Брисингамен

Покидать Францию казалось правильным поначалу — Фрейя уже привыкла бежать от конфликтов и войн, которые смертные развязывали слишком часто и по самым глупым причинам. Битвы их были кровопролитны и кровожадны, отличались изобретательностью и в определенной степени нестандартными подходами. Среди мидгардцев попадались люди удивительные, похожие на известных воинов прошлого, тех, кого чтили в веках и на кого равнялись. Однако в отличие от жителей других миров, век смертных был недолог. Все эти великие люди, сумевшие по воле случая пережить свои лучшие сражения, редко умирали от старости. Большинство их них съедали болезни, множественные раны, разил подлый клинок друга или терзания сердца. Люди были слабыми. Но оттого их великие деяния сияли ярче. За время в Мидгарде — на Земле — Фрейя видела несколько таких людей. Они были подобны звездам — зажигались, ослепляя всех прочих своим сиянием и со временем гасли, порой незаметно, а иной раз падая кометой с оглушительным грохотом со своего пьедестала величия и непорочности, воздвигнутого обожателями. Сейчас на карте была новая звезда — Его Величество Бонапарт. Слухи о нем разносились далеко за пределы Франции и нагоняли Фрейю в течение всех тех лет, что она уходила дальше и дальше от Прованса и тех, кто знал ее и помнил. О блистательном императоре трубили в газетах и на площадях, о нем говорили пьяницы в трактирах и светские люди в бутиках. Но все это прежде были пересуды, домыслы, сплетни, слухи, многие подвиги были очевидно преувеличены, как и другие достоинства, в основном обсуждаемые краснеющими дамами шепотом, а мужчинами с кривой усмешкой. Новый французский Император рисовался общественности богоподобным, и Фрейя ощущала в этом опасность. Столь широко известные и влиятельные люди редко были добры и гуманны. Власть туманила разум, порабощала слабые человеческие сердца. Редкий смертный имел в себе волю не подчиниться жажде. Вести о конфликте Франции с Англией настигли Фрейю в Вене. Она пребывала там уже год и почти освоилась, на этот раз не заимев никаких излишне тесных знакомств. Не сразу, но при помощи определенных уловок и сладких слов ей удалось занять место в городской почте. Работа была пыльной, но уединенной и методичной. В требованиях значились грамотность, прилежность и аккуратный почерк. Это была малость, которой Фрейя располагала, и потому упустить эту работу показалось ей глупым. Не в ее правилах было отказываться от возможностей, которые могли больше и не представиться. Почтовое отделение было большим, со множеством кабинетов, доверху заполненных бумагами, посылками и распоряжениями. Фрейя сидела с еще несколькими женщинами в центральном зале. Их работа заключалась в том, чтобы проверять адреса и имена, вписанные отправителями в накладные, и заносить эти данные в архив, состоявший из толстых журналов с плотной желтоватой бумагой. Регистрация всех этих посланий позволяла почте избавляться от ответственности в случаях, когда раздосадованные отправители приходили разбираться, отчего получатели не были одарены почтальоном. Если в журналах значилось, что письмо отправлено, значит, почта свое дело сделала, и дальнейшая судьба письма была полностью в руках почтальона или получателя. Система работала хорошо. Намного лучше, чем устаревшая и изжившая себя Малая почта, о которой рассказывали Фрейе другие работники. И все же работа утомляла. Однообразность и монотонность делали с разумом страшные вещи, погружая его в какую-то вязкую пучину, в которой мысли плыли мимо, толком не формируясь. Фрейя вошла в режим дом-работа и сначала была рада, когда заметила, что перестала отличаться от других дам. Она говорила на их языке, носила их одежду, ела их еду и была так же несчастна как они. Эта мысль пришла к ней не внезапно и совсем даже не ошарашила. Напротив, она родилась из более чем сотни лет, полных лишь тоской, страхом, бегом и унынием. Асгард не подчивал ее счастливыми моментами, но он хотя бы был ближе к дому. Из Фолькванга было видно те же звезды, что с холма с высоким деревом. Из комнаты Фрейи в Вене не было видно звезд, как их не было видно во Франции, Англии или Новом Свете. Мидгард не видел иных звезд, кроме тех, которые создавал сам, вдыхая жизнь в фигуры, вылепленные из крови, пота и боли. В этом, пожалуй, было нечто, заслуживавшее уважения. Будучи жалкими, отрезанными от иных миров, смертные сами стремились стать великими, сравнивая себя лишь с самими собой. И все же этот мир был сер и печален. И очень, очень одинок. Фрейя открыла окно, сев перед ним на стул. В комнату дыхнуло холодным уличным ароматом. В нем сплетались сырость мостовой, отбросы, подгнившие в тупике за углом, рыба из лавки и сладковатый насыщенный запах листвы, ярким осенним кружевом укрывающей все вокруг в течение последнего месяца. Приход осени был естественным, привычным, но все равно каждый раз заставлял ощущать какую-то потерю глубоко внутри. Наблюдать, как природа вокруг беднеет, теряет жизнь и прячется, пытаясь пережить грядущую стужу, было неприятно. Это словно созерцать медленное увядание больного, который день ото дня теряет здоровый цвет лица и волю бороться. Именно так умирала мадам Лару. И так, наверное, умерли те, кого Фрейя оставила в прошлом на своем пути. Ставни захлопнулись от порыва ветра, и Фрейя вздрогнула, выпав из своих мыслей назад в реальностью. Оглянулась на комнату, проскользив взглядом по узкой кровати у стены, платяному шкафу с зеркальцем на дверце, столу с табуретом и сундуку для ценных вещей, которых практически не было. Накопления она предпочитала носить в мешочке под грудью, как водилось у многих одиноких дам. Фрейя взяла в руки лампадку, отнесла ее на стол и подкрутила колесико, сделав освещение тусклее. Подтащила стул от окна назад к столу — на нем сидеть ей нравилось больше, чем на табурете. Взяла из миски яблоко — желтое, в мелкую черную крапинку и с румяным розовом боком. Эти яблоки она покупала у одной и той же женщины на рынке, потому что она не задирала цены и не держала у себя порченного товара. На вкус яблоко было слегка сладким, рассыпчатым внутри, переспелым. Фрукты в Вене Фрейе не нравились, за исключением абрикосов — они, насыщенно желто-оранжевые, овальные и крепкие, были замечательными. В дни, когда торговцы привозили их из Вахау, на рынках выстраивалась целая очередь из желающих ухватить несколько штук. Даже приходя заранее, нельзя было быть уверенной, что и тебе достанется свой кусок солнечного фрукта. Фрейя встала и прошла к зеркалу. Оно было вытянутым, овальным и вмещало в себя силуэт, только если отойти на несколько шагов назад, с темными пятнами на стекле по краям, где его обрамляла поржавевшая железная рамка с витиеватыми узорами. Фрейя встала перед ним, отразившись по пояс. Волосы, заплетенные утром, немного растрепали и падали на плечи мягкими волнами. Ни одного седого. Ни одного признака прожитых лет среди тех, кто седел и в тридцать, и даже порой в двадцать. На лице ее не было ни морщин, ни дряблых щек, и все же жизни в нем было меньше, чем в улыбчивой старушке, каждый день приходящей на почту, чтобы послать сыну и невестке письмо или маленькую посылку с гостинцами. У нее было уже семеро внуков, и она не переставала говорить о том, какие они все крепкие и здоровые краснощекие ребятишки в каждый свой приход. Фрейя слышала ее из кабинета, в котором сидела, потому что дверь зачастую оставалась открытой, чтобы проветривать помещение. Фрейя потянулась назад к волосам, вытащила шпильки и сняла заколку. Волосы упали на спину всем своим тяжелым весом тугим закрученным локоном. Она растрепала его, коротко и сильно помассировав кожу головы, весь день стянутую в прическе. В Мидгарде распущенные волосы воспринимались людьми чаще всего негативно — как признак легкого поведения и низкой социальной ответственности. И потому Фрейя всегда делала прически, стараясь повторять их за теми дамами, каких встречала большинство. Это давало возможность сливаться с ними лучше. Она дернула щекой, остановившись на этой мысли. Снова подняла глаза к зеркалу. С распущенными волосами она была больше похожа на себя прежнюю. Подняв руку, она вытащила из-за уха тонкую косичку, положила спереди через плечо. Задумчиво покрутила кончик пальцами, откинула его назад, провела пальцем по шее от уха до ключицы. Пульс бился ровно, спокойно. Не было страшно, не было беспокойно, не было радостно. Было никак, в самом-то деле. Уже давно никак. Даже в те моменты, когда приходилось принимать какие-то решения, искать выходы, хвататься за шансы — все было пустое. Она действовала по инерции, жила, потому что привыкла жить. Но был ли в этом теперь смысл? Куда вел этот путь? Зеркало не показывало будущего, не являло потаенных мыслей, оно показывало ее такой, какой она стала — блеклой копией былого, такого далекого величия. Сколь долго еще это продлится, прежде чем изменится? И кто пообещает, что что-то вообще изменится? Быть может, ей просто суждено до конца времен скитаться среди смертных, притворяясь своей среди чужих, только и всего. Обхватив собственное горло ладонью, она повернула голову, осмотрела себя сбоку и в три четверти, отпустила. На коже не оставалось следов эпох и событий, но они все же были. Были внутри, копошились как черви в гниющей от уныния плоти, умирали и разлагались, отравляя ее только больше с каждым прожитым днем. Отравляли ее мысли и чувства, портили то последнее, что еще принадлежало ей. Фрейя с силой потянула за рукава платья, не удосужившись развязать шнуровку. Нити затрещали, ткань растягивалась непослушно и тяжело, но Фрейя не останавливалась, оттягивая его дальше, ниже, стаскивая с себя с упрямой ожесточенностью. Оголились плечи, за ними грудь, и платье упало вниз, застряв на бедрах. Фрейя открыла шкаф, потеряв себя из виду на несколько секунд, а после в одно нажатие разрезала ножницами самое узкое место в талии, остальное разорвав руками. Платье рухнуло к ступням испорченной тряпкой, и она отшвырнула его ногой, оставшись перед зеркалом нагой. Тело было таким же, каким было всегда. Красноватые следы от утяжки на светлой коже, ни одного шрама и ни единого синяка. Фрейя опустила руки, сжав свои бедра ладонями, впилась в плоть ногтями, не поморщившись. Отпустила, отошла назад, чтобы в зеркало поместиться полностью. Свет лампы колебался, подсвечивая ее силуэт со спины, делал тень на стене то больше, то меньше. Закрытое окно тонко, едва слышно дребезжало от ударов разгулявшегося снаружи ветра. Что бы сделали люди, выйди она на улицу так? Глядели бы с презрением или растерзали ее тело как хищники терзают слабую раненую дичь? Она знала ответ. Знала, что выглядела для смертных сладким куском пирога, который они не трогали каждый по своим причинам до поры до времени. Кого-то останавливали ее слова о замужестве, кого-то ее вдовье черное одеяние, других — личные убеждения. Но слишком много было глаз, много жадных вздохов, когда она шла мимо, много улыбок, вызванных не радостью. Ножницы легли в руку в раскрытом состоянии, крепко обхваченные ладонью. Фрейя подняла лезвие выше, прикоснулась концом к ямке меж ключиц, немного надавив. Кольнуло неприятно, еле заметно, но внутри все отозвалось горячей волной, взметнувшейся снизу вверх. Ноги обдало холодом, а сердце застучало быстрее. Фрейя облизнула губы, не отрывая взгляда от зеркала. Нажала немного сильнее и скользнула вдоль правой ключицы, очертив ее на своем теле алым росчерком. Царапина, свежая, пульсирующая, начала затягиваться через несколько секунд, но потеки крови, скользнувшие по груди вниз, остались на коже будоражащим разум узором. Фрейя сделала то же самое симметрично слева, нажав немного сильнее. Боль была острее, тягучее. Она была настоящей, видимой, совсем не такой как та, что жила внутри. Напротив, она заглушала ее, оттягивала внимание на себя, принося сладкое облегчение. Ножницы в руке были тяжелыми, Фрейя мотнула головой и посмотрела на них, на лезвие, испачканное собственной кровью, а после на отражение, где стояла обнаженная с окровавленной грудью. Она прикоснулась к своей коже свободной рукой, размазала кровь как мазь, словно ее можно было втереть назад, вернуть, смыть касанием. Вместо этого в крови теперь была и ладонь тоже. Фрейя посмотрела на нее с удивлением, словно не ожидала, что это произойдет. Ножницы выпали из дрогнувшей руки, упали на пол, воткнувшись в доску совсем рядом со ступней. Фрейя отшатнулась от них. Шагнув назад, наткнулась на отброшенное ранее платье и спешно подняла, прижав к себе. С излишним усилием принялась вытирать им кровь, до красноты растирая кожу так, что от крови было и не отличить. Потом упала на колени и спрятала в этом вконец испорченном платье лицо, задрожав. Слезы не шли, но внутри стало во много раз больнее, чем было прежде. Она долго сидела неподвижно, сжимая в руках тряпку, пропитанную собственной кровью. Не чувствовала боли в коленях, холода или времени. Очнулась, когда вновь распахнувшееся окно, так и не запертое на щеколду, впустило поток ветра внутрь, и надкусанное яблоко на столе покатилось и сорвалось с края, ударившись о пол. Сок брызнул на доски, несколько капель попали Фрейе на плечо. Она дрогнула от этого внезапного ощущения и неловко встала на ноги, пошла к окну и закрыла его как следует. После подобрала яблоко, положила назад на стол. Нужно будет позже ополоснуть, подумала она. Снаружи послышался тихий стук. Не в дверь, но за ней. Одиночный удар, очень близкий и как будто случайный. Фрейя моргнула, посмотрев в ту сторону, через несколько секунд тишины в дверь все же постучали, и все стихло вновь. Она отложила платье к сундуку, взяла с кровати домашнюю сорочку и халат, наспех завернулась и приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Выглянула наружу. Никого. Фрейя напряглась, через узкую щель осмотрела коридор, но никого не увидела. Закрыла дверь, отстегнула цепочку и распахнула шире. Взгляд зацепился за старенькую почерневшую плетеную корзину у порога. Содержимое было накрыто тонкой, почти просвечивающей тряпкой, но и без того по движению и шорохам легко было угадать, что в корзине было нечто живое. Поджав губы, Фрейя покрепче сжала ручку двери, приготовившись ее закрыть. Подкидыши. Кто-то принес ей ненужную живность, сбежал от ответственности, переложил ее на незнакомку. Так опрометчиво и низко. Она ведь не возьмет корзинку, оставит как есть, и несчастное животное умрет с голоду в коридоре, не познав ласки, но прекрасно увидев человеческую жестокость. Фрейя закрыла дверь, удерживая корзину в левой руке. Вернулась к столу, поставила корзину рядом с фруктовой тарелкой и уставилась на нее, не совсем понимая, зачем это сделала. Все так же без намерения и смысла приподняла ткань и отбросила ее назад. В корзинке были котята. Два маленьких серых котенка с черными пятнышками между ушек. Им было, казалось, от силы с месяц, а может и меньше. Глазки были открыты, но движения оставались нескоординированными и шаткими. Они запищали, лишившись крыши своего крошечного убежища, и повернулись к Фрейе, вздыбив шерсть и прижавшись друг к другу. Внутри корзинки, помятый от маленьких беспокойных тел, лежал листок с короткой запиской детской рукой.

Мама сказал утопить.

Пожалуйста, приютите.

Фрейя снова взглянула на котят. На их маленькие дрожащие от страха тела и тихое совсем, неумелое шипение, призванное ее запугать, защитить их от угрозы во много раз больше и опаснее их самих. Фрейя улыбнулась, протянула к ним руку, не донеся костяшки пальцев до встревоженных мордочек совсем немного. Котенок покрупнее поднял лапу, несколько раз ударив ее и почти сразу же завалившись на брата, меньше размером и не такого грозного. Именно тот второй, чуть погодя, вытянулся вперед, принюхавшись, ткнулся сухим носом в фалангу пальца, пошевелил усами, снова высоко, пискляво мяукнул. Распрямив пальцы, Фрейя подушечками коснулась мехового бока, ощутила дрожь и судорожное биение маленькой жизни. Котенок покрупнее снова ударил ее лапой, но не поцарапал. Второй наблюдал за ее рукой большими голубыми глазами, словно готов был принять и удар, и поглаживание с одинаковым смирением. — И что с вами делать? — Вздохнула она. Котенок побольше, перестав на время беззвучно шипеть, скаля крошечную пасть, приподнялся, тоже ткнулся носом в ее руку, наклонил голову и боднул, глухо стукнувшись о костяшки. Фрейя хмыкнула и раскрыла ладонь, подцепив его и приподняв. Котенок, растопырив лапы в разные стороны, испуганно запищал, забарахтавшись, но высвободиться не смог. Он весил граммов, наверное, триста, на ощупь был худым и слабым. Но с виду казался здоровым, без дефектов. Он был ненужный, выброшенный, но пока еще живой. Она поспешила вернуть его назад в корзину, и он снова попятился, завалившись на брата, и зашипел, подняв хвост и вздыбив шерсть. Фрейя отошла к сундуку, вытащила из него свою накидку на зиму, скрутила ее, завязав узел, сверху накинула большой пуховый платок, который носила всегда ровно так, чтобы не видно было небольших дырочек на левом краю. Сделав подобие лежанки, она вернулась к столу. Хватило одной руки, чтобы поднять на несколько секунд оба котенка в воздух и подложить им в корзину эту мягкую подушку. Фрейя примяла ее ладонью, устроила их сверху и убрала руки, оставив их принюхиваться и изучать новую вещь. Она села рядом и провела ладонью по краю корзины, усмехнулась, впервые за многие десятилетия чувствуя, как в груди что-то разжалось. Фрейя взяла лампу и поставила ближе к корзине, чтобы котятам было теплее. Пламя дрогнуло, сделало шерсть котят из серой почти пепельной, а пятнышки между ушей — темно-коричневыми, отразилось в их больших черных зрачках белыми, похожими на звезды бликами. Оставшийся вечер и большую часть ночи Фрейя провела, сидя на стуле и положив голову на сложенные руки, наблюдая за осторожными копошениями, а после за мирным сном таких же жалких, таких же одиноких существ. На рассвете она поднялась, начав привычно и планомерно собираться готовясь к рабочему дню. Обыденность движений и мыслей постоянно прерывалась, искривлялась, когда Фрейя бросала взгляды на корзину, где котята спали, спрятав мордочки друг у друга за пазухой. Полностью одевшись и на время собрав волосы в неаккуратный пучок, Фрейя взяла свою кружку и глубокую миску. С ними она пошла на общую для этажа кухню, где уже заканчивал свой завтрак мистер Хубер. В отличие от других жителей, он предпочитал есть в общем помещении, а не в своей комнате, и Фрейя предполагала, что дело было в чувстве одиночества, преследовавшем его после смерти супруги прошлым летом. — Доброго утра, господин Хубер. Вы сегодня раньше обычного. — Фрейя всегда здоровалась с ним. В дни, когда она не спешила на работу, он рассказывал какую-нибудь короткую любопытную историю и никогда не был навязчив. Хубер казался интеллигентным и добрым стариком, и Фрейя предпочитала оставлять для него приятное впечатление о себе. — Доброго, госпожа Бауэр. — Старик отстранил ото рта кружку с чаем, повернув к ней голову. — Да и вы, гляжу, рановато встали. Не спалось? Фрейя покачала головой, мягко улыбнувшись. Открыла холодный шкаф и достала из него молоко со своей полки. Откупорила, принюхавшись, налила в кружку до половины. — Можно и так сказать. — Она задумалась. — Господин Хубер, у вас когда-нибудь были кошки? Мужчина поднял густые седые брови с недоверием, отпил своего чая, задумчиво промычал и, что-то поняв, ответил. — Сколько вашей? — Думаю, меньше двух месяцев. — Тогда на вашем месте я бы отдал предпочтение воде и курятине. — Старик поднялся, прошаркал до холодного шкафа и достал оттуда миску с тушеной курицей. — О нет, я не могу принять это. — Я не отдам тебе все, госпожа Бауэр, — рассмеялся старик. Отобрав у Фрейи миску, он отсыпал в нее немного своей еды и отдал в руки. — Но ты можешь взять это, чтобы разобраться со своей проблемой сейчас. Днем тебе следует купить что-нибудь еще. Эти маленькие проказники едят очень много, пока растут. Улыбка на его лице была открытой и искренней. Как в ту пору, когда Фрейя встречала господина Хубера только в коридоре, пока он носил своей прикованной к постели жене чай в этой же кружке, из которой пил теперь сам. — Большое спасибо за доброту, господин Хубер. Вы мой спаситель. — Иди, госпожа Бауэр, — он фыркнул, по-отечески подтолкнув ее в спину. — У тебя теперь будет больше забот, чем ты думаешь, не трать на меня время. Фрейя поклонилась ему напоследок и пошла назад к себе, стараясь не расплескать молоко в кружке. Почти у поворота она услышала позади окрик. — Зайди ко мне вечером, госпожа Бауэр, я отдам тебе кое-какие вещи. Фрейя благодарно, искренне улыбнулась старику, обернувшись, и он махнул ей рукой, отсалютовав кружкой с чаем. Когда она вошла в комнату, сразу же услышала пищание со стола. Борта у корзины были высокие, и пока еще неуклюжие котята не могли из нее выбраться, но наверняка очень хотели. К тому же, они не ели уже точно больше восьми часов, и это тоже вряд ли заставляло их чувствовать себя хорошо. Подойдя к столу, Фрейя опустила посуду, взяла со стола железный графин с водой и блюдце от чайной пары, оставшейся в этом доме от прошлого жильца. Налила в него воды, не расплескав донесла до стола, поставила рядом с корзиной. Потом принялась за кусочки курицы — поделила их руками на тонкие волокна, которые было бы удобно хватать и проглатывать. Птица была суховатой и холодной, и Фрейя положила ее прямо в блюдце с водой, смешав в подобие жидкого рагу. Только после она двумя руками достала из корзинки котят и поставила их на столе рядом с блюдцем на их лапки с широко расставленными когтистыми пальчиками. Мяуканье сменилось на шумное принюхивание, а после и на чавканье. Тот котенок, что крупнее, подполз первым, сунул нос прямо в смесь и, чихнув, попытался хлебнуть, забрызгав себя и брата. Второй, робкий, наблюдал, пока не убедился, что это безопасно, и присоединился. Фрейя смотрела, как они пьют, захватывая кусочки курицы и старательно их пережевывая — неуклюже, с жадностью, будто боялись, что их лишат последней крошки тепла. Сама взяла с фруктовой тарелки яблоко — новое, потому что позабытое с ночи старое приобрело совсем неприглядный вид и было выброшено с коротким сожалением о потраченных средствах. Наблюдать за тем, как кто-то ест, оказалось занимательно, и Фрейя ничуть не пожалела, что не озаботилась собственным завтраком. День она могла прожить и без него, в конце концов. Да и яблоко с молоком — это уже не ничего. Блюдце опустело стремительно, и котята взялись вылизывать его маленькими розовыми язычками. Когда Фрейя потянулась убрать посуду, они случайно лизнули и ее пальцы, даже не заметив. А стоило повернуть ладонь, как тот котенок покрупнее снова толкнулся в нее головой, бодаясь, и внезапно замурчал. Фрейя провела от холки до хвоста, пригладив, и он позволил, не зашипев и не начав драться. Другой котенок подходить не спешил, но наблюдал очень внимательно. — Тебя подкупить не так просто, да? — Заметила она с усмешкой, а после нахмурилась. — Стоит дать вам имена. Эта мысль появилась еще ночью, когда глядя на спящие меховые комки Фрейя решила, что не будет так уж ужасно приглядеть за ними немного. Но дать имена означало взять ответственность, означало привязаться и принять, оставить насовсем. Она провела пальцем по краю блюдца, задумчиво глядя, как по каплям сходит мутноватая вода, и слабо качнула головой — будто пыталась отогнать саму мысль. — Глупости, — пробормотала она, словно оправдываясь перед кем-то невидимым. — Ещё чуть-чуть — и стану разговаривать с вами, как с людьми. На языке крутились слова, которые произносить не хотелось, но чем дольше Фрейя смотрела на котят, отчего-то слишком осознанно глядевших на нее в ответ, тем более, казалось, они подходили ситуации. — Ладно. Это просто чтобы вас различать, хорошо? — Она указала пальцем на крупного котенка. — Будешь Турс. А ты, — перевела внимание на меньшего. — будешь Кеназ. Она осторожно приподняла обоих, стараясь не давить на полные еды животы, и положила обратно в корзинку. После чего спустила ее на пол, побоявшись, что если кто-то из котят все же откроет в себе талант к побегу, то пусть лучше бегает по полу, чем упадет со стола. Она поставила корзину у кровати, прикрыла сверху краем покрывала, создав темное и теплое укрытие. Котята, наконец сытые, уже моргали медленнее, явно готовясь уснуть. Фрейя оставила их там и, обувшись, покинула комнату, заперев ее и дернув ручку для проверки. До начала рабочего дня оставалось достаточно времени, и она собиралась потратить его на то, чтобы немного проветрить голову и подумать о том, какую обузу хотела на себя повесить. На улице воздух был сырой и плотный — такой, что казался почти осязаемым. После ночного дождя по мостовой тянулись нити тумана, а крыши домов ещё блестели, отражая бледный свет утра. Фрейя шла не торопясь, не особенно разбирая привычный путь: вниз по узкой улице, потом направо, мимо булочной, где уже поднимался пар из труб, и дальше по набережной, а там через мост и уже рукой подать до почты. Город просыпался медленно, как будто нехотя. Люди, кутаясь в одежды, открывали лавки, кто-то мыл окна, кто-то торопился на службу. Офицеры в последнее время выглядели нервными, все же политическая ситуация была напряженной, и Франция действительно вполне могла бы после Англии протянуть руку и к Австрийкой империи. Она остановилась у перил рядом с мостом и посмотрела на воду. Серебристо-серая гладь реки была неподвижна, будто застывшая. Там, где вдалеке проглядывал свет, течение чуть шевелило поверхность, создавая зыбкое ощущение движения. Фрейя сжала перила, наклонилась, глядя вниз, туда, где вода медленно текла, утягивая вглубь всё, что попадало под её власть. В какой-то миг ей стало трудно дышать. Она вспомнила, как когда-то — очень давно — стояла точно так же, над другим берегом, но под теми же небесами, только тогда в её руках было не железо перил, а тяжёлое колодезное ведро. И тоже было утро. Точно такое же как множество других. — Глупости. — Сказала она вслух. Голос прозвучал тихо, и вода не ответила. Фрейя оттолкнулась от перил и шагнула к мосту, тряхнув головой. Многое оставалось одинаковым, похожим, но были ведь эти краткие изменения в каждой новой лживой личности, какие-то детали, позволявшие отличать годы и страны. Делавшие рутину на кроху разнообразнее, перед болью разлуки и нового одиночества дарившие осколки радости. Может быть, именно в них и был смысл. Может, именно эти осколки радости и были настоящими звездами Мидгарда.