Проститутка

Готэм умирал в свете уходящего солнца. Смерть была его единственным по-настоящему отлаженным бизнес-процессом. Она струилась по его улицам, как ядовитый туман, прилипала к стенам вековых особняков Робертс-Таун и осыпалась мусорным дождем с пожарных лестниц Ист-Энда. Она сверкала неоновыми вспышками вывесок над дешевыми барами и казино, обещая один и тот же исход под разными соусами: забвение. И чем выше ты взбирался по стеклянным и стальным скребкам небес, тем отчетливее видел, что весь этот город — одна большая, пульсирующая агония. На самой вершине одного из таких скребков, в стерильном кабинете «Уэйн Энтерпрайз», Брюс Уэйн наблюдал эту агонию в режиме реального времени. Не на улице, залитой осенним ливнем, а на плоском экране монитора. Графики прибылей, отчеты фондов, цифры, которые должны были что-то значить. Кончиками пальцев он водил по холодному стеклу стола, чувствуя, как под ним, за многоэтажками бетона и стали, бьется сердце города. Его сердце. Его крепость. Его тюрьма. Он поймал свое отражение в затемняющемся от сумерек окне. Кто он? Состоявшийся мужчина, наследник империи, филантроп или призрак? Все это были маски, надетые на одну большую, вечно кровоточащую рану. Маска Брюса Уэйна — самая неудобная из них. Она требовала белоснежных улыбок, светских бесед, участия в этой бесконечной пьесе. Каждый вечер в этой опере длиною в жизнь. Он выходил на сцену под аплодисменты, произносил заученные реплики о будущем Готэма, о новых технологиях «Уэйн Энтерпрайз», которые сделают город лучше, чище, безопаснее. Он касался локтей влиятельных дам, пожимал руки политикам, чьи души были грязнее воды в Готэм-Ривер, и кивал с подобающей серьезностью, когда старейшины города рассказывали ему о «реалиях бизнеса». А в это время где-то в подкорке его сознания безостановочно работал компьютер, вычисляя углы переломов, тактические схемы, анализируя яды и противоядия. Этот маскарад выматывал больше, чем ночная пробежка по крышам, залитым кислотным дождем. Там, в темноте, он был честен. Его боль, его гнев, его одержимость — все это становилось оружием, обретало форму и цель. Удар кулака по челюсти грабителя был откровением. Крик отчаяния в ночи — молитвой. Иногда, глядя в глаза очередному собеседнику, он ловил себя на мысли, что видит не человека, а точку приложения силы. Шею, которую можно сломать. Коленную чашечку, которую можно вывернуть. И этот внезапный, дикий всплеск насилия, рвущийся из глубины, был так чудовищно не к месту, что вызывал у него тошноту. Он отводил взгляд от своего отражения, чувствуя, как под кожей щёк начинает дергаться нерв. Вся эта жизнь, о которой мечтали миллионы, была для него клеткой с бархатными стенами. И самой страшной пыткой было то, что он сам был заключенным. Он не мог сбросить маску Брюса Уэйна, не подвергнув опасности свою настоящую работу. Не мог перестать быть Бэтменом, не предав память тех, кто погиб в темном переулке. И сегодня чаша лицемерия переполнилась. Тихая, методичная ярость, которую он годами копил в себе, внезапно сменилась леденящей апатией. Ему было все равно. Все равно на фонды, на советы директоров, на следующий ход Пингвина или на новую схему Чёрной Маски. Ему хотелось одного — ощутить любовь. Пусть даже это будет продажным. Пусть даже это будет ложь лишь бы на один миг ему не пришлось притворяться. Он поднялся с кресла. Его движения были по-прежнему полны той скрытой силы, что заставляла трепетать преступников в подворотнях, но сейчас в них была усталая механичность. Он шёл через служебный выход, воротившись от собственного отражения в лифте. Дождь встретил его на мостовой. Он пробирался сквозь толпу на Пайк-стрит, где вывески пестрили язвами, а из подворотен доносился хриплый смех и запах дешевого пива. Здесь его не узнавали. Он был не более чем силуэтом в дорогом, но промокшем пальто, затерявшимся в потоке таких же потерянных душ. Её он заметил под вывеской дешевого мотеля, «Сон Лотоса». Она стояла, кутая тонкие плечи в потертый болеро, и курила, глядя на струи дождя. Брюс приблизился, и его тень упала на нее. Она медленно повернула голову, оценивающе скользнув взглядом по его дорогому, как ранее говорилось, пальто. В ее взгляде не было ни подобострастия, ни вызова. Только профессиональная калькуляция. — Мальчики тут не любят мокнуть, — сказал он. Его голос был низким, без привычного бархатного тембра для светских вечеров. Это был просто голос уставшего мужчины. Она сделала последнюю затяжку и бросила окурок в лужу, где тот погас с коротким шипением. — А у меня как раз есть крыша над головой, — парировала она с легкой, отработанной ухмылкой, не трогавшей глаз. — Ищем компанию? — Тишины хочу, — ответил он, и в этих словах была странная, обнаженная правда. Она кивнула, поняв. Не все искали здесь болтовни или дешевой иллюзии страсти. Некоторые искали просто отсутствия чего-то — шума, мыслей, самих себя. Все в этом городе желали покоя. — Тишина стоит дороже, — сказала она, поворачиваясь к двери мотеля. Ее движение было плавным, лишенным суеты. Он последовал за ней, чувствуя, как тяжелая железная дверь закрывается за его спиной, отсекая не только звуки улицы, но и последние следы его другой жизни. Он шагнул в эту ложь добровольно, и теперь ему предстояло столкнуться с самой искренней из всех возможных правд, которую Готэм всегда приберегал для него. Правдой, скрытой под слоем грима и безумия. Она обрушилась на него за порогом — оглушительная, яркая волна. «Сон Лотоса» внутри был не унылым притоном, а шумным, дымным карнавалом. Воздух гудел от джаза, лившегося из старомодного патефона, и густого, сладкого дыма ароматических палочек, безуспешно пытавшихся перебить запах пота, дешевой выпивки и пудры. В просторном, тускло освещенном алом светом зале, на бархатных диванах, протертых до блеска, восседали женщины и юноши в кричащих, экстравагантных нарядах. Блестки, перья, атлас и кожа — все сливалось в калейдоскоп нарочитой, почти агрессивной соблазнительности. Их смех был громким и резким, отточенным как лезвие, а глаза, скользили по вновь прибывшим. Мускулистый вышибала с шрамом через все лицо лениво кивнул его провожатой, пропуская их вглубь. Мимо пронеслась пьяная парочка, давящаяся своим смехом; пожилой мужчина что-то горячо доказывал девушке в платье цвета фуксии, судорожно сжимая в руке пачку банкнот. Этот грохочущий побег. Побег в гул голосов, в танец тел под примитивный ритм, в ослепляющую пестроту, где не оставалось места для мыслей. Брюс почувствовал, как его инстинкты, всегда находящиеся на взводе, зашумели тревогой. Слишком много людей. Слишком много глаз. И он часть этого безумного человеческого муравейника. Его спутница, не теряя уверенности, вела его через этот хаос, как опытный лоцман. Она скользила между шумными группами, и ее потертое болеро касалось их тел. Как вдруг, вдали, путь пресекла внезапная вспышка. Яркая, как конфетная обертка, платиновая блондинка. На ней было что-то короткое, блестящее и чёрное, а на лице застыла широкая, сияющая улыбка. Звонко, перекрывая шум, она что-то крикнула. Фразу, два слова, — но грохочущая музыка и взрыв хохота от ближайшего столика поглотили смысл, оставив лишь пронзительный звук, похожий на бряцание разбитого стекла. Брюс лишь видел, как губы незнакомки сложились в какое-то имя или прозвище, а его спутница на мгновение замерла, и в ее позе появилась едва уловимая струнка напряжения. Блондинка бросила на Брюса быстрый, изучающий взгляд — любопытный, лишенный страха. Её улыбка стала еще шире, она что-то прокричала снова, но грохот барабанов и труб украл произнесённое. И так же внезапно, как появилась, она исчезла, растворившись в мельтешении тел, оставив после себя лишь странное ощущение нереальности. Была ли она вообще? — Не обращай внимания, — пробормотала его спутница, но ее голос был уже другим — с хрипотой, срывающейся на высокие ноты. Она не пошла к двери. Вместо этого ее рука, внезапно обладающая стальной хваткой, вцепилась в его запястье и рванула его назад, в самую гущу оглушительного карнавала. Не было ни мгновения на сопротивление. Ритм дикого джаза, казалось, бился в такт ее внезапной, ядовитой энергии. Она втолкнула его в вихрь тел, и прежде чем он успел среагировать, ее руки обвили его шею, а тело прижалось с такой силой, что это было похоже на удушение. О, Боги, она душила его своей жизнью! — Ты хотел развлечений, Брюсик? — ее шепот был похож на шипение, прорезающее грохот музыки. — Получи! Забудь о своей тихой комнатке! Тишина — это смерть! И ее губы грубо прижались к его. Он попытался оттолкнуть ее, но она, невероятно сильная и проворная, впилась в него, заставляя участвовать в этом уродливом, диком танце. Она кружила его, вела, ее смех, громкий и визгливый, резал слух. Они были в центре зала, и другие пары, пьяные и возбужденные, подхватили их безумный ритм. Мир сузился до вихря света, оглушительного грома музыки и этого навязчивого, отравляющего прикосновения. Его аналитический ум, всегда четкий, отказывался работать в этом хаосе. Он пытался найти контроль, но она была повсюду — ее руки, ее тело. Ее пальцы впились в его волосы, резко откинув его голову назад. Дыхание спутницы стало прерывистым, хриплым. — Нравится? — просипела она ему в губы. И в этот миг оглушительную музыку разрезал новый звук — пронзительный, многоголосый вой сирен. Синие и красные вспышки заплясали за закопченными окнами, заливая зал тревожным, мерцающим светом. Реакция была мгновенной. Веселье сменилось паникой. Громкая вечеринка превратилась в хаотичную давку. Пьяные гости, торговцы, девушки — все ринулись к запасным выходам, сметая друг друга. Ее хватка на его волосах ослабла, но лишь для того, чтобы пальцы вцепились в руку с прежней силой. Она рванула его за собой, не к основному выходу, где уже слышались крики полиции и звон разбитого стекла, а вглубь зала, к узкой, почти невидимой двери, замаскированной под стенную панель. Она толкнула ее плечом, и они вывалились в грязный, заваленный мусором задний дворик. Воздух, пахнущий озоном и гнилью, ударил в лицо. И тут же с неба обрушился ливень. Не мелкий осенний дождь, а настоящий тропический ливень, словно сам Готэм решил смыть с себя эту ночную грязь. Холодные струи хлестали по лицу, за секунду промочив одежду насквозь. — Бежим, бежим, бежим! — кричала она, не отпуская его руку, и ее смех, дикий и раскатистый, тонул в оглушительном грохоте ливня и отдаляющихся сирен. Оно не было похоже на смех облегчения. Это был смех торжества, как если бы весь этот хаос — рев полиции, паника, обрушившаяся с неба стена воды — был частью какого-то грандиозного плана, который теперь приводился в действие. Они понеслись по скользкой, блестящей мостовой, оставляя за собой бордель с его суматохой. Готэм в дожде был другим городом — не просто мрачным, а размытым, нереальным. Неоновые вывески плыли в потоках воды, превращаясь в ядовитые акварельные пятна. Отблески фонарей дробились в бесчисленных лужах, превращая асфальт в черное зеркало, в котором путались и терялись их бегущие тени. Она вела его через лабиринт темных переулков, ее фигура мелькала в водяной пелене, словно призрак, рожденный самой бурей. Незнакомка не просто бежала — она танцевала по мокрому асфальту, изящно перепрыгивая через перевернутые мусорные баки, скользя по железным крышкам люков. Ее промокшее болеро стало темным и тяжелым, но оно не сковывало ее движений. Но, Бэтс, Готэм не прощает твоей слабости. Он впитывает её, как асфальт впитывает дождь, чтобы потом явить миру новое чудовище, взращенное на этом ядовитом нектаре. Брюс Уэйн, промокший до костей, с горечью осознавал это, бежа по темным переулкам рука об руку с собственным провалом. И пока его ноги сами находили путь среди скользкой брусчатки, его разум, тот самый, что рассчитывал траектории бумерангов и стратегии обороны, был занят куда более горькими вычислениями. До чего же ты докатился, Уэйн? Она резко дернула его под низкую арку, в темный, пахнущий сыростью и мочой тупик. Воздух вырвался из его легких вместе с остатками здравого смысла. В гнетущей тесноте мир сузился до двух точек: до ее глаз, горящих в полумраке, и до давящей тяжести в его собственной груди. Она прижала его к стене всем телом, и сквозь мокрую ткань он чувствовал каждую черту ее фигуры — острие бедра, изгиб талии, напряженные мышцы живота. Ее грудь, тяжело вздымающаяся от бега и смеха, давила на его грудную клетку, и с каждым ее вдохом ему казалось, что воздуха совсем не осталось. А потом лицо незнакомки оказалось в полосе тусклого света, пробивавшегося с улицы. Дождь, неустанный и холодный, делал свою работу. Он смывал всё наносное, всю эту паутину лжи, сотканную гримом и тушью. Стекали черные ручьи, обнажая мертвенную бледность кожи под ней. Размытая помада превращала ее улыбку в кровавый, растянутый оскал, выходящий далеко за естественные контуры губ. Исчезла иллюзия скул, смытая водой, и проступили настоящие, более резкие и угловатые черты. Это ли не безумие, Брюс? Мысль пронзила его с ясностью, не оставляющей места сомнениям. Это уж точно не было вопросом. Это было констатацией факта, холодным и безжалостным, как лезвие. Безумие не являлось здесь в виде вопля или неистовства. Оно проявлялось в этом тихом, методичном разложении реальности. Оно было в этой улыбке — слишком широкой, слишком постоянной, чудовищной пародией на радость, выжженной на лице. Он смотрел, и его собственный разум, этот последний оплот порядка, кричал в немом ужасе. Они же визжали и перебирали своими тонкими крылышками. Высоко, пронзительно, сводяще с ума. Летучие мыши — их тысячи, роящихся над городом, и каждый визг будто вонзался в барабанные перепонки, проникал глубже, прямо в мозг. ————————- Первые лучи рассвета были безжалостны. Они не несли с собой утешения или обещания нового дня, а лишь выступали в роли безразличных свидетелей, выявляя неприглядные детали ночи, прошедшей под знаком дождя и виски. Свет жидкий, серо-стальной, он медленно выгрызал из полумрака контуры чуждой спальни, делая их четкими и неумолимо реальными. Брюс лежал на спине, и первое, что он ощутил, был холодный комок простыни в сжатом кулаке. Второе — тепло другого тела. Ритмичное, ровное дыхание доносилось справа. Он медленно, почти не дыша, повернул голову на подушке. Она спала. Полоса того же безжалостного света падала на нее сбоку, очерчивая профиль. Тот самый профиль, что являлся ему в ночных кошмарах и дымных грезах. Но сейчас на нем не было ни дождя, ни грима, ни искаженной улыбки. Только чистая, почти хрупкая линия щеки, ресниц, опущенных на кожу. Ее волосы были растрепаны по подушке, и в этом не было ни капли искусственности, лишь усталость и сон. Он наблюдал за движением ее ключицы под тонкой кожей, за легким вздрагиванием века. Он помнил, как она говорила что-то банальное про дождь всего несколько часов прежде, и как ее голос, низкий и немного уставший, казался тогда единственно верной мелодией в какофонии города. Он лежал неподвижно, боясь малейшим движением разрушить эту иллюзию нормальности, которая была страшнее любого безумия. Потому что безумие можно было отрицать, с ним можно было бороться.  Можно ли бороться с безумием, Брюсик? Он медленно выдохнул. Воздух, который он, казалось, держал в груди целую вечность, вышел со свистом, унося с собой остатки леденящего ужаса. Просто сон. Всего лишь сон. Этот вывод принес с собой почти физическое облегчение, слабость в коленях. Мозг, этот великий обманщик, снова сыграл с ним злую шутку, сплёл из обрывков памяти, алкоголя и усталости жуткую паутину. Он осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялся на локте и еще раз взглянул на спящую. Да, просто женщина. Никаких кровавых оскалов, только размытые тени усталости под глазами. Он откинул одеяло и встал. Босые ноги утонули в холодном ворсе ковра. Шаг за шагом, он двинулся к окну, большому панорамному окну, за которым простирался просыпающийся Готэм. Город был похож на гигантский, потухший механизм, который только-только начинал шевелиться, издавая первые глухие звуки жизни. Брюс уперся ладонями в холодное стекло. Лоб коснулся гладкой поверхности. Внизу, в каньонах улиц, зажигались редкие огни, ползли одинокие машины. Сирена, которая еще минуту назад резала слух, теперь казалась просто частью городского пейзажа, таким же привычным, как шум ветра. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя холодный воздух за окном. Именно в этот миг хрупкого затишья, когда он почти убедил себя в иллюзии нормальности, его взгляд, скользящий по улицам, наткнулся на тёмную фигуру. В глубине, в том самом квартале, где тени лежали особенно густо, а свет непотухших фонарей освещал угол здания, промелькнула фигура. Человек выскочил из тени под одинокий, тусклый фонарь, и на его лице, обращенном к голубому небу, застыла улыбка. Тихий, беззвучный вопль плоти, растянутый в неестественной, жутковатой гримасе. Она не сулила ничего доброго, эта улыбка. И хотя до него не долетал ни звука, Брюсу почудилось, будто сама реальность пропиталась тем смехом, что должен был сопровождать этот оскал внутренней, разъедающей вибрацией, похожей на жужжание разорванных проводов под напряжением. Диким смехом. Фигура, не сбавляя своего безумного темпа, рванулась в следующую подворотню, растворившись, как призрак. Брюс медленно отступил от окна. Холод стекла сменился внутренним ознобом, куда более пронзительным. За его спиной послышался шелест простыни, мягкий, сонный вздох. Звук был настолько обыденным, настолько далеким от только что пережитого видения, что Брюс вздрогнул, будто от выстрела. — Доброе утро, — прозвучал хриплый от сна голос. — Или уже нет? Он медленно обернулся. Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло по пояс. Ее волосы были сбиты на одну сторону, тушь слегка размазана под глазами, придавая взгляду легкую, небрежную томность. Она потянулась, как кошка, с тихим стоном, и ее поза была наполнена такой простой, уставшей грацией, что любая призрачная мысль о чем-то зловещем рассыпалась в прах. — Кажется, я проспала весь апокалипсис, — она лениво потерла глаза костяшками пальцев и нашла на тумбочке пачку сигарет. Ее движения были точными, привычными. — А ты тут стоишь, как привидение. Все в порядке? Он смотрел на нее, на эту обыкновенную женщину с уставшим лицом и сиплым голосом, и его разум цеплялся за эту обыденность, как за спасительный плот. Вот он, якорь реальности. Проститутка на утро после. Никаких тайн, никаких скрытых смыслов. — Да, — его собственный голос прозвучал чужим. — Все в порядке. Просто... смотрел на город. Она щелкнула зажигалкой, осветив на секунду свое лицо. Зажигалка щелкнула в третий раз, высекая одинокую искру, и в этот миг за спиной Брюса, за огромным окном, в котором только-только начинало разгораться осеннее солнце, возникло яростное и неестественное пламя. Ослепительная белая вспышка озарила блеклые утренние тени Готэма, отбросив на стену комнаты гигантские, корчащиеся силуэты. Стекло задрожало тонким, звенящим гулом. И лишь потом, словно опоздав, докатился глухой, утробный удар, от которого содрогнулся пол под ногами. Девушка вскрикнула, и сигарета выпала у нее из пальцев, оставив на простыне темный след. В двух кварталах от отеля, там, где должен был стоять старый семиэтажный офисный комплекс, зияла черная, дымящаяся рана. К небу, в еще голубое осенее небо, вздымался живой, клубящийся столб. Ядовитые оттенки сажи и оранжевые отсветы неугасшего пламени смешивались в нем, создавая зловещую картину. Обломки фасада свешивались с перекрученных арматур. Стекло с тысяч окон осыпалось вниз, как хрустальный дождь, сверкая от восходящего солнца. И из этого ада, из клубов дыма, выползало пятно хаоса. Оно пульсировало, расползалось по улицам. Это были люди. Десятки, сотни. Они бежали в панике, как и следовало бы ожидать. Их движения были дерганными, порывистыми, лишенными цели, но объединенными какой-то жуткой, синхронной энергией. Они шарахались от машин, взбирались на капоты, раскачивались на остановках общественного транспорта.  В резком, безжалостном свете утра их лица были видны с пугающей четкостью. Лица клерков, курьеров, домохозяек. На каждом — одна и та же маска. Растянутые до невозможного рты, обнажающие сцепленные зубы. Напряженные мышцы щек, придававшие чертам нечеловеческое, кукольное выражение. Глаза, широко раскрытые, но пустые, словно стеклянные. Эти улыбки не имели ничего общего со счастьем. Это были гримасы агонии, вывернутой наизнанку и представленной как шутка. Пародия на радость, выжженная на живых лицах. Они заполняли улицу, эту реку безумия, качались в такт своему собственному хохоту, хлопали друг друга по плечам в притворном веселье, а их глаза при этом оставались мертвыми и пустыми. Это было зрелище, от которого любой нормальный человек почувствовал бы леденящий душу ужас. Напуган ли ты, Брюс? Напуган ли ты, Брюс? Напуган ли ты, Брюс? Напуган ли ты, Брюс? Беги к своему костюму, мальчик. И прячься. Ты сущий Дьявол. Это единственный ответ. Все остальное — психология, социопатия, химия — просто слова, пыль, которую сам же он и поднимает, чтобы скрыть свою истинную сущность. Он — зло, которое существует, несмотря на все усилия. И это тело, конечно же, не его. Оно лишь временный сосуд, оболочка, которую сбросит, когда она надоест или когда она будет избита до неузнаваемости. Бэтс ломал его кости, слышал хруст, видел, как оно падает, но никогда не касался его. Я никогда не смогу препарировать твоё безумие... а время кончается. Для него. Тебя же эта участь не ждёт. Что ты подготовил для Бэтса на этот раз? Игру в несколько десятилетий. Он исследовал кучу улик, прошёл сотни дорог — канализации, ублюдочные бары, заминированные больницы, — но ни одна не вела в счастливую жизнь, которая наступит после смерти. Потому что этой жизни не существует. Так что покажи же. Что ты подготовил на этот раз? Он стоял над телом в ледяном свете подземной лаборатории. Белый свет ламп безжалостно выявлял каждую деталь. Это был молодой парень, двадцать лет, не больше. Курьер, судя по остаткам формы. Его лицо застыло в маске истерического веселья — рот растянут до неестественных пределов, губы потрескались, обнажая сцепленные зубы. Но глаза... глаза.... Стеклянные шары, в которых не осталось ничего человеческого. Его дыхание было ровным, слишком ровным — признак тотального контроля. Он вскрывал тело с хирургической точностью, движения выверены до миллиметра. Разрез. Мышечная ткань, упругая и бледная. Ребра, отведенные в сторону. Внутри — та же картина, что и снаружи: все анатомически правильно, все на своих местах. Сердце, легкие, печень. Никаких кровоизлияний, никаких некрозов, никаких следов известного токсина или патогена. Это было самое ужасное. Был ли он там? Был своими когтями загогулинами. Там, где быть его не должно было, под дугой левого ребра, прилегая к диафрагме, лежал маленький, идеально гладкий объект. Он был размером с крупную жемчужину и казался сделанным из матового полимера. Его пальцы в стерильных перчатках извлекли пилюлю. Она была теплой. Теплой от человеческого тела, в котором пролежала. Не было других возможных вариантов, как поместить ее в сканирующую камеру. Лучи пронзили матовую поверхность, выстраивая трехмерную модель на голографическом экране. |Удивление — это реакция на неожиданность. На нарушение законов предсказуемого мира.| А то, что творил Джокер, уже давно стало его устоявшейся, чудовищной нормой. Пилюля оказалась пуста, и в этом не было ничего удивительного. Не в его мире. Не в его мире, где безумие было единственной константой. Не в мире Брюса Уэйна, где за маской филантропа скрывалась вечно кровоточащая рана. И уж точно не в мире Бэтмена. И именно эта пустота — полая, немая, идеальная в своем отсутствии содержания — стала семенем, из которого проросла новая чума. Отдельные вспышки, которые списывали на массовую истерию или наркотики нового поколения. Консьерж на Пайк-стрит, который вдруг начал хохотать, раздавая почту, и не мог остановиться, пока у него не пошла пена изо рта. Группа подростков у фонтана, чей смех превратился в синхронный, птичий визг, и они, не переставая хохотать, принялись крушить скамейки окровавленными кулаками. Потом — десятки. Волна покатилась по городу, цепная реакция абсурда. Офисный клерк на совещании в «Уэйн Энтерпрайз» вдруг вскочил с места, размазывая по лицу гримасу восторга, и начал рвать документы, осыпая ими коллег, как конфетти. Его хохот был заразителен — в прямом, ужасающем смысле. Через минуту хохотали уже пятеро, через пять — весь этаж. Они обнимались, хлопали по спинам, истерически рыдая от мнимой радости, а в их глазах пульсировала одна и та же чужая, стеклянная веселость. Отчего вы хохочите? Что ВЫ увидели такого смешного? Может быть, открылась последняя шутка — что все страхи, надежды, любовь были лишь сложной химической реакцией, готовой в любой миг рассыпаться в прах под вспышкой чужого безумия? Может, они наконец-то поняли абсурдность борьбы, тщетность сопротивления, смехотворность самой идеи порядка в мире, где правда имеет тысячу лиц, а у лжи — лишь одна, но зато какая цепкая улыбка? Да, захлебнитесь же ВЫ! И Готэм захлебнулся. По улицам катилась какофония — не крики ужаса, а один сплошной, оглушительный, надрывный хохот. Он лился из окон, вырывался из подворотен, эхом отражался от стеклянных фасадов. Люди стояли в пробках, бились головами о рули, заливаясь этим пронзительным, безрадостным смехом. Они танцевали на крышах машин, раскачивались на фонарных столбах, их тела двигались с выверенной, жутковатой пластикой марионеток, а на лицах застыла одна и та же маска — растянутый до ушей оскал. Тьма спустилась на Готэм. Грохочущая, визжащая, всепоглощающая тьма. И где-то в эпицентре этого ужаса, один-одинёшенек Бэтс шёл против воли целого города, который решил, что смеяться легче, чем чувствовать его боль. А впрочем, разве это не старая, как мир, история? Вспомни одну сказку. Ту, что тебе, наверное, никто и не читал. Про девочку. Маленькую, глупую, в плаще алого цвета, цвета свежей крови, цвета той самой пилюли. И шла она через тёмный-тёмный лес к своей бабушке. Несла в корзинке пирожков — готэмские подачки, суррогат заботы. И был в том лесу Волк, но это не был Волк из твоих детских кошмаров, Бэтс. Не простой хищник с клыками и когтями. Этот Волк был старше, умнее тебя. Так уж вышло, девочка совсем наивная была да сплыла... Вот и твой Готэм, Брюс, помрёт. Весь в алом он. В алом неоне, в алом на губах, в алом цвете обещаний, что оказываются пустыми. И он сам, доверчиво, как та глупая девочка, несёт свою боль через лес, прямо в пасть к Волку. Жаль малыша Джейсона. Ему бы эту сказку. Может, тогда бы он понял, что не все, что носит алый цвет — есть спасение. Иногда это просто цвет соблазна. Цвет, в который окрашена приманка в мышеловке. Но он не услышит. Его уши полны другим звуком — оглушительным, пронзительным хохотом, доносящимся из бабушкиной избушки. И он уже бежит туда, на этот звук. Как и все вы. Беги и ты, Брюс, но помни: в каждой сказке есть не только Волк. Есть и другие звери в лесу. Говорят, есть Кошка, что не гуляет сама по себе. Та, что играет с мышкой не для того, чтобы съесть, а чтобы... ну, это уже другая история. И, возможно, твоя мышь уже в её лапах. Спросишь, зачем тебе Кошка, когда ты охотишься на Волка? А спросишь ли ты у мышки, зачем ей нужна та, что может впустить её в нору, куда Волк не пролезет? Да, между вами всегда всего было слишком много. Слишком много боли, недосказанности, подозрений, но и какой-то странной нежности, которая вырастала именно из этого хаоса. Если бы кто-то посторонний попытался описать их связь, ему не хватило бы слов. Потому что это не было любовью в обычном смысле. И не было войной. Это было чем-то промежуточно- зыбким. Отношения всегда существовали в этом промежутке — ни вместе, ни порознь. Они могли стоять бок о бок, но каждый оставался по свою сторону линии, проведённой давным-давно судьбой или, может быть, их собственным страхом. Всё, что между ними происходило, всегда имело оттенок неизбежности. Неизбежность измен, предательств, чувства долга. Неизбежность запереть её в клетке. Она же не прощала этого. Ненавидела даже не за поступки, а за то, что он вечно всё решал за двоих. Её свобода была её дыханием. Он же ненавидит эту свободу. Не её, не чужую — саму идею. Потому что свобода значит выбор, а выбор — это ответственность. А он уже давно живёт так, будто все решения были приняты за него. Судьбой, клятвой, смертью родителей, Готэмом — кем угодно, только не им. Улики, улики, он всегда оставлял улики. Не по неосторожности, не из-за досадных промахов, что ведут следователя по верной тропе. Нет, это были намеренные послания, тщательно выверенные пунктиры, начертанные на теле Готэма кровью и огнём. Они вели в самую сердцевину тьмы, в тот омут бессмыслицы, где он чувствовал себя как дома. И Бэтмен, вечный картограф этого адского ландшафта, шаг за шагом следовал за ним, ощущая, как с каждым его движением ткань реальности истончается, грозя разорваться. Пингвин, Чёрная Маска, все прочие обитатели этого зверинца… их мотивы были понятны, почти уютны в своей предсказуемости. Гильзы, отпечатки подошв, расшифрованные записи разговоров о поставках оружия или переделе территории. Их движущие силы — власть, деньги, страх — были просты и поддавались исчислению. Их можно было вписать в отчёт, положить в папку и закрыть крышку. Джокер же оставлял знаки иного порядка.  И вот он, новый знак. На подъездной дороге к Айс Кемикал, у старого ржавого забора с колючей проволокой, там, где асфальт сменялся потрескавшейся землей, пропитанной химикатами, лежала ладонью вверх рука. Ох, отрезать чью-либо руку для Джокера не было проблемой. Смотри, Брюс. Посмотри на это человеческое тело. Разве это не удивительная машина? Суставы, сухожилия, кости… Все это скреплено, как сложный механизм. И как просто это разобрать. Один точный разрез — и вот, деталь отделена.  Он не чувствовал отвращения. Вернее, отвращение было, но глубоко под слоями холодного наблюдения. Он думал о том, как легко плоть поддается лезвию. Как послушно расступается кожа, как хрустит, но поддается кость. Это ведь всего лишь биология. А ты смог бы? Взять и… разобрать на части этот бренный механизм, этот мешок с костями и кровью, ради достижения цели. Рацио подсказывает: это эффективно. Это создает мощный сигнал. Это… логично. Смог бы, Бэтс? Первый дар — это кольцо. Смешной кусок серебра. Тот самый, с гербом твоего города. Они так им гордятся, эти полицейские. Носит его Гордон, носили другие, символ братства, долга. Разве это не иронично? Ты строишь свои системы, свои законы, а в итоге они оказываются просто украшением мертвеца. Ты тоже мертвец. Ты мёртв. Тот мальчик, Брюс Уэйн, умер в переулке. Здесь всё пахло смертью и промышленной пылью. Брюс медленно поднял взгляд. Воздух был неподвижен, ни ветра, ни звуков. Только капли воды, падающие с труб, и далёкий плеск реки. Он задержал дыхание, ( в такие моменты даже звук собственного сердца казался лишним) , чтобы прислушаться к отдалённо звучащему кашлю. Хриплый, рваный, будто кто-то не может набрать воздуха. Из-за бетонных свай, из мутной воды, показалась фигура. Мокрая одежда липла к телу, лицо белое, как мел, с размазанной краской вокруг рта. Джокер поднялся медленно, будто возвращался не из воды — из небытия. Оголённая нервная система. Кожа на шее натянута, губы потрескались, под глазами — серые впадины. Но глаза… да, глаза были прежними. В них был не просто огонь — что-то более живое, чем жизнь. Бэтмен же совсем не желал этой жизни. Усталость. Она была тяжелее всей брони, острее любого лезвия. Устал от этой пляски, от этого цирка. О, как же ты устал от этого запаха — его запаха, смесь дыма, крови и дешевой помады. Устал от этого города, который он превратил в свою игровую площадку, от необходимости каждую ночь спускаться в эту клоаку и вытаскивать из грязи тех, кто снова в нее нырнет с первым же рассветом. Ты ненавидишь его и сейчас… сейчас ты мог бы все это прекратить. Ты поднимаешь револьвер. Тот самый. Он холодный и невероятно тяжелый. Тяжелее, чем должен быть. Будто в нем не шесть патронов, а вся тяжесть этого города, всего этого ада, который он создал. Мушка уже дрожит на его бледном, насмешливом лбу. Он не шелохнется. Он только улыбнётся шире, будто ждал этого всю свою жизнь. Что, впрочем, скорее всего, правда. Один миг. Одно движение пальца, такое простое, такое ничтожное, и все кончится. Тишину не нарушит ни его хриплый смех, ни его больные философии. Просто сделай это и ты наконец уснешь в покое. Звук был до смешного тихим. Не оглушительный выстрел, а мягкий, почти игрушечный щелчок. Из дула, смотрящего в его лоб, с легким шелестом выпрыгнул тот самый ярко-зеленый флажок. Он качнулся на пружинке, и на нем, криво и вызывающе, было написано одно слово: «БАХ!». Джокер не моргнул. Его глаза, две бездонные дыры во тьме, оставались прикованными к лицу Бэтмена. В них не было ни разочарования, ни торжества. Лишь плоское, абсолютное равнодушие. Он видел флажок, видел револьвер, видел человека, сжимавшего его и это не стоило ему даже насмешки. — У меня сегодня… особое устройство. Видишь, — он постучал себя по груди, — тут штуковина. Следит за моим давлением. Если подскочит — мои ребята получат сигнал. И тогда, ох… Пальцы, тонкие до прозрачности, барабанили по его груди, будто он играл на собственных рёбрах. — Каждый из моих милых клоунов — а их сегодня много, очень много, — он приподнял бровь, — носит на себе небольшой подарок. Маленький, аккуратный, взрывоопасный. Он приблизил лицо, почти касаясь Бэтмена чужим, ледяным дыханием. — Поэтому, родной, не пугай меня, ладно? Слышишь, Брюс? — голос внутри зашептал с притворным умилением. — Он говорит о своём «сердечке». Что у него в голове? Что там творится? Там ведь нет ни начала, ни конца. Только хохот, боль, случайные вспышки планов, которые складываются в сюжеты, логичные только для него одного. — Зачем всё это? Зачем? Ты правда не видишь? Он по уши влюблен в тебя, Брюс! Это же очевидно! Ты — его единственный зритель в зале, где играют пьесу длиною в жизнь. Ты — зеркало, в котором он видит своё единственное настоящее отражение. Без тебя он — просто сумасшедший в фиолетовом пиджаке. А с тобой — он сила природы!Он — Идея! И он знает, что ты никогда не ответишь ему взаимностью. И это сводит его с ума ещё сильнее. Эта недосягаемость твоих принципов — вот что разжигает его «сердечко» сильнее любого адреналина. Он влюблён в ту часть тебя, что никогда не сломается. И ненавидит её за это той же самой любовью. Джокер замер. Его брови поползли вверх, растягивая и без того широкую улыбку в маску чистого, неподдельного изумления. Он медленно, преувеличенно оглядел себя, потом Бэтмена, потом снова себя, будто проверяя, не провалился ли он в какую-то альтернативную реальность, где такие вопросы вообще уместны. — За… чем? — он произнес это слово так, будто впервые слышал его. Тихим, полным недоумения голосом. Потом громче, с нарастающим смешком: — За-чем? — Ох, Бэтси-Бэтси… — он покачал головой, смотря на него, как на отстающего ученика. — Ты всё не то спрашиваешь. Совсем не то. Ладно, признаюсь... мне не понравилась кандидатура этой девочки Гордон на посту комиссара. Совсем не понравилась. Он сделал паузу, причмокнув губами с преувеличенным огорчением. — Совсем не те манеры, понимаешь? Такая... несговорчивая. Устроила мне полный пансион в участке — эта железная виселица, цепочки... а о питании даже не подумала! — Он с наигранным ужасом потер запястье. — Дней пять пришлось сидеть на одной воде и... собственных мыслях. Голод, знаешь ли, очень прочищает сознание. И родилась у меня тогда одна идейка. Джокер вдруг оживился, его глаза загорелись. — Так что считай это... замечанием по поводу кадровой политики! — Он весело подмигнул. — И маленьким намёком, что в следующий раз нужно выбирать комиссара с... более развитым гостеприимством. А то ведь я ещё столько идей не реализовал! Он отступил на шаг, расплываясь в довольной улыбке, будто поделился какой-то милой светской сплетней, а не объяснил мотивы заражения целого Готэма. Ах, как забавно!  Ты действительно собираешься выслушивать все его жалобы на плохое обслуживание в Аркхеме? Он уже всё сказал. Всё, что мог. Пора двигаться. Спасать невинных. Делать то, что ты всегда делаешь. Думай, Брюс, думай! Помнишь те старые фильмы о зомби, что ты с Диком смотрел в кинотеатре поместья? Ты тогда смеялся над тем, как главный герой притворяется зараженным, чтобы пройти через толпу мертвецов. Великолепное кино! Так вот он, твой шанс! Притворись зараженным. Сыграй эту роль. Вспомни каждое движение, каждую потустороннюю ужимку с того экрана. Ты всегда был прекрасным актером, Брюс. Вся твоя жизнь — маска. Тебе ничего не стоит сделать это. Разве что его смеха в спину. — Куда это мы так торопимся? — Джокер будто пел это с тем странным дрожащим удовольствием, которое всегда выводило Брюса из равновесия. — О, дай угадаю. Полиция? Наши любимые ребятки. Они ведь обожают, когда ты приводишь меня к ним за ручку. Он шёл в метре позади. Побрёхивал себе под нос, расправлял мокрые рукава, будто пытался привести себя в порядок. Получалось ужасно. — Эй, не молчи, — продолжал он. Бэтмен ничего не отвечал. Он шёл к дороге. Воздух вибрировал от немого, всепроникающего смеха. Он исходил не из одного источника, а отовсюду сразу — из приоткрытых окон, из вентиляционных решеток, его, казалось, испускали стены домов, покрытые свежими, кричаще-яркими граффити ухмыляющихся рож. Фонари мигали, выбивая аритмичный мотив. Где-то далеко, разбившись о здание, горела машина, и отблески пламени плясали на асфальте. Заражённые стояли небольшими группами или поодиночке. Их лица были искажены неизменными, натянутыми улыбками, слишком широкими для человеческого рта. Глаза, пустые и блестящие, смотрели в никуда, но Бэтмен чувствовал их на своём затылке. И именно тогда, в этом море застывших улыбок и пустых глаз, его взгляд, выхватывающий малейшее отклонение от кошмарной нормы, нашел его. В узкой щели между грузным мусорным баком и стеной, почти невидимый в клубках теней, сидел мальчик. Лет семи, не больше. Он вжался в кирпичную кладку, его колени были подтянуты к подбородку, а ладони с такой силой зажимали уши, что костяшки пальцев побелели. Все его маленькое тело сжималось в комок, пытаясь стать невидимым, физически отгородиться от давящего на психику смеха, что висел в воздухе ядовитым туманом. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, были устремлены на Бэтмена.  Ах, какая трогательная картинка! Прямо сердце обливается кровью. Смотри-ка, Брюс, единственная живая душа в этом прогнившем Готэме. И он смотрит именно на тебя. Не на них, не на эти размалеванные чучела, а на тебя. В его глазах столько надежды, правда? Он еще верит, что большой и сильный человек в костюме летучей мыши всех спасет. Хочешь подойти? Обнять его? Шепнуть, что все будет хорошо? Сказать, что ты здесь, чтобы остановить это безумие? Ох, но ты же не можешь. Потому что Он смотрит. Потому что любое твое движение, любой проблеск человечности в этом твоем жалком представлении — и его «сердечко» взорвётся! Так что выбирай, Брюс. Одна жизнь против тысяч. Разве не этому тебя учили? Разве не в этом вся твоя философия? Так почему же твои пальцы так судорожно сжимаются? Почему ты чувствуешь каждый его тихий вздох, каждый мускул в его сжавшемся тельце? Может, потому что в глубине души ты понимаешь: иногда спасти одного — и есть величайшая победа. А проходя мимо, ты проигрываешь Ему куда больше, чем если бы схватился с ним в очередной дурацкой драке. Но что поделать... приходится играть роль. Роль бездушного монстра, идущего по костям. Какой ужасный выбор, не правда ли? Почти как в той сказке... только здесь нет счастливого конца. Ни для него. Ни для тебя. Особенно — для тебя. Запомни этот взгляд, Брюс. Он будет сниться тебе гораздо чаще , чем любая из улыбок Джокера. Подойди. Просто подойди. Нет. Ты не можешь. Если ты свернешь сейчас, ты подтвердишь его правоту. Твоя боль, твое сострадание — это рычаг. Он нажал на него. Не дай ему этого. Он один. Он напуган. Он смотрит на меня. Это всего лишь один мальчик. Как я был всего лишь одним мальчиком в переулке. Ему ведь больно и страшно. Этот страх. Он напуган. Он чертовски напуган. Мысль жгла изнутри. Рука сама потянулась к поясу, к одному из кармашков. Там лежали компактные беруши. Простые, шумоподавляющие. Не спасение, но хоть какая-то защита от этого давящего смеха. Хоть капля милосердия в этом аду. Едва заметное движение. Короткий бросок, рассчитанный так, чтобы серая капсула упала в тень у ног мальчика, ничем не выдав его. Но в тот же миг из общего хора улыбок и замерших поз выделилась одна. Быстрая, как змеиный бросок. Рука в фиолетовом рукаве метнулась вниз и подхватила беруши еще до того, как они коснулись асфальта. — Ой-ой-ой! — раздался притворно-возмущенный голос. Джокер выпрямился, поднося добычу к самым глазам, вертя крошечный предмет в пальцах. — Что это у нас тут? Неужели нарушение правил? Он медленно, с преувеличенным любопытством, перевел взгляд с берушей на мальчика, замершего за мусорным баком. Его улыбка не изменилась, но в глазах зажегся новый, острый интерес, будто он обнаружил самого редкого жука в своей коллекции. — А что это у нас тут притаилось? — его голос стал сладким, ядовитым. Взгляд Джокера замер, и в этом внезапном отсутствии движения было нечто более пугающее, чем любая его гримаса. Его глаза, два ядовито-зеленых колодца, утратили всякое подобие игры или насмешки. Они стали плоскими, абсолютно сфокусированными, как линзы, собирающие весь свет — и всю тьму — в одну точку: в широкие, полные слез глаза мальчика. В нем не было ни любопытства, ни злобы, ни даже привычного для него безумия. Собирался ли он убить его? Но вдруг Джокер резко отпрянул, словно его ударило током. Он моргнул несколько раз, быстро-быстро, и провел рукой по глазам, будто стирая с них невидимую пелену. — Ох! — воскликнул он с преувеличенной досадой. — Совсем меня зрение подводит! Старею, Бэтси, старею! Он потряс головой, делая вид, что приходит в себя, и его голос снова стал громким и пафосным, полным фальшивого веселья. — Думал, тут кто-то интересный притаился, а это всего лишь... — он бросил рассеянный взгляд на мальчика, который все так же был прижат к стене, — ...пылинка. Простая пылинка. Или пятно. Глаза уже не те, совсем не те! Он снова повернулся к Бэтмену, совершенно игнорируя ребенка, как если бы тот мгновенно перестал для него существовать. Вся та леденящая концентрация, что была в нем секунду назад, испарилась, уступив место шумному, показному безразличию. Но это безразличие было страшнее любой угрозы. Оно показывало, насколько ничтожна и мала была жизнь в его глазах — мимолетное впечатление, которое можно отбросить, как только оно наскучит. — Ладно, хватит отвлекаться! — весело провозгласил он, хлопая в ладоши. — Наше шествие продолжается! Вперед, мой сломленный друг! Не отставай, а то опять что-нибудь не то померещится! И он снова зашагал, насвистывая, оставив мальчика в его углу. Был ли это жест милосердия или самая изощренная жестокость? Этот вопрос повис в сознании Бэтмена тяжелее свинца. Джокер не способен на милосердие. Это понятие давно было стерто в его памяти.... Департамент полиции Готэма был уже не оплотом порядка, а осажденной крепостью. Массивные двери были заварены стальными листами, в окнах первого этажа вместо стекла зияли баррикады из мебели и песчаных мешков. Прожекторы, установленные на крышах бронетранспортеров, метались по площади перед зданием, выхватывая из тьмы то пустую машину с открытыми дверями, то одинокую, бредущую с застывшей улыбкой фигуру, которая, наткнувшись на свет, медленно разворачивалась и уходила обратно во мрак. Бэтмен, не меняя своей шаркающей, безумной походки, двинулся к боковому входу — служебной двери для доставки, которую он знал. За ним следовал Джокер, его смех теперь звучал приглушенно, будто он наслаждался видом цитадели, которую ему удалось осадить силой одного лишь вируса. Внутри царил организованный хаос. Воздух был густ от запаха пота, металла и сожжённого кофе. Дежурные офицеры с воспаленными глазами метались между импровизированными командными пунктами, их дикий смех срывался на крик, пытаясь перекрыть монотонный гул генераторов и далекий, вездесущий хохот, просачивающийся сквозь стены. Бэтмен прошел мимо, не задерживаясь, и поднялся по аварийной лестнице на второй этаж. Здесь было тише. Коридоры были пусты. Его цель была в бывшем кабинете для допросов, который Гордон превратил в нечто вроде штаба. Именно там он ее и увидел. Селина Кайл стояла у зарешеченного окна, вглядываясь в ночь. Он не видел ее… как долго? Недели? Месяцы? Время в Готэме имело свойство сжиматься и растягиваться в промежутках между кризисами, и последний их разговор — если это можно было назвать разговором — был полон невысказанного, того, что повисло в воздухе между ними, как и всегда. Он наблюдал за ней, и в его памяти всплывали обрывки: шепот в темноте, мимолетное прикосновение, звук ее голоса, когда она дразнила его, тепло ее тела в те редкие мгновения, когда они позволяли себе быть просто Брюсом и Селиной. Все это казалось теперь невероятно далеким, сценой из чужой жизни. Сейчас перед ним была не таинственная соблазнительница, а уставший, но несломленный боец. Ирония ситуации была горькой. После всего этого времени, всех невысказанных слов, они встретились здесь, в эпицентре кошмара. И единственным мостом между ними стал тихий, отчаянный язык жестов, который они когда-то придумали в другой жизни, словно предчувствуя день, когда слова станут непозволительной роскошью. Он видел борьбу в ее глазах. Вера и рассудок вели войну на развалинах ее доверия. Он должен был дать ей больше. Рискнуть. Медленно, сохраняя маску пустого взгляда, он поднял руку. Его пальцы сложились в знакомую, почти забытую форму. Указательный и средний палец его правой руки выпрямились, изображая два острых кончика, в то время как большой палец и остальные образовали основание. Затем он легонько, почти невесомо, постучал сложенными пальцами по своей груди, прямо над сердцем. [Я здоров, Селина. Это просто я.] Ее дыхание на мгновение замерло. Глаза, еще секунду назад бывшие ледяными щитами, дрогнули. В их глубине, сквозь усталость и напряжение, пробился луч чистого, беззащитного опознания. Осторожно, как бы боясь спугнуть хрупкий миг, ее левая рука с осколком лезвия разжалась. Она поднесла раскрытую ладонь к своему виску, а затем так же медленно, почти ласково, протянула ее в его сторону, пальцы слегка согнутыми, словно гладя невидимую поверхность между ними. Легкость жеста, протянутая ладонь — этого оказалось недостаточно. Годами копившееся напряжение, страх этой ночи, ядовитая радость от находки живого, настоящего человека в этом аду — все это слилось в единый, неудержимый порыв. Селина сделала шаг вперед. Не осторожный, а решительный. Ее рука, только что протянутая в жесте примирения, теперь вцепилась в его плащ, скомкав ткань. Она потянула его к себе с силой, не оставляющей места для сомнений. Его руки, до этого висевшие будто плети, поднялись и схватили ее за талию, прижимая к себе с такой мощью, что у нее вырвался сдавленный вздох. Он чувствовал вкус ее помады, смешанный с пылью и потом, и это был самый сладкий вкус, который он знал. Ах, какая прелесть! Ах, какая трогательная сцена! Прямо сердце плавится. Мышка нашел свою кошечку. В самой глубине ада вы устроили себе минутку тишины. Ну разве не прекрасно? Великий Бэтмен, рыцарь ночи, нашел ту, что всегда воровала у него не только драгоценности, но и куски души. И теперь вы держитесь друг за друга, как два испуганных ребенка в темной комнате, убеждая себя, что вместе вы сильнее. Ты молодец, Брюс, не спорю. Нашел в этом безумии единственную родную душу. Устроил себе передышку. Но ответь-ка мне на один вопрос... Надолго ли? Потому что за дверью уже слышен его смех. Потому что город все еще заражен. Потому что твоя кошечка хоть и прижалась к тебе сейчас, но завтра снова может исчезнуть в темноте — то ли потому, что такова ее природа, то ли потому, что он ее заберет. Это не хэппи-энд, дорогой мой. Это антракт. Перекур перед следующим актом этого великого циркового представления. И когда занавес вновь поднимется, тебе придется снова выбирать — держаться за нее или броситься в бой. Но пока что... да, наслаждайся моментом. Пусть мышка тешится, что смог укрыть кошку. Красиво же. Практически сказка. Она оторвалась первая, дыхание ее было прерывистым. Но в ее глазах уже не было прежней мягкости — лишь тревога. Дрожащая рука соскользнула с плаща и намертво сцепилась с его рукой в перчатке. Она уже не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к дальнему концу коридора. [— Со мной, ]— бросила она через плечо и потянула его за собой, прочь от окна, вглубь здания. Ее шаги были быстрыми и уверенными. Она вела его к служебной лестнице, ведущей в подвал. Там, внизу, было что-то. Что-то, что не могло ждать. Оно отзывалось спертым и тяжелым воздухом, вонью металла, сырым бетоном и сладковатым, лекарственным запахом. Гул генераторов, работающих на пределе, стоял сплошной, вибрирующей стеной, заглушая любые попытки тихого разговора. Пространство, обычно заставленное полками с архивными папками и конфискованным имуществом, было спешно расчищено. В центре подвала, в зловещем ореоле света аварийных фонарей, стояла стандартная полицейская клетка. Та самая, что обычно терялась в ряду себе подобных, предназначенная для пьяных дебоширов или задержанных на сутки. Теперь же она была центром всего этого кошмара. Ее стальные прутья, толщиной в несколько пальцев, были испещрены вмятинами. Это были следы от постоянного, ритмичного давления — будто кто-то с нечеловеческим упорством сжимал их снова и снова, пытаясь раздвинуть, как тростник.  Это был самый тяжелый удар. Хуже, чем любая уловка Джокера, любая физическая рана. Бэтмен замер, его взгляд, привыкший выдерживать любые кошмары, на мгновение помутнел от неподдельного ужаса. За толстыми стальными прутьями, в зловещем ореоле аварийного освещения, метались тени тех, кого он знал лучше всего. Тех, кого он считал семьей. Дик, Джейсон, Барбара... Все они были больны. Все твои детишки больны. Твои солдаты. Твои рыцари. Превратились в зверушек в клетке, которые грызут прутья и шепчут имя того, кого ты ненавидишь больше всего на свете. Дик... твой золотой мальчик. Смотри, как он бьется в истерике. Джейсон... тот, кого ты не смог уберечь дважды. Тебе не кажется, что в его ярости есть что-то... знакомое? Он всегда был самым податливым, не так ли? Ты хотел спасти город, Брюс? А в итоге привел заразу в самое сердце того немногого, что у тебя было. Сам привел, за ручку!  И самое смешное? Ты ничего не можешь сделать. Ничего. Ты можешь бить обычных зараженных по головам и запирать их в камеры. Но против них... против них твои кулаки бессильны. Как ты будешь их "спасать"? Будешь лупить по лицу Дика? Свяжешь Джейсона? Переломаешь ноги Барбаре? Это будет выглядеть просто восхитительно. Да ты мечтаешь об этом, Брюс! Ты упиваешься насилием. Ты построил на нем свою жизнь и лишь придумал оправдание.  НЕТ! Селина резко обернулась, но было поздно. Его рука, быстрая и точная метнулась к ее голове. Два коротких щипка — и из ее ушей выскочили маленькие, телесные беруши, те самые, что давали ей призрачную защиту от всепроникающего хаоса. Они отскочили от бетонного пола со звонким щелчком. На мгновение воцарилась тишина, и тут же ее сменила оглушительный петляющий, многослойный смех, доносящийся с улиц, вой зараженных, металлический скрежет — все это обрушилось на нее единым, физически давящим валом. Селина вздрогнула, ее глаза расширились от шока и внезапной, неподготовленной боли. Она инстинктивно зажала уши ладонями, но было поздно — яд уже проникал в ее сознание. Джокер поднял беруши, зажав их между большим и указательным пальцем, как диковинный трофей. — Смотри-ка, Бэтси! — воскликнул он с притворным восторгом. — Она, выходит, тоже в нашей игре?  Она была его последним якорем. Единственным, что хоть как-то напоминало ему, что где-то там, за пределами этого безумия, все еще существует что-то настоящее. Что-то, не тронутое твоим безумием. Ты мог отнять у него город, ты мог отнять у него семью... но пока она была рядом, хоть и напуганная, но здоровая — он держался. В глубине души он верил, что есть что-то, что можно спасти. А теперь? Он будет вынужден смотреть, как твой яд пожирает и ее. Как ее ум, ее воля, ее преданность — все, что он ценил в ней, — растворяется в том же хохочущем безумии. И на этот раз он не сможет свалить это на Пингвина, на Чёрную Маску или на несчастный случай. На этот раз виноват будешь только ты. Лично ты. И когда это случится... о, когда это случится, в его голове что-то щелкнет. Тот последний тумблер, что отделял Бэтмена от чего-то гораздо более темного и окончательного. И тогда твоя игра, дорогой мой шут, закончится. Потому что играть будет не с кем. Он готов убить тебя, дорогой мой шут. Глубокий вдох. Тихий, сдавленный звук, с которым лопнула последняя струна, державшая его в рамках. Руки в перчатках, эти орудия отмеренной, хирургической жестокости, впились в белую шею. Хруст хрящей под пальцами был похож на шелест сухих листьев. Бэтмен прижал его к холодной стене, своим телом пригвоздив его, как бабочку. Он чувствовал, как под его пальцами бьется та самая ядовитая жизнь, тот источник всего зла. Он видел, как синеют губы, как наливаются кровью белки глаз. И это зрелище было отвратительно и прекрасно. Так он себе это и представлял. Тысячи раз. В бессонные ночи, в промежутках между ударами по лицу очередного преступника, в тишине Бэтпещеры. Он всегда думал, что для этого потребуется нечто окончательное. Какая-то последняя, немыслимая черта. Убийство ребенка. Уничтожение целого района. Смерть кого-то невинного на его глазах, кого он абсолютно точно не сможет спасти. Он строил в голове эту стену — высокую, неприступную, сложенную из его принципов. И он верил, что только нечто монументальное, апокалиптическое, сможет эту стену разрушить. Но все оказалось до смешного, до ужаса просто. Не нужно было апокалипсиса. Нужна была просто капля. Одна-единственная капля его яда, упавшая не в воду городского резервуара, а в ту чашу терпения, что годы наполнялась в его душе. И этой каплей стала она. Ее агония. Не ее смерть, нет. А сам факт того, что он сделал ее частью их игры. Что ее разум, ее воля, ее непокорность — все, что он втайне обожал, — теперь растворяется в том же хохочущем безумии, что и все остальное. И стена рухнула. С тихим шелестом сухих листьев, похожим на хруст хрящей под его пальцами. Вот как все должно было закончиться. В грязном, пропахшем страхом подвале. У стены, к которой он пригвоздил его, наконец-то позволив себе то, чего хотел все эти годы. Нащупать под пальцами источник того смеха, что преследовал его всю жизнь, и перекрыть ему кислород. Навсегда. И самое ужасное было в том, что в этот миг он не чувствовал ни гнева, ни ярости. Только холодное, безразличное облегчение. Как будто он наконец-то выполнял давно написанную инструкцию. Та самая, последняя строка в его личном деле. Причина, по которой все это начиналось. Ликвидировать угрозу. Любой ценой. Его рука все еще была впилась в горло Джокера, не давая тому сделать полноценный вдох, лишь короткие, сиплые вздохи вырывались из пережатой трахеи. Бэтмен развернулся и пошел к лестнице, не ослабляя хватки. Истощённые тело, обмякшее, но все еще в сознании, заскользило по грязному бетонному полу. Каждая ступенька была отдельным унижением. Голова Джокера безжалостно ударялась о острые края бетонных ступеней. Стук. Стук. Стук. Монотонный, ритмичный аккомпанемент к их безмолвному шествию. Он не смотрел назад. Он просто тянул его наверх, к свету, к тому, что от него осталось. Джокер не сопротивлялся. Его тело было расслаблено, будто он наслаждался этой поездкой. Его глаза, затянутые пеленой удушья, были прикованы к лицу Бэтмена. И он улыбался. Криво, болезненно, но улыбался. Из разбитой о ступеньку губы тонкой струйкой текла кровь, оставляя за ними прерывистый алый пунктир. Это было жуткое зрелище. Шествие палача и его добровольной жертвы. Бэтмен, могучий и неумолимый, волочивший за собой источник всего зла, как принесенное в жертву животное. И Джокер, отдающийся на волю судьбы, почти ласково проводя пальцами по рукаву Бэтмена, словно пытаясь запечатлеть текстуру ткани в последние мгновения жизни. Они поднимались из подземного ада, и с каждым шагом Бэтмен чувствовал, как тяжесть в его руке становится не бременем, а долгожданной расплатой. Он вел его наверх. Туда, где все это началось. Туда, где все это должно было закончиться. Так он думал, когда на глаза попалась зелёная маленькая коробочка. Глянцевая, кричаще-нарядная, она казалась инородным телом в этой мрачной реальности. Джокер, чье лицо начинало отливать синевой, заметил его взгляд. Его глаза, почти выкатывающиеся от недостатка воздуха, вдруг вспыхнули навязчивым, истеричным огоньком. Он попытался что-то сказать, но из его пережатого горла вырвался лишь клокочущий, едва слышный шопот. — От... крой... — просипел он. Его дрожащий палец дернулся в сторону коробки. — От... крой... ее... Бэт... Это была насмешка. Конечно, насмешка. Последняя, предсмертная шутка. Загадка в тот момент, когда он был так близок к тому, чтобы навсегда заткнуть пасть тому, кто их задавал. Внутри могло быть что угодно. Фото его мертвых родителей. Очередной вирус. Смешная хлопушка. Билет в цирк. И самое ужасное — Бэтмен почувствовал, как его пальцы, сжимающие глотку, на мгновение ослабли. Из-за проклятого, неистребимого любопытства. Из-за потребности понять. Понять последний, самый главный знак. Разгадать загадку. Выпотрошить её внутренности. Потому что Джокер никогда не делал ничего просто так. И эта коробочка, эта дурацкая, зеленая коробочка, была частью его плана. Ведь так ли? Не зря же мы сражаемся десять лет. Да. Именно так. Десять лет ты изучал каждый его жест, каждый поворот его больной логики. Ты научился читать его, как никто другой. И он — читать тебя. Он знает, что твой величайший дар и твоя самая страшная слабость — это твой разум. Твой аналитический, дотошный ум, который не может оставить загадку неразгаданной. Который должен докопаться до сути, даже если знает, что в конце его ждет. И он знал. Знал, что ты не устоишь. Что твои пальцы ослабят хватку. Что твой взгляд на долю секунды скользнет с его синеющего лица на этот дурацкий зеленый огонек. Ты не можешь просто убить его. Ты должен сначала понять. Понять его. Понять эту болезнь. Понять, как после десяти лет войны он все еще может дергать за ниточки твоей души одной лишь безделушкой. Ты открываешь коробку. Внутри устройство, воспроизводящее фальшивый смех, но оно не работает. Нет, ты ошибся. Воспроизводимая частота слишком высокая... И в этот миг в разбитое окно лестничной клетки, привлеченная этим звуком, влетает летучая мышь. Маленькая, чёрная вечерница. Она кружит под потолком, дезориентированная, явно следуя за сигналом. Время останавливается. Ты смотришь на мышь. На устройство. На Джокера, который, хрипя, смотрит на тебя с безумным торжеством. Он не планировал твою смерть. Не планировал новый виток насилия. Неужели это спасение? В этом жестоком диком лесу жил-был на свете один волк. Не простой волк — старый, хитрый, с шерстью цвета фиолетового заката и глазами, полными зеленого огня. И была у этого волка одна странная охота: он не ел плоть. Он пожирал разумы. Он превращал целые города в свое подобие — заставлял плясать марионеток в адском карнавале. И была у него одна-единственная Мышка, которую он травил всю свою долгую жизнь. Мышка была серьезная, в черном плаще, и думала, что сражается с волком силой. Но волк только смеялся, потому что сила его не брала. И вот, загнав Мышку в самый темный угол своего леса, волк, умирая от ее зубов, сунул ей в лапки последноий подарок.  «Разгадай», — хрипел он. И Мышка, чей ум был острее любого клыка, послушала. Она услышала в том писке то, что не могли услышать другие звери, заколдованные волком. Услышала ключ. И когда она побежала по лесу, неся этот писк, чары стали спадать. Птенцы в клетках умолкали и начинали видеть мир снова. Испуганная Кошечка, прижавшая уши, перестала дрожать. Весь лес просыпался от кошмара. Беги же и ты, дорогой мой Брюс! Неси этот пищащий щит по улицам! Вылечи свой город!  ————————————————————————————— Сигнал смолк. И в наступившей тишине город начал медленно просыпаться. Это было не резкое пробуждение, а тяжелое, мучительное возвращение к реальности, словно выход из глубокого наркоза. Люди замирали на месте, их тела, зажатые до этого в неестественных, почти скульптурных позах, вдруг обмякали. Кто-то падал на колени, кто-то прислонялся к стене, чтобы не упасть. Они медленно моргали, ощупывали свои лица руками, как бы проверяя, на месте ли они; оглядывались по сторонам и видели последствия. Развороченные витрины, исписанные бредовыми граффити стены, брошенные машины. И друг друга — таких же потерянных, в помятой, грязной одежде, с одинаковыми пустыми лицами. Никто не кричал от счастья. Не обнимался. Процесс был куда более приземленным и горьким. Женщина, сидевшая на корточках, вдруг заметила, что держит в руке чей-то ботинок. Она с отвращением бросила его и стала отряхивать ладони. Мужчина, стоявший посуд проезжей части, пошатнулся и неуверенно побрел к тротуару, машинально поправляя галстук, который висел на нем тряпкой. Они начинали шевелиться, двигаться — сначала медленно, потом увереннее. Матери, забыв про свой собственный ужас, прижимали к себе детей, которые начинали тихо, по-настоящему, плакать от пережитого кошмара. Многие молодые люди пытались привести в порядок свой внешний вид, бессознательно стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства. С улиц доносился не радостный гул, а приглушенный ропот растерянности, прерываемый всхлипываниями и усталыми вздохами. Готэм не ликовал. Он приходил в себя. Собирал по кусочкам свою память и свою идентичность. И самый главный звук, что царил теперь в городе, был не смех и не сирены, а тяжелое, общее для всех молчание, в котором каждый заново учился быть просто здоровым человеком. Брюс лежал на сырой кровати. Бронекостюм, покрытый засохшей грязью и высохшими каплями чужой крови, тяжело давил на плечи и грудь. Он снял только перчатки и маску. Руки лежали вдоль тела ладонями вверх, пальцы неподвижные, но внутри них все еще гудело напряжение. Лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени, кожа натянута на скулах. Он лежал на спине, не двигаясь, глядя в потолок. Не вглядывался в узоры лепнины, а просто смотрел в одну точку, позволяя образам ночи проплывать перед внутренним взором. Тело было тяжелым, как будто его пригвоздили к кровати невидимым грузом. Но в этой тяжести была странная пустота — ярость выгорела, оставив после себя только тонкий серый пепел усталости. Он чувствовал, как остывает. Температура тела медленно возвращалась к норме, адреналин рассеивался, оставляя после себя лишь глухую, ноющую боль в мышцах и костях. Он даже не был уверен, что сможет пошевелиться, если попытается. И ему не хотелось. Единственное, что он мог делать — это лежать. И дышать. И чувствовать, как сырость комнаты медленно просачивается сквозь броню, достигая кожи. Это было все, на что он был способен. Просто лежать. Думать. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Он думал о Нём. Джокер был силой природы, явлением, которое не поддавалось никаким привычным классификациям. Не психопат, не социопат. Нечто иное. Подобный контролируемому потоку хаоса. В этом и была его суть. Его безумие не было беспорядком. Оно было системой, выверенной и отлаженной, просто работавшей по законам, непонятным никому, кроме него самого. И в скольких же стычках за все эти годы... он мог с легкостью победить? Десять? Двадцать? Сотня? Джокер не просто уклонялся от финального поражения. Он раз за разом подставлялся под него, отскакивал, чтобы продолжить танец. Победа над Бэтменом не была его целью. Его целью был сам Бэтмен.  Сейчас, наверное, Джокер уже в руках полиции. Избитый, с разорванной глоткой, но живой. Всегда живой. На этот раз Бэтмен позаботился о новом месте. Подземная тюрьма, спроектированная с учетом всего, чему он научился.  Что их связывало? Не ненависть. Ненависть слишком проста, слишком человечна. Это было что-то более фундаментальное. Притяжение противоположностей? Нет. Они не были противоположностями. Они были... необходимыми частями одного уравнения. Джокер был темным зеркалом, в которое Бэтмен вынужден был смотреть, чтобы видеть границы своей собственной тьмы. Чтобы помнить, почему он не может сойти с этой тропы. Они были двумя сторонами одной монеты, отчеканенной в аду Готэма. Уничтожить одну — значило сделать другую бессмысленной. Он лежал, и тяжесть брони все больше напоминала ему о бремени. Он спас город. Снова. Он разгадал его загадку. И в этом заключалась величайшая насмешка: его вечный противник снова и снова делал его умнее, хитрее, лучше. Плата за это знание была непомерной. Но иного пути не было. И завтра, он знал, все начнется снова, но не сегодня. Сегодня можно было просто лежать и слушать, как за стенами особняка город, медленно и мучительно, учится дышать заново. ————————————————————————————- Лучи утреннего солнца, теплые и тяжелые, пробивались сквозь щель в шторах и падали ему на лицо, покрытое бархатным одеялом. Они лежали на его веках алыми пятнами, заставляя мир за закрытыми глазами окрашиваться в алый цвет. Где-то далеко, на границе слуха, щебетали птицы — обыденный, почти неприличный звук после вчерашней ночи. Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, вслушиваясь в тишину. Воздух в спальне был свежим, пылинки лениво кружили в солнечных лучах, и эта картина была настолько мирной, что казалась издевкой. Тёплое дуновение коснулось его щеки, смешавшись с солнечным светом. Потом — легкое, почти невесомое прикосновение губ. Они едва касались его кожи, двигаясь от виска к углу рта с медленной, почти ритуальной нежностью. После прикоснулись к его яремной впадине, и Брюс знал, как под кожей пульсирует кровь, такая уязвимая в этом месте. Движения было неприлично медленным, растягивающим время, заставляющим осознать каждый микрон кожи, по которому они проползали и он мог чувствовать биение собственного сердца в сонной артерии — ровный, мощный ритм, который, казалось, притягивал эти губы, как магнит. Он не шелохнулся. Его разум кричал, требуя действия, но тело оставалось неподвижным, подчиняясь какой-то темной, мазохистской любопытности, хотя одна мысль всё таки пронеслась обманчивым лучом: Селина или та девушка из борделя? Какая незнакомка так нежно касалась его тела, бралась за застежки его брони. Руки её скользили по укрепленным пластинам нагрудника, нашли почти невидимые защелки у его плеч. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Затем ещё один. Броня, та самая, что выдерживала выстрелы и взрывы, молча, покорно расходилась под этими прикосновениями. Пальцы скользнули под кевларовый слой, коснулись влажной от пота кожи. Он чувствовал, как тяжелые пластины отделяются от его тела, одна за другой, обнажая его ниже. Он чувствовал, как уходит защита с его груди, торса, оставляя кожу холодной и беззащитной. И тогда он почувствовал, как давление сместилось. Вес на кровати переместился ниже. Пальцы, холодные и безжалостно ловкие, скользнули по его бедрам, к наружным пластинам на его ногах. Та же методичная, неумолимая работа. Щелчок. Еще один. Он чувствовал, как крепления на бедрах ослабевают, как тяжесть кевлара и титана отступает, обнажая мышцы, дрожащие от напряжения и странного, унизительного ожидания. Ее вес — он думал о ней как просто о «ней», лишь чтобы как-то обозначить невыразимое — теперь полностью приходился на край кровати у его ног. Он мог ощутить легкое движение ее плеч, ритмичную работу ее рук, разбирающих его, словно сложный механизм. Ладонь — худая, с тонкими, но сильными пальцами — легла на его голень. И с той же леденящей, методичной нежностью рука поползла вверх. Она скользила по икре, обходя мышцы, будто зная каждое волокно. Движение было медленным, неумолимым, как поднимающийся прилив. Он чувствовал, как холод просачивается сквозь кожу, достигая кости. Каждый нерв на этом пути взрывался тихим сигналом тревоги, который тонул в оцепенении, сковавшем его волю. Рука миновала колено, ее пальцы на мгновение обвили его бедро, ощущая напряжение четырехглавой мышцы. И продолжила путь. Вверх, по внешней стороне бедра, к самой его сокровенной, уязвимой части. Туда, где броня всегда была самой толстой, а защита — самой тщательной. Он почувствовал, как тонкие, холодные пальцы скользнули ниже талии, к последним креплениям брони на его бедрах. Он почувствовал, как последний сегмент брони на его поясе дрогнул. С тихим шипящим звуком расходящихся герметичных уплотнений, последний кусок кевлара и полимерного композита отделился от его тела. Брюс ощутил, как тяжелая пластина скользнула с его бедра и беззвучно упала на ковер. Воздух комнаты, прохладный и неподвижный, коснулся его кожи, но губы медленно, почти лениво, они начали оставлять крошечные, леденящие поцелуи вдоль гребня подвздошной кости и согревать. По коже пробежали мурашки. Его член предавал его, реагируя на этот кошмарный контакт.  И в этот миг, пока его разум пылал молчаливым стыдом, он почувствовал, как холодная, худая рука скользнула по его внутренней поверхности бедра. Движение было властным, не оставляющим пространства для протеста. Пальцы с длинными ногтями легли на основание его члена, не сжимая, а просто утверждая свое присутствие, свое право касаться. Холод рук и жар его плоти смешались воедино, и контраст был настолько шокирующим, что он чуть не застонал. Одновременно с этим тень над ним сгустилась. Дыхание, доносившееся от его таза, переместилось к его лицу. Губы, только что целовавшие его кости, теперь парили в сантиметре от его собственных. Он чувствовал их текстуру, ощущал слабый запах сигаретного дыма, смешанный с привкусом коньяка. Этот бытовой, почти уличный запах врезался в сознание острее любого дорогого парфюма. Он был до ужаса знакомым, вырывающимся из самых грязных переулков Готэма, из вентиляции дешевых баров, из-под задержанного в участке. И он абсолютно не сочетался с той сюрреалистичной пыткой, что сейчас происходила. Губы не спешили. Они просто вибрировали от сдержанного смешка, ощутимого в воздухе. Тонкие струйки дыма, невидимые, но ощутимые обонянием, обволакивали его лицо, проникая в ноздри вместе с этим дыханием. Курит что ли? Мысль рассыпалась, не успев сформироваться, разорванная новым, куда более мощным импульсом. Пальцы крепче обхватили его член, и начали медленно, неумолимо двигаться вверх-вниз. Холод ладони обжигал горячую, предавшую его плоть. Каждый мускул в его теле напрягся в яростном, безмолвном протесте, но тело, запутавшееся в противоречивых сигналах страха, стыда и примитивного физиологического отклика, оставалось парализованным. Он замер, его собственное дыхание застряло в горле, пока эти ледяные пальцы методично, без всякой страсти, оскверняли его. А губы все так же парили в сантиметре от его, беззвучно вибрируя от того смеха, который он не слышал, но чувствовал каждой клеткой своей оголенной кожи.  Его губы дрогнули, пытаясь сформировать вопрос, который был единственным необходимым в этой ситуации. «Кто...ты» — успел прошептать он, и это было похоже на стон. Но ответом стали ее губы. Они накрыли его собственные, безжалостные и властные, запечатывая вопрос, который так и не был задан.  Он почувствовал, как ее длинный язык, горячий и настойчивый, легко преодолел барьер его зубов, вторгаясь, оскверняя. И в тот же миг холодные пальцы, сжимавшие его член, изменили движение. Тонкий палец скользнул вверх и с безжалостной точностью надавил на головку. Боль, острая и унизительная, смешалась с шоком от вторжения в его рот. Его тело вздрогнуло, короткий, подавленный звук застрял в горле, похороненный под ее губами. Он не мог дышать. Воздух превратился в тугую, недосягаемую нить где-то высоко над ним, а его легкие горели огнем, который не мог найти выхода.  Его собственное тело предавало его окончательно. В то время как разум метался в панике, а легкие судорожно сжимались в поисках глотка воздуха, низ живота сжался горячим, постыдным спазмом. Инстинкт, древний и слепой, заставил его руки дернуться, чтобы оттолкнуть, схватить, защититься. Но движение было резким, коротким и закончилось глухим, металлическим лязгом. Его кисти, сжатые в бессильные кулаки, беспомощно дернулись, но не сдвинулись с места. Он рванулся, напрягая каждую мышцу спины и плеч, но лишь глубже врезал холодный металл в кожу. Наручники. Он был прикован к собственной кровати. От этого осознания, он закинул голову на подушку, и из его горла вырвался не крик, а тихий, сдавленный стон полного поражения. — Ты сумасшедшая,— стон еще не успел затихнуть в воздухе спальни, а его слова повисли слабым, беспомощным обвинением. Ответом стал звук. Тихий, едва рожденный, похожий на шелест сухих листьев. Смешок. Он прозвучал так близко, что Брюс почувствовал его вибрацию на своей коже, прежде чем услышал ушами. Его дыхание, ранее прерывистое от шока, стало глубоким и частым. Он пытался сжать челюсти, подавить звук, но он вырвался — тихий, сдавленный стон, полный отчаяния и потребности. —Прекрати, — просипел он, его голос был хриплым и чужим. Но рука не прекращала своего движения. Напротив, ее ритм стал чуть быстрее, чуть точнее. Волна накатила с новой силой, заставляя его спину выгнуться, насколько позволяли наручники. Разум помутнел, захлестнутый животным инстинктом. — Пожалуйста... — это уже была мольба, низкая, унизительная, вырванная у него пыткой. — Дай... дай мне кончить. Слова повисли в воздухе, отвратительные и спасительные. Он умолял, но тогда она остановилась. Резко. Абсолютно. На пике напряжения, когда каждая клетка его тела кричала о желании, движение прекратилось. Холодные пальцы все еще сжимали его, но теперь они были неподвижны, как стальные тиски. Это была самая изощренная пытка. Физиологическая агония. Глубокая дрожь пробежала по его телу, сковывая мышцы, вышибая из груди воздух короткими, прерывистыми всхлипами. Разум, державшийся все это время, наконец рассыпался в прах. Остался лишь животный инстинкт и утробная потребность в одобрении. — Пожалуйста… — его голос был мокрым от слез и слюны, тонким, как стеклышко. — Я не могу… больше не могу… Он уткнулся лицом в одеяло, его тело выгнулось в немом крике. Холод металла наручников впивался в запястья. — Я буду хорошим… — зашептал он. — Я обещаю… Обещаю! Просто… пожалуйста… позволь…мне кончить. Одеяло впитывало его рыдания, глуша звук, но не могло поглотить дрожь, выворачивающую все тело. Каждое мышечное волокно было натянуто до предела, поймано в ловушку между болью и нарастающим, невыносимым напряжением. Белый огонь струился по жилам, сжимаясь в узле у основания живота. Еще секунда, еще одно движение — и этот мучительный пик будет достигнут. Он почти чувствовал освобождение. И в этот миг, на самой грани, сквозь свист собственного дыхания и стук крови в висках, он услышал. Тихий, бархатный звук. Короткий, как щелчок затвора в темноте. Смех. Он застыл. Воздух в легких превратился в лед. Тело, готовое взорваться, окаменело в неестественной, выгнутой дуге. Холод металла на запястьях, до этого почти неощутимый на фоне иного огня, вдруг впился в кожу с новой, пронзительной силой. Напряжение, которое было его всем, разом испарилось, оставив после себя лишь леденящую пустоту, всепоглощающий стыд и отчетливый, ни с чем не сравнимый вкус собственного унижения. Он медленно, как раненый зверь, разжал пальцы. Откинулся на спину, глядя сквозь одеяло, небрежно наброшеное на веки. Дыхание вырывалось прерывисто и жгуче. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох был сдавленным стоном, который он не позволил себе издать. Тело, еще секунду назад бывшее единым напряженным сосудом, теперь лежало разбитым и пустым. Мурашки бежали по коже, но внутри была лишь ледяная тяжесть. — Ой, прости, дорогой, вышел из роли, — произнес Джокер, и Брюс услышал едва уловимый хруст, будто тот потягивался. — Голосовые связки сводит. Послышался короткий вздох, затем — мягкий щелчок зажигалки и долгая затяжка. — Так на чём мы там остановились? Ах да. — Голос стал нарочито задумчивым, повествовательным. — Твоя… проститутка курит. Сигарета тлеет, пепел вот-вот упадёт на твой персидский ковёр. Ей плевать. — Джокер сделал ещё одну затяжку, и Брюсу почудился запах дыма в собственной спальне.  Джокер замолчал на самой высокой ноте. И в этой внезапной тишине, в пространстве между словами, Брюс с ужасом почувствовал, как ледяная пустота внутри снова начинает наполняться теплом. Проклятым, нежеланным, но неудержимым. — …И трахает, — закончил Джокер шёпотом, в котором смешались презрение и восторг. — Продолжаем, дорогой Брюси? Игра только начинается... ИГРА ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ