глаз. Волосы — растрёпанные, губы — треснувшие от сухости, под глазами лёгкая синь. Он выглядел как человек, которого жизнь вчера обняла и выжала досуха. Чуть нахмурился, вглядываясь в лицо Рика, видимо, пытался вспомнить, как он оказался в одной постели со стариком. — А ты говоришь как человек, который на ней был женихом, — хрипло выдал он. — Или Элвисом. Рик дернул бровью. — Элвис тоже сдох не в лучшей форме, — хмыкнул он. — Так что, возможно, и то и другое. — Тогда ты худший Элвис из всех, кого я целовал. — Это не первый твой брак? Не разбивай мне сердце, пёс, я что зря хранил невинность? — Рик проговорил наигранно жалобным голосом и громко заржал. Это был один из тех моментов, когда вроде бы всё уже сказано. Они смотрели друг на друга. Без слов. Без паники. Без раскаяния. Просто… наблюдали. Как будто каждый видел перед собой не человека, а последствия. — У нас есть фото, — сказал наконец Морти, поднимаясь на локоть. — С кольцами. И свидетелем по имени Карлос, который ел лапшу в углу. — Карлос был тронут, — подтвердил Рик, выдыхая дым. — Ты был тронут. Я видел. — Я был упорот, пиздюк. — Но это был ты. Они оба усмехнулись. По-человечески. Скомкано. Как будто пытались вспомнить, как это делается. Морти встал, босиком прошёл к мини-бару, ступая по ковру, где прилипли две конфеты и чей-то ресничный клей. Открыл дверцу, вытащил пластиковый стакан, налил туда апельсиновый сок, отпил — и тут же поморщился, будто это был кислотный отбеливатель. — Худший медовый месяц в истории, — пробормотал он, глядя на стакан с оскорблённым доверием. — Мы только начали, — буркнул Рик. — Думаешь, мы доживём до следующей ночи? Рик не ответил сразу. Смотрел на него. Долго. Слишком долго. В его взгляде не было ни иронии, ни привычной бравады. Только что-то тяжёлое, будто в нём отразилась не одна ночь, а вся жизнь — со всеми её пробелами, грязью и редкими вспышками света. — Доживём, — сказал он наконец. — Хотя бы ради Карлоса. Морти фыркнул, но в этом фырканье была трещина. Лёгкий скол. Смех, в котором что-то хрустнуло. И это хрупкое, уязвимое он не пытался спрятать. Рик прошёл к окну и приоткрыл жалюзи. Наглый, жаркий, раздражающий свет вломился в комнату. Вегас дышал под ним тяжело, с перегаром и выцветшим макияжем. Город всё ещё звенел вывесками, всё ещё пытался казаться праздником, но днём выглядел как вечеринка, где остались только те, кому некуда идти. Он стоял в одних трусах, курил и смотрел вниз. Дым лениво стелился к потолку. Снизу доносился слабый гул — кондиционер, телевизор за стеной, чей-то смех, уже сорвавшийся на кашель. Рекламный дирижабль полз над улицами, прорезая воздух надписью: «Свадьбы под водой! Бесплатный коктейль «Твоя бывшая»!». Рик смотрел на этот балаган, как старый солдат на новобранцев: с усталостью, но без удивления. Позади него Морти возился с кофемашиной, нажимал кнопки, будто пытался завести шаттл. Из аппарата выдавилось что-то, больше похожее на грязную слюну, но Морти всё равно сделал глоток — и закашлялся. — По вкусу как развод, — прокомментировал он хрипло. — И запах соответствующий. Здесь вообще есть что-то нормальное? — Всё сходится, — кивнул Рик. — Мы женаты. Значит, по утрам нас должно тошнить от напитков, друг друга и самих себя. Морти усмехнулся. Он выглядел иначе, чуть мят, чуть расфокусирован, будто ночь стёрла с него один слой, но не решила, какой нарисовать поверх. Кольцо всё ещё было на пальце. Он то снимал его, то снова надевал, не зная чем занять руки. — Знаешь… — нерешительно произнёс Морти, глядя на свои пальцы. — Я не хочу, чтобы это было просто шуткой, — наконец сказал он. Глаза не поднимал, боясь увидеть в ответ что-то лишнее. Он сел обратно на кровать, схватил подушку и уткнулся в неё лицом. Пахло Риком. Или освежителем. Или их смешанным, уже неотделимым флером. Это даже немного успокаивало. — Шуткой, да? — Рик сказал себе под нос, выдыхая дым, не глядя на него. Тишина повисла, вязкая, тяжёлая. Та, которая знает, что любое слово будет лишним. Он докурил, потушил окурок о край окна и только тогда повернулся. Взгляд — усталый, но острый. Как у человека, который трижды умер морально, но всё ещё держит сарказм как единственное оружие. — Если ты хочешь, чтобы я что-то пообещал — лучше сразу забудь. Сорри, детка, я не подписывался на это. Ни морально, ни юридически, к сожалению, — уголки губ дрогнули, но не в усмешке. — Но… я и не тороплюсь откатывать всё назад. Пока, — он чуть усмехнулся, выдохнул. — Забавно, но утро с тобой оказалось менее тошнотворным, чем большинство моих просыпаний. Вот тебе и свадебный бонус. Он сел рядом, опёрся локтями о колени и какое-то время просто молчал. Тишина от Рика — сама по себе феномен. Но в ней не было угрозы. Только редкий, почти неловкий покой. После таких двух дней эта тишина была им необходима на физиологическом уровне. Не просто передышка — кислородная маска после глубинного погружения. Минута, чтобы собрать себя обратно по кускам и не захлебнуться в обратке. Да и серотониновую яму никто не отменял. Лёгкое послевкусие выгорания, когда не больно — просто тихо. Как будто кто-то выключил свет, но забыл предупредить, что рассвета не будет. Всё, что осталось — дрожь в мышцах, сухость во рту и странное ощущение, будто пережил что-то важное, но не понял, что именно. Морти притих. Плечи опущены, подбородок уткнулся в колени. Он сидел так, будто боялся шевельнуться — не из страха, а чтобы не спугнуть хрупкий покой, повисший между ними. — Знаешь, — выдал Рик наконец, — если мы и правда теперь на кого-то похожи, то только на пару, которая проснулась после шторма. Не зная, уцелел ли вообще дом. — Думаешь, уцелел? — Нет. Но мы пока под крышей. Этого, пожалуй, хватит на утро. Морти не ответил. Он лёг, уткнувшись лицом в подушку, и подумал, что, возможно, впервые за долгое время проснулся в месте, из которого не хочет убегать. Пусть даже это место — дешевая комната в Вегасе, с пятном от текилы на потолке и обручальным кольцом, которое можно было разломить зубами. Он закрыл глаза. Рик потянулся, скрипнув всем телом, как старая мебель, пережившая и драку, и оргию. Зевнул, хлопнул себя по рёбрам. — Ну что, мистер Принц, — пробормотал он с утренней хрипотцой. — Готов к нашему дню медового разврата? Морти фыркнул, протёр глаза. — Я уже чувствую, что об этом пожалею. — Поздно жалеть, — отозвался Рик. — Мы уже в браке. Пусть и юридически ничтожном, зато со вкусом. К тому же у нас есть остатки налички, восемь капсул — я уже не помню, от чего, — и доверие Карлоса. — Карлос вряд ли вообще был трезв. — Никто не должен быть трезв в этом городе, Маркус. Это святотатство. Тут за это штраф. Морти обернулся, посмотрел на него снизу вверх — взгляд помятый, но ясный. — У нас есть план? Рик ухмыльнулся. — У нас есть одна машина с пустым баком, три пачки чипсов, полпачки сигарет, динозавр и тостер. И полный бардак в головах. — Мы уже почти сели в тюрьму. Что дальше? Арест на границе? Погоня с вертолётами? — Маркус, — Рик хлопнул его по плечу. — Мы только начинаем. Планка уже высока, надо соответствовать. Давай так: берём завтрак, потом ищем машину получше. Потом… что угодно. Главное — не останавливаться, а то у меня фляга свистеть начинает. Морти встал — пошатываясь, но с выражением лица, которое можно было бы назвать «безумная готовность». — Ладно. Погнали. Они перекинулись взглядами — такими, какие бывают только у тех, кто сделал что-то глупое, опасное и странным образом правильное. И вышли в утро, пахнущее грехами, бензином и апельсиновым соком из пакета с ошибкой в названии. Они позавтракали в грязноватом дайнере на окраине Вегаса — из тех, что выглядят так, будто пережили три войны, два зомби-апокалипсиса, один пожар и свадьбу Кардашьян. Всё внутри пропахло маслом, чужими разговорами и жареными жизнями. За стойкой — официантка по имени Шейла лет сорока, с надписью на футболке «Fuck Mondays» и лицом, которое явно видело больше понедельников, чем следовало. Рик хрустел беконом. Морти ковырялся в оладьях — вилкой, как хирург в теле пациента, которого не хочется спасать. Потом вдруг вздрогнул, глядя на руку. Рик вопросительно выгнул бровь. — Да блин, — выдохнул Морти, раздражённо потирая шею, — моё кольцо! Не это, другое. Я выменял его на тик-так у того чувака, что впарил мне грибы… — он ударил ладонями по столу. — Потерял! А оно мне нравилось… — Не плачь, пёс, оно всё равно было уродливое. Морти уже хотел возразить, но вернулась Шейла с чеком и, не глядя, кинула его на стол между ними. Рик достал ручку из-за уха — та явно жила там уже не первый день, — взял салфетку и нацарапал на ней адрес их номера в отеле, кривое сердечко и подпись: «Mr. & Mr. Fuck It All». — Я заплачу любовью, — сказал он и подмигнул. — Удачи, — буркнула Шейла, не моргнув, и удалилась прочь, как человек, который видел и не такое. — Она не взяла, — заметил Морти, наигранно надувая губы. — Да никто никогда и не берёт, — пожал плечами Рик. — Но это не значит, что не стоит предлагать. Он встал, бросив на стол мелочь — ровно столько, чтобы покрыть счёт и чуть сверху, на чай их бессмысленному браку. — Пошли, Принц. У нас с тобой впереди день великих решений, глупых поступков и, возможно, один поход в стриптиз-бар с философской подоплёкой. — Только если с оладьями, — ответил Морти. Они вышли из дайнера под крик сигнала и аромат горелого масла, как из вонючего театра, где вместо занавеса — неон, а вместо финала — новые глупости. Жара ударила в лицо сразу: липкая, шумная, с привкусом бензина и маргариты. Вегас продолжал жить, как будто ничего не произошло. И, по правде, ничего и не происходило — кроме них. Город пел — низким, басистым голосом вывесок, сирен и уличных музыкантов, смешивавшимся с шелестом гирлянд и криками продавцов. Люди — будто пришедшие из разных снов — мелькали в проходах: кто-то в костюме супергероя, кто-то в свадебном платье, кто-то с коктейлем и пластиковым коронованным стаканом. Пыльная пальма, обмотанная разноцветной гирляндой, качалась, отбрасывая на асфальт светящиеся полосы. Морти был в дешёвых солнечных очках и рубашке, украденной из секонда в пять утра. Рик — в рубашке с подтеками то ли краски, то кетчупа. Но он уверял, что это кровь-сраных-коллективистов-Маркус, и никто спорить не стал. Они не просто «успели» за день — они прошлись, прожевали и выплюнули Вегас. В казино Морти отдал автомату пару монет и через три минуты вышел с сорока баксами — его лицо светилось как как лампа под абажуром. Рик, напротив, разговаривал с одним из аппаратов так, будто тот лично был виноват во всех его жизненных неудачах: угрожал молекулярным разделением, махал кулаками и в конце концов ушёл, хмыкнув и делая вид, что ничего не случилось. Они сфоткались с женщиной в костюме Пикачу — большая мягкая голова и глаза, в которых отражались их лица — и с мужиком-русалкой, чьё фольговое «хвостовое покрывало» блестело под прожекторами, как нелепая броня. Морти купил леденцы, похожие на ядерные боеголовки; один протянул бездомному на углу с фразой «на сладкий апокалипсис», и мужчина рассмеялся, показав пустые карманы и такой вид благодарности от котого захотелось верить: счатье в мелочах и ядерных бомбах. Они рухнули на колени у обочины и мелом написали на горячем асфальте: «Здесь начался конец». Ребёнок пробежал мимо и, с деловитостью художника, дорисовал рядом смайлик. Почти подрались с ребёнком, почти поссорились между собой, но оба смеялись через пять минут, будто обкурились чего-то похуже обычных шишек. К вечеру они дошли до фонтана, откуда вода взлетала под Billie Jean. Туристы держали телефоны, записывая «вечер в Вегасе», местные же отводили глаза — в этом городе чувствовали себя меньшинством. Воздух тут был обещанием: всё можно — особенно глупости. — Что дальше? — спросил Морти, вытирая лоб. В неоне его лицо выглядело детским и уставшим одновременно. Рик, глядя в рябь, пожал плечами: — Хочешь — залезем в фонтан и устроим шоу. На троечку, но с огоньком. Хочешь — поедем к чёрту. У него, вроде, открылся бар. Хочешь — сбежим в Мексику. Я знаю парня, он нам даст новые паспорта и один кактус. Хочешь — женимся ещё раз. На этот раз в костюмах Бонни и Клайда. Или Шрека и Фионы. Или кого там ещё ты гуглил ночью. А хочешь… — Рик зевнул, — можем просто сесть у этой лужи, пить колу и делать вид, что у нас нет будущего. Ни плохого, ни хорошего. Вообще никакого. Я, если честно, уже заебался. Его голос иссяк. Между ними образовалась пауза, густая и нежная, как летний воздух. Даже фонтан, казалось, притормозил, отдав им момент. Мягкие вечерние лучи, атмосфера будто наложен тёплый фотофильтр. Ощущение уюта и волшебства. Морти смотрел долго. Не смелого, не флирта ради, а внимательно — как на карту, где вдруг появились дороги. Потом, голосом мягким и точным, сказал одно простое предложение: — Ну так поцеловал бы меня, вместо того чтобы ныть. И Рик поцеловал. Поцелуй был не кинематографичный: влажный, немного неловкий, с привкусом колы и чурросов, с шумом фонтана и свистом неоновых вывесок. Под визги толпы, которой было абсолютно плевать. И ничего в этом мире уже не могло пойти по плану. А значит — всё шло как надо. — Пилинь. Звонок. Резкий, мерзкий, до жути неуместный. Морти застыл. Рик медленно отстранился, глянул на экран — и разразился смехом. Громким, хриплым, бесстыдным. — «Мамуля»?! Серьёзно? У тебя реально так подписан номер? — Замолчи, — прошипел Морти. — Бля, а там часом не приписано «не брать при ёбыре»? — Замолчи. Он резко развернул Рика за подбородок — не больно, но резко, будто прятал что-то личное, пока не стало слишком видно. Плотно прижал телефон к уху, отошёл в сторону, сгорбился, словно мог заслонить собой голос из трубки. Рик с усмешкой плюхнулся обратно на лавку. Сигарета, закусанная губа, довольное урчание. — «Мамуля», твою мать. Я переспал с восьмиклассником! Тем временем Морти шептал в трубку: — Да, нормально. Нет, не накурен. Нет, не с Джессикой. Ну… неважно. Да, буду к вечеру… Завтрашнему. Помню. Контрольная. Да, я тоже. Он повесил трубку. Глубоко вдохнул, выдохнул. Повернулся. В глазах — усталость. И стёб. И чуть-чуть, совсем чуть-чуть боли. — Ладно. Я погнал. Послезавтра контрольная по химии, — он попытался придать голосу как можно больше бодрости и непринуждённости. — Какая, нахрен, контрольная?! — Рик рванулся вперёд. — Ты чё, внатуре школьник?! — Ну, если в прямом смысле. Типа… да. — Охренеть! — у Рика даже выпала сигарета из рук. — Да ладно тебе, — произнёс Морти безразлично, не находя в ситуации ничего, что заслуживало бы такой бурной реакции. Рик уставился на него, как на ядерный реактор. Молча. Глаза сузились, в лице застыло что-то между ужасом и уважением. — Сколько тебе? — Восемнадцать. — Ага, ёпта, и шесть дней? — И один абсолютно законный секс, — Морти раздражённо дёрнул плечами. — Ну забей, я достиг возраста согласия, чё ещё надо? Молчание. Рик встал. Положил руку ему на плечо, повернул к себе. Взгляд — хищный. Горячий. Безумный, но сфокусированный. — Если окажется, что ты врёшь, я тебя не убью, — Рик угрожающе навис над юношей. — О, как мило, — Морит кокетливо захлопал глазами. — Я себя убью. А потом вылезу из гроба, чтобы добить тебя. Они смеются. Но не до конца. Смех с каким-то сранным послевкусием. — Увидимся? — спросил Морти без особой надежы. — Не зарекайся, пёс. Может, я завтра полечу в ад. — Ну, передай привет. Скажи, что я тоже скоро. — Обязательно. Он обнял Рика — быстро, резко, будто крал секунду, которой быть не должно. — Эй, — Морти отстранился, вздохнул. — У тебя нет сотки? А то я не хочу, чтобы твоя новоиспечённая жена отсасывала какому-то уёбку в туалете за шавуху и билет на самолёт. — Тьфу ты, романтик, — Рик сунул ему сложенные купюры. — Возьми двести. За верность и гарантии, что меня не повяжут за совращение. Они разошлись. Без поцелуя. Не записав номера и адреса. Без «пока». С чем-то хуже — с тем, что останется. Морти уходит. Сливается с городом, с шумом, с жарой, с маршруткой, в которой кондиционер не работает, а водитель слушает мантры и матерится на поворотах. Он не оглядывается. Но в голове у него всё ещё горит — жар губ, хриплый голос, смех, вжёгшийся в память. И кольцо. Он снял его, сунул в карман, сжал пальцами — как будто проверяя, настоящее ли. Не выбросил. Рик остаётся один. Привычная, ранее любимая им пустота больше не ощущается таковой.