Брисингамен

Вода — первое, чем учатся управлять юные ваны. Она гибкая, податливая в детских неумелых руках, ее легче всего почувствовать, направить. Сначала тонкой нитью из стакана, а после, однажды, столетия спустя — волной, разбивающей скалы. Она пришла в себя в воде. Через муть и ил ничего нельзя было разглядеть. Холод жегся в легких на вдохе. Фрейя сучила ногами, надеявшись, что плывет к поверхности. Ноги вязало тяжелое пышное платье, в воде ставшее будто камень, тянувший ее ко дну. Непослушными ледяными руками она попыталась оторвать оборки, отпихнуть их, кружащих под водой как медузы, ногой подальше. Она ухватилась руками за камни на берегу, но пальцы соскользнули, голова снова ушла под воду. Волосы прилипли к лицу, попали в рот путаным комком. Еще один рывок к поверхности, острый надколотый камень, удобный для хвата, но ранящий ладонь. Кровь мешала держаться крепко, но выбраться из воды все же получилось. Фрейя кашляла, стоя на коленях, упираясь руками в острые камни у берега. Изо рта выходила зеленоватая дурно пахнущая вода. Дрожащей рукой она убрала от лица волосы, смахнув тяжелые мокрые пряди в сторону. Кожа головы отдалась болью, потому что часть своих волос она по неосторожности прижала к земле коленом. Она оглянулась, продолжив хрипеть и сплевывать речную воду. Позади река, широкая, прямая, уходящая справа в море или залив. Впереди каменистый берег, поднимающийся вверх. Небо было серое, тусклое, не видно космоса, не видно звезд. Фрейя подавилась остатками воды, согнулась от болезненного спазма в животе. Рухнула локтями на камни, перевалилась на бок, поджав ноги к груди. Дышала мелко, осторожно, чтобы не растревожить поцарапанное морозной водой горло. Судорожно вспоминала события, отправившие ее… сюда. Она лежала так, пока не перестала чувствовать от холода ступни. Платье на морозе прилипло к коже, сковало тело саваном. С трудом поднявшись, Фрейя медленно поднялась по камням, всматриваясь в них, чтобы не наступать на особенно острые, еще не обточенные рекой. Выйдя к дороге, она задрала голову к небу в надежде среди облаков увидеть очертания Бивреста. Небо было все такое же серое и плотное, тяжелое, низкое и холодное. Холод пробирался к костям, выстуживая ее изнутри. Она растирала ладони друг о друга, заметив лишь теперь, что браслетов на руках не было. Предплечья были обнажены, не осталось даже следов от тугих золотых обручей, змеями оплетавших ее руки так долго. Фрейя, замерев, покрутила запястьем, собираясь создать небольшое пламя, всего лишь крошечный источник тепла в чужом холодном мире. Но стоило искрам появиться на кончиках пальцев, как мышцы свело резкой, тягостной и очень знакомой болью. Руны проступили сквозь кожу золотистой вязью, сияя тем ярче, чем больше Фрейя им сопротивлялась. Руки опустились. Фрейя упала на колени снова. Губы задрожали так сильно, что и не поймешь — от холода или от боли. Слезы подступили к глазам неожиданно и неумолимо. Дрожащей пораненной рукой Фрейя коснулась шеи — пусто. И только теперь, не сдерживаясь, зашлась в рыданиях. Холод ощущался пыткой. Но не тот, что снаружи, а тот, что сковывал инеем сердце, разрастался стремительно, пряча горячее и доверчивое поглубже в броню из толстого белого карста. Больше не было косых взглядов. Не было слепящих глаза золотых стен. И его тоже не было. Она же видела его еще секунду назад. Смотрела в глаза. Его лицо всё еще стояло перед глазами. Не юное уже, не детское — и всё же… дрожащий мальчишка, прячущийся за спину отца. Небо над головой ощущалось каким-то пустым. В нем не было… ничего. Ни величия, ни пути, ни даже намека, что делать дальше. Только две одинокие птицы, кружившие над головой, будто ждавшие, когда будет, чем поживиться. Фрейя поднялась на ноги не сразу, не с первого раза. Стоять без опоры было трудно. Падать на камни снова не хотелось, но вероятность была большая. Фрейя оторвала еще один кусок платья, обмотала кровящие ладони, пряча слишком медленно затягивающиеся ранки. И сделала шаг вперед, туда, где дорога сворачивала, уводя вдаль.

***

Заснеженные тропы привели к пролеску. За ним — селение. Что-то живое, дышащее, теплое посреди холода. Фрейя устало моргнула, борясь со сном. Дорога ее измотала. Будто вся природа вокруг была к ней враждебна, отталкивала ее, отторгала как чужеродный элемент в замкнутом мире. На горизонте показались очертания: черные крыши, дым из труб, деревянные изгороди. Не было дворцов. Только хрупкие строения из грубо струганных досок, дым и снег. Мир пах кострами, страхом и железом. Сквозь пургу доносился лай собак. Вдалеке — колокольный звон, как сигнальная башня, созывающая всех к себе. Она пошла туда. Селение не выглядело приветливым, но было единственной надеждой. Нужно было тепло. Хоть какое-то, просто чтобы немного отдохнуть, обсохнуть, отогреть пальцы на ногах, окоченевшие от дороги без утерянных в реке сандалий. Фрейя шла по извилистой, угловатой тропе между домами, протоптанной сквозь снег. Спустя несколько пройденных домов, она все же вышла к источнику звона. Невысокое, но крепкое строение посреди площади, на вершине которого, укрытый от непогоды крышей, закутанный в теплые шкуры мужчина звонил в колокол. Фрейя замерла, мгновение глядя на эту картину, слушая звон и пытаясь понять, что он означал. Она прижимала руки к лицу, стараясь дышать на них теплым воздухом, но едва ли его чувствовала. Губы размыкались непослушно, липли друг к другу, ощущались плотными и не своими. — Что ты делаешь здесь в таком виде? Она обернулась на вопрос, прозвучавший прямо за спиной. Женщина. В шкурах, сшитых между собой неаккуратно и странно. Ее лицо было исчерченно глубокими морщинами, старящими ее наверняка сильнее, чем следовало бы. Глаза ее были серьезными и требовательными. Фрейя не знала, что ответить. Но благодаря этой женщине поняла — это Мидгард. Уже что-то. — Ты глухая? — Женщина нахмурилась, протянула руку, тронув Фрейю за плечо. Вот так просто. Фрейя не знала, как следовало говорить с мидгардцами. Не знала их обычаев, их правил. Но не могла себе позволить потерять шанс получить от них помощь. — Холодно. — Выдавила она непривычные языку слова. Прозвучало нормально. Женщина, очевидно, поняла. Осмотрела с головы до ног, покачала головой и, схватив за руку, потащила за собой. Шли недолго — дом женщины был прямо на площади, окна выходили на то здание с колоколом. Она затащила Фрейю внутрь, сняла с себя обувь и шкуры, начав хлопотать и громко звать кого-то — Табиту. Фрейя не знала, кто такая Табита. Не была уверена, было ли это именем или званием. Она мало знала о Мидгарде. Этот мир был важен в системе не больше любого другого. Он был юн, неопытен, беззащитен. Изолирован от других миров. Быть может, именно поэтому она здесь. Изолированна. — Ну что ты стоишь! Табита, живее, отведи ее в ванную. — Женщина с площади, имени которой Фрейя так и не знала, стояла на нижней ступени лестницы, указывая рукой в сторону. Другая женщина, смуглая, крепкая, подошла к Фрейе с обеспокоенным, но участливым выражением лица. И, взяв под локоть, повела за собой в указанном направлении. В доме было тепло. Не так, как в чертоге, не так, как где-либо еще, но намного теплее, чем на улице, среди заснеженных полей, льдистых рек и стылого воздуха. Фрейя в этом тепле почувствовала вдруг, как сильно были обморожены ее руки и ноги. А коснувшись горячей воды, в которую ее заставила опуститься Табита, они заболели так сильно, что Фрейя невольно застонала. Табита снимала с нее платье прямо в воде, потому как лишь в ней оно поддалось, размякло, перестав быть мраморным изваянием. Потом терла ее спину и руки какой-то жесткой щеткой, отмывая от грязи. Фрейя не сопротивлялась, принимая все послушно и молча. Это не было привычным, не было допустимым ранее, но было важным сейчас, здесь. Эти женщины помогали, как умели. Не дали незнакомке умереть на холоде. Фрейя не могла себе позволить обвинять их в недостойном обращении. Табита с ней не говорила. Но смотрела жалостливо, постоянно заглядывала в лицо, видимо, проверяя. Едва почувствовав, что пальцы снова сгибаются, пусть и делать это неприятно, Фрейя улыбнулась ей, кивнув. Табита улыбнулась в ответ, громко охнув и начав быстрее обливать ее сверху водой из ковша. Позже, получив немного одежды не по размеру, которую закрепили иголками, Фрейя снова оказалась в зале, куда ее привели сначала. Женщины там не было. — Хозяйка. Жди. — Сказала ей Табита, оставляя одну и скрываясь где-то под лестницей. Фрейя оглянулась. Зал был небольшой, по периметру заставленный шкафами. Все они были массивными, деревянными, разных текстур и форм. Объединяло их одно — строгость, грубость, исключительная необходимость. Никакой резьбы, никаких узоров. Только дверцы и ручки. Вокруг было чисто. Пол, дощатый, но крепкий, весь был затерт до серого гладкого блеска. Стол вблизи зашторенного маленького окна был пуст, ни чаши с фруктами, ни цветочной вазы, ни даже скатерти. — Кто ты? Фрейя обернулась, пойманная на разглядывании мебели. В дверном проеме стояла девочка — совсем еще маленькая. Румяная с мороза, с маленькими цепкими глазками и с большой корзиной в руках, накрытой серой тряпкой. Фрейя открыла рот, собираясь объясниться, хотя бы дать понять, что она не опасна и не желает зла. Но ей не пришлось этого делать — женщина, что привела ее в дом, спустилась с лестницы. На ней было строгое длинное платье, волосы убраны чепцом, в сухих жилистых ладонях она держала небольшую стопку с одеждой. — Поздоровайся, Элизабет. — Сказала женщина строгим голосом, и Фрейя догадалась, что девочка, должно быть, была ее дочерью. — Здравствуйте. — Элизабет поставила корзину на низкий шкафчик рядом с дверью, наклонила голову, поприветствовав. В этот момент она стала вдруг очень сильно похожа на свою мать. В ней чувствовалась та же строгость и чопорность, взращенная тщательно и упорно. — Здравствуй. — Фрейя отозвалась тихо, постаравшись мягко и доброжелательно улыбнуться ребенку. Девочка в ответ не улыбнулась, только бросила быстрый взгляд на свою мать. Та кивнула, и Элизабет, разувшись и подхватив корзину обеими руками, пошла в дверь слева от лестницы, скрывшись там за поворотом. Фрейя проводила ее взглядом. — Переоденься. И убери волосы. — Женщина подала Фрейе стопку с вещами. Сверху лежал такой же, как и у нее чепец. Ткань платья на ощупь оказалась грубой, шершавой и плотной. Но несомненно теплой. Фрейя с благодарностью кивнула. Женщина смерила ее взглядом и подтолкнула в ту же комнату, где Табита мыла ее совсем недавно. Фрейя понятливо пошла туда, прикрыв за собой дверь. Вытащив несколько накрест вдетых иголок, сняла тонкое платье, провела раскрытыми ладонями от запястий до плеч. Подняв руки выше, собрала волосы в хвост, поделила на три части и начала плести косу, осторожно затягивая ее потуже. Отчего-то казалось, что если волосы будут торчать из-под чепца, женщине это не понравится. Под чепцом, на платье, нашлись иголки, пара длинных лент. Ими Фрейя завязала косу, скрутила ее на затылке, повязала чепец вокруг, осторожно вслепую закрепила его на голове иголками как шпильками. Проверила, что он не спадет от наклона головы или резкого поворота. После взяла тонкую рубаху, поверх надела серое плотное платье, на него — чуть более темный, но такой же серый корсет, который самостоятельно туго затянуть было трудно. В конце повязала на пояс передник, белоснежный, простой, застиранный до просветов. Когда она вышла из ванной комнаты, держа в руках то другое платье, женщина неодобрительно смерила ее взглядом. Вздохнула и подошла, чтобы затолкать назад в ванную. Ловкими движениями развязала все узлы, вытащила иголки, скрепляющие полы платья, стянула его. На рубаху затянула корсет, а уже поверх него надела платье и передник. Фрейя послушно вертелась под умелыми руками, позволяя давить на свою поясницу коленом, затягивая корсет, позволяя колоть себя иглой, соскочившей с края платья. — Запомнила? Фрейя снова кивнула. Вежливо, благодарно. Женщина забрала у нее второе платье и пошла в комнату, куда ушла ранее Элизабет. Фрейя направилась за ней. Комната оказалась кухней. Тесной, но аккуратной. В углу, на табурете сидела Элизабет. Она чистила какие-то корнеплоды маленьким острым ножичком. На ее больших пальцах виднелось несколько порезов — свежих, перекрывающих застарелые, точно такие же. Женщина усадила Фрейю на табурет у стола, поставила перед ней тарелку с чем-то густым, серым как все здесь, рядом положила деревянную тонкую ложку. Сама она села напротив. Фрейя взялась за ложку, набрала в нее немного еды, поднесла ко рту, понюхав. — Не отрава, ешь. — Женщина говорила резко, но в ее голосе не чувствовалось ни злобы, ни раздражения. Только какая-то усталость и строгость. Фрейя взяла ложку в рот, проглотила, почти не жуя, слипшийся комок, наверное, каши. Безвкусной, теплой, подсохшей на воздухе. Должно быть, это были остатки с завтрака. Она взяла еще одну ложку, а затем третью и четвертую. Женщина тонко улыбнулась, глядя на нее. — Ты не говоришь по-английски? — Спросила она. Фрейя повела плечами. Безопаснее было не говорить о своем происхождении. Или, как вариант, не говорить совсем. — Плохо. — Выбрала она ответ, осторожно соскребая со стенок тарелки остатки каши. — Как тебя звать? Кто ты? — Фрейя поняла вопрос, но не знала, что ответить. Могло ли ее имя что-то сказать мидгардке? Показалось бы оно ей странным? — Меня зовут Пейшенс. Как твое имя? — Женщина — Пейшенс — показала сначала на себя, потом на Фрейю. — Фрейя. — Она назвала свое имя, решив, что ничего от этого не будет. Вряд ли ее выставят за порог за плохое имя. Пейшенс кивнула. — Это не христианское имя. Ты одна из индейцев? Или сбежала из цирка в Бостоне? Фрейя слабо покачала головой, не понимая, о чем шла речь. Опасалась приписывать себе какое-то понятное прошлое, которое легко было бы проверить. — Я… — Она запнулась, чувствуя себя в чужом языке непривычно тесно. Слов казалось мало, они были короткими, резкими. — Из реки. Замерзла. Взгляд Пейшенс смягчился — едва, но заметно. Она вздохнула, покачав головой. — Кто тебя бросил? Муж? Фрейя не отвела взгляда, хотя почувствовала тонкий укол, под сердцем, как от той иголки, что удерживала на ней платье. — Нет мужа. Я… одна. Пейшенс качнула головой. Встала, расправив свой передник. Забрала ложку и тарелку, поставила на край стола вблизи головы тихо работающей с овощами Элизабет. Та отвлеклась, коротко посмотрела на посуду, понятливо кивнула. — Пойдем, покажу тебе твое место. — Снова повели по дому. Фрейя старательно запоминала, что где находится, что как называется. Вела себя тихо, благодарно, не увиливала от вопросов и сама не спрашивала. Пейшенс повела ее под лестницу через невысокую темную дверь. Спустились по ступеням ниже, как в погреб. Темноту разбавляло несколько деревянных палочек с горящей щепкой на конце. Фрейя увидела перед собой комнатку с низким потолком. Стены заделаны сухой травой, чтобы не сквозило. В углу — собранная из не обточенных крупных кусков дерева кровать, заправленная бережно и ровно. Рядом вторая — пустая, без белья, только солома вместо перины. — Одну из служанок умерла недавно. Займешь ее место. — Фрейя сдержалась от вздоха. Служить. — Табита тебе все покажет и научит. Будешь хорошо работать и жить по Писанию, отплатишь мне за доброту. Поняла? Фрейя кивнула. Не отводила взгляда от голой постели, которая совсем недавно принадлежала кому-то другому. — Поняла. Спасибо. — Благодари Господа, дитя. За то, что он привел тебя к нашей церкви. Пейшенс оставила ее одну, ушла наверх, снова громко выкрикивая имя Табиты. Фрейя осталась стоять, глядя на постель. Платье было неудобным, сковывало движения, чепец сдавливал голову, непривычную к головным уборам. Стены вокруг давили, заставляли покорно сгибаться, смиряться. Фрейя сжала губы. Нужно было переждать холода. Нужно было научиться жить в этом мире. Нужно было остаться в живых. Даже если вот так. Уже к вечеру Фрейя лучше понимала, к кому попала. Мужчина, вернувшийся затемно, после разговора с Пейшенс, захотел пообщаться и с Фрейей. Именно он за весь день сказал ей больше всего слов, выглядел участливым, спокойным. Просил называть его пастор Пэрриш. Сказал, что будет рад новому прихожанину в церкви. Пастор говорил о своем доме, о семье — жене, двух дочерях, о своей пастве, о Боге. Он был неожиданно добр, как будто искренне хотел донести до Фрейи какие-то истины, нужные ей для жизни. Фрейя их не понимала. Ей и не нужно было. На следующее же утро, едва забрезжил рассвет, пастор отвел ее в свою церковь — скромное лаконичное здание с рядами скамеек, с пьедесталом, с железной чашей на высокой ножке, наполненной водой. В нее он окунул голову Фрейи аккуратно и быстро, не дав испугаться как тогда, в реке. Когда она подняла лицо от чаши, пастор сказал, что ее новое имя — Фрэнсис. Что теперь она чиста перед Богом и может трудиться и молиться со всеми. Фрейя не поняла значение обряда. Фрэнсис приняла его как данность. Откликаться на другое имя было странно по-первости. Приходилось часто повторять его про себя, чтобы не забывать, чтобы почувствовать его своим. Постепенно пришло смирение, привычка. Она стала споро управляться со стиркой, разобралась с тем, как не обжигаться о печь, доставая утюг, научилась сама закалывать платье так, чтобы не кололо кожу при нагибании. Табита научила ее правильно складывать белье, девочки — Элизабет и Мэри — показали, как следует мыть и чистить овощи и как перебирать крупу, Пейшенс — как жить по распорядку, как вести себя вне дома, пастор Пэрриш — как молиться. Фрейя жила с этой семьей больше двух месяцев, когда почувствовала, как ежедневные однообразные действия постепенно вытесняют из разума переживания, воспоминания, надежду. В тот миг, когда она поняла, что перестала думать, она отставила в печь тяжелый железный утюг и замерла, глядя, как угли потрескивали в огне. Перевела взгляд на свои руки, отодвинула пальцем манжету рубахи, сконцентрировалась. Руны тускло засветились, напоминая о том, кем она была под всей этой строгой одеждой и правильным мидгардским именем. Услышав торопливые тяжелые шаги, Фрейя выглянула из-за двери, чтобы посмотреть. Пастор обычно ходил спокойно, за спешку ругал и Табиту, и дочерей. Пастор Пэрриш выглядел взволнованным. Фрейя заметила это по его осунувшемуся лицу, по опущенным плечам. Ему будто было трудно стоять прямо. Она подумала, что, может быть, все дело в том, что Элизабет и Мэри до сих пор не выздоровели, и он переживал о них. Девочки болели уже неделю. Сначала легонько кашляли, продолжая работать, потом стали совсем слабыми. Последние три дня они лежали в своей постели наверху, укрытые двумя одеялами. Табита ходила к ним менять повязки на лбу и обтирать их холодной водой. Она была привязана к этим девочкам и после посещения их всегда приходила в их с Фрейей комнату печальной. В дверь постучали, и пастор сразу же открыл ее, впустив внутрь мужчину. Тот был невысокого роста, с пышной седой бородой и тонкими круглыми очками. Фрейя узнала в нем доктора Джефферсона. Одного из немногих в городе, кто редко посещал церковь и за спиной назывался безбожником. Фрейя знала, что он здесь — нежеланный гость. И оттого удивительнее было обходительное поведение пастора. — Мне нужно увидеть их. — Сказал доктор Джефферсон, снимая свое пальто. Пастор пригласил его на второй этаж, так и не заметив Фрейю или же не посчитав нужным делать ей замечание. Она вздохнула, опустившись на табурет. Поясница отдалась тягучей болью от долгой стоячей работы. И все же стирать и гладить нравилось Фрейе больше, чем колоть дрова и мыть полы. Наверху раздался крик. Пронзительный, звонкий, детский. Фрейя подняла голову, прислушиваясь. Через тонкие деревянные перекрытия дома часто можно услышать даже шепот. Сконцентрировавшись, она отличила монотонное бормотание пастора и обрывистые слова доктора Джефферсона. В бормотании она узнала молитву о здравии. Ее было трудно расслышать целиком, прерываемую визгом, кряхтением, стуком изголовья кровати о стену и пугающим, животным рычанием. Фрейя вышла из ванной в холл, где встретилась с такой же обеспокоенной Табитой. Та держала руки у сердца, глядя в потолок. Фрейя с сожалением посмотрела на эту несчастную, не видевшую ничего, кроме этого дома и этих детей, женщину. Дочери пастора были образцовыми пуританками в городе, и потому бесконечно трудились, заштопывая отцовские рубахи, готовя с матерью на кухне или работая в огороде. Однако в редкие моменты, заканчивая молитву чуть раньше, они, как все дети, тайком бежали к Табите, чтобы увидеть новый фокус. Каких та, казалось, знала бесконечно много. Фрейе нравилось наблюдать за ними. Девочки были милы и вежливы, не относились к Табите как к рабыне, хотя имели право. Они были чем-то радостным в этой строгости. Маленькими птичками с подрезанными крыльями. Новый вскрик оборвался неожиданно резко. Пастор, прекратив читать молитвы, громко позвал обеих служанок наверх. Зайдя в комнату, Фрейя поморщилась от кислого едкого запаха. В комнате было душно, окна заперты и зашторены. Свечи отбрасывали на стены длинные уродливые тени от постели, на которой под неестественным углом изгибалось тело маленькой десятилетней Элизабет Пэрриш. Восьмилетняя Мэри, лежащая рядом с ней, тряслась как в лихорадке, бормоча неразборчиво и закатывая глаза. Она крепко зажимала свои уши руками, словно молитва причиняла ей нестерпимую боль. — Что стоишь? Скорее воды. Ну же, давайте! — Доктор Джефферсон толкнул Табиту в спину, понукая. Фрейя поспешила намочить тряпку в тазу с водой, чтобы начать обтирать горячие, скользкие от пота тела. Элизабет ударила ее по плечу, стоило потянуться к ней. Пастор схватил дочь за руки, прижал к постели, сжав так крепко, что девочка начала кричать еще громче, наверняка чувствуя боль. Фрейя стала растирать ее грудь, промакивая шею и подбородок, обтирая худые плечи. Табита положила Мэри на лоб холодную мокрую тряпку, и та тут же скинула ее, начав крутить головой. Она указала на Табиту пальцем и принялась повторять одно и то же слово, которого совсем скоро Фрейя начнет бояться так же сильно, как бледнеющие пастор и доктор Джефферсон: — Ведьма! Ведьма!

***

Табиту забрали через два дня. Приехали люди из города и увели ее, плачущую и упрашивающую пастора о защите. Фрейя смотрела на нее, крепко сжимая пальцами свой фартук. Она поостереглась спрашивать, в чем обвиняли Табиту, почему от нее отвернулась эта семья, в которой она проработала с самого детства, что такого страшного было в том, чтобы уметь показывать маленькие веселые фокусы. Табита не была ваной, не умела плести сейд, она лишь имела ловкие руки и нежную, беззаветную любовь к детям. Этим она и нравилась Фрейе так сильно. Своей искренней любовью, умением дарить ее через прикосновения, через отданные голодным бродяжкам яблоки. Табита излучала любовь, не умея ее прятать. И теперь ее будут судить за это. Слезы и мольбы Табиты отзывались в Фрейе дрожью еще долго. Вся ее работа по дому легла на ее плечи, и каждый раз, беря в руки половые тряпки или натирая хозяйские сапоги, Фрейя вспоминала, как Табита, когда никто не видел, тихонько напевала что-то, совсем не похожее на мотивы молитв, что-то тягучее и особенное, свое собственное. Эти песни отдаленно напоминали те, что пели в Ванахейме. От них веяло теплом и единением. Табита не вернулась к ним больше. Ни пастор, ни его жена не заговаривали о ней. Девочки, тем временем, пошли на поправку. Это лишь сильнее укрепило в пасторе мнение, что болезнь была вызвана чарами. Чтобы обезопасить паству, он начал говорить о ведьмах на молитвах в церкви. Призывал быть внимательными, осторожными, обо всех подозрительных женщинах сообщать. Фрейя тогда смотрела на лица прихожан с сжимающимся сердцем. Видела, как они начинали с каждой проповедью больше оглядываться на улицах, смотреть на слуг с подозрением, закрывать ставни на замки, шептаться все громче, завидев улыбку на лице соседки. Это было как зараза. Болезнь, охватившая их умы и распространяющаяся так быстро, что уже к началу весны констебли забрали в город еще семь женщин. Среди них была маленькая Сара. Крошечная, худенькая пятилетняя девочка, которая, выйдя на площадь, побежала за каретой с осужденными, крича, что она тоже ведьма. Люди, едва заслышав ее, отступили, как река обступает камень. Вышедший из кареты констебль схватил Сару за руку и швырнул в руки ее матери внутри, закрыв за ними решетку. Плач девочки был слышен, пока карета не скрылась на выезде из селения. Люди, наблюдавшие за всем, вернулись к своим жизням, словно не знали никогда никакой Сары Гуд. Фрейя чувствовала, что все это тащит их к катастрофе. Видела в лицах, как эти люди переставали видеть друг в друге соседей, а после и людей. Каждый смотрел на другого как на врага. Это маленькое замкнутое общество разрушало само себя с таким рвением, что страх постепенно заполнил все вокруг. К концу весны все стало серьезнее — начали забирать и мужчин тоже. Что хуже — увезли предыдущего пастора Брэдшоу. И тогда люди потеряли то последнее, что у них было — доверие к вере. Церковь опустела, и пастор Пэрриш все чаще стал возвращаться в дом в плохом расположении духа. За ужинами было так же тихо, как и всегда, но тишина больше не была спокойной и правильной. Она стала гнетущей, обволакивающей, звонкой как воздух перед бурей. Буря пришла летом. Когда из города пришли известия обо всех арестованных. В судебном отчете говорилось, что, несомненно, дьявол наслал на Элизабет и Мэри их муки. Дьявол сделал Шэрил такой красивой. Дьявол заставил кузнеца убить свою жену. Суд так же определил, что все осужденные виновны. Так как дьявол мог использовать их тела в своих целях лишь с их согласия. И потому они понесут наказание. Ниже к донесению прилагалось приглашение для всех желающих на публичную массовую казнь ведьм. Фрейя, увидев в глазах Пейшенс мрачное смирение, всерьез обеспокоилась своим шатким положением. Она не была в безопасности на улице — любой проходимец мог указать на нее пальцем, и ее бы увезли так же, как Табиту. Она не была в безопасности в этом доме — пастор Пэрриш, лишившийся своей паствы, все чаще смотрел на нее странно и почти ощутимо враждебно. Словно винил ее во всем, что случилось. В середине лета, когда из города приехал констебль с новым постановлением суда, Фрейя уже знала, что нужно бежать на север. Во дворе, за поленницей, она спрятала мешок с небольшим запасом еды. Когда констебль перед церковью стал зачитывать людям списки повешенных и утопленных ведьм, а после описывать методы самостоятельного определения ведьмы в доме, Фрейя уже пересекала пролесок за селением. Она уходила, ни с кем не прощавшись, никому не попадаясь на глаза. Взяла с собой только еду, кусок мыла, одну свечу. Выйдя на относительно пологую поляну, сдернула с головы чепец, не озаботившись вытаскиванием иголок, удерживающих его на волосах. Фрейя шла вперед, не имея представления, куда, не знала, зачем. Единственное, что понимала — Салем с его безумием должны остаться позади.