Спаси меня

Комната была запечатана, как гроб. Воздух в ней стоял тяжелый и спертый, пахнущий пылью на остывающих лампочках и несвежими снами. Единственным источником света был тусклый синий экран монитора, отбрасывающий призрачные тени на стены. В этих тенях и сидел Сынмин, пригвожденный к своему стулу невидимыми гвоздями собственного отчаяния. Его мир сжался до размеров пластикового флакона в его руке. Белый, безликий, холодный. Его пальцы, бледные и тонкие, сжимали его с такой силой, что суставы побелели. Внутри что-то щелкало, сухо и зловеще, словно отсчитывая последние секунды чего-то важного.

«Спаси меня».

Мысль пронеслась в голове не словом, а ощущением — коротким, обжигающим спазмом где-то в районе солнечного сплетения. Но она тут же утонула в вате апатии. Спасать было некому. Неоткуда ждать помощи.

«Ты не можешь так поступать со мной».

Это была мольба, обращенная в никуда. К судьбе? К Богу? К тому, кто когда-то обещал быть рядом? Теперь это был просто эхо в пустоте его черепа. Предательство, острое, как осколок стекла, все еще торчало в сердце, и каждое биение отзывалось тупой, невыносимой болью. Болью, от которой не было спасения. Кроме одного. Его рука, будто чужая, механическая и послушная лишь одному древнему инстинкту — инстинкту самоуничтожения, — снова опрокинула флакон. На ладонь высыпалась горсть маленьких, разноцветных капсул. Они выглядели как конфетти на похоронах. Горсть. Еще одна. И еще больше. Он даже не считал. Счет был символом порядка, а в его мире царил хаос. Процесс поглощения, акт ухода, был важен, а не цифры. Он больше не сможет. Чувствовать эту пустоту. Притворяться, что улыбка на его лице что-то значит. Смотреть в глаза людям и видеть в них лишь свое собственное отражение — искаженное и недостойное любви. Он больше не сможет быть обузой. Шум в его голове, оглушительный гул тревоги и самоненависти, наконец, должен был стихнуть. Рядом стоял стакан с водой. Вода была мутной, на дне плавала пылинка. Сынмин схватил его, и его пальцы оставили влажные отпечатки на прохладном стекле. Он закинул голову, его горло напряглось, и он заглотал первую порцию. Пять таблеток. Шершавые капсулы застряли в горле, царапая слизистую, словно напоминая о грубой материальности этого мира, который он так стремился покинуть. Он сделал еще один глоток. Еще пять. Горьковатый привкус растворимой оболочки смешался со вкусом слез, которые он уже не мог сдерживать. Они пришли внезапно. Не рыдания, а тихие, беззвучные предатели. Горячие, тяжелые капли выкатились из его глаз и медленно, неспешно покатились по щекам, оставляя на коже соленые дорожки. Они падали на стол, на его колени, растворяясь в ткани джинс. Он не всхлипывал. Он просто плакал, глядя в синюю муть монитора, сквозь которую жизнь казалась такой унылой, такой выцветшей и серой. Ни вспышек радости, ни пятен гнева — лишь один сплошной, затянутый тучами, бесконечный ноябрьский день. Никто не должен был увидеть его в таком состоянии. Это было последнее, что у него осталось — его унижение, его крах. Он умрет таким, каким был всегда внутри — сломанным, испуганным мальчиком, но мир запомнит его маской, которую он так тщательно вытачивал годами. И в этот самый момент, когда барьер между бытием и небытием истончился до прозрачности, раздался звук.

Стук в дверь.

Тупой, настойчивый, вопиюще реальный. Он врезался в гробовую тишину комнаты, как молоток. Сынмин резко поднял голову. Непрошеный, резкий вздох заставил его подавиться. Вода, которую он только что глотнул, попала не в то горло, вызвав спазм. Он закашлялся, слезы выступили на глазах уже от физического неудобства, смешиваясь с слезами отчаяния. Его тело содрогалось, легкие горели. И тут же, сквозь кашель и удушье, накатила волна чистейшей, животной ярости. Белой горячки. Она сожгла всю апатию дотла. — Кто вообще, блять, мог прийти? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос был хриплым от воды и слез. — Почему, нахуй, в такой момент!? Каждое слово было отравленной стрелой. Это была насмешка. Жестокий розыгрыш вселенной, которая решила пнуть его, когда он уже лежал на дне. Он с силой оттолкнулся от стола, заставив стул с противным скрипом отъехать назад. На ногах он пошатнулся; мир поплыл перед глазами. Но ярость была тем топливом, которого ему так не хватало все эти месяцы. Он сделал шаг. Затем другой. Его босые ноги шлепали по холодному полу, а сердце колотилось где-то в горле, смешавшись с горьким привкусом таблеток. Он шел к двери, не как человек, идущий открыть, а как зверь, идущий на разрыв. За этой дверью был кто-то, кто посмел ворваться в самый интимный, самый страшный момент его жизни. За этой дверью был тот, кто хотел отнять у него его тихий, спокойный конец. И Сынмин ненавидел его всей оставшейся в нем горстью разноцветных капсул. Дверь отворилась с резким, почти яростным скрипом, который прорезал напряженную тишину прихожей. Сынмин не посмотрел в глазок. Какая разница, кто там? Солдат апокалипсиса, сосед-алкаш или почтальон — все они были одинаково нежеланными нарушителями его личного конца света. Его рука еще владела остаточным трепетом, а в горле стоял ком из слез, таблеток и ярости. — Чё? Этот звук вырвался у него не вопросом, а выдохом, полным немого истощения и агрессии. Он был готов обрушить на посетителя весь свой накопленный гнев, все свое отчаяние, облеченное в грубые, рубящие фразы. Но слова застряли у него в глотке. Воздух вырвался из легких неслышным шепотом. Он застыл, превратившись в соляной столп собственного изумления. За дверью, залитый тусклым светом коридорной лампы, стоял Хенджун. Не призрак из его мыслей, не мираж, порожденный отравленным сознанием, а самый что ни на есть реальный, плотский Хенджун. И его реальность была настолько чужеродной, настолько несовместимой с тем адом, что творился в квартире, что Сынмина на секунду ослепило. На нем было длинное, темно-серое пальто, от которого струились тонкие нити дождя, поблескивая в свете. Каждая капля на ткани казалась бусиной дорогого ожерелья. Его волосы, обычно спадающие на лоб небрежными прядями, были убраны в аккуратную, почти безупречную прическу, открывая высокий лоб и четкие линии бровей. Он пах ночным городом, дорогим парфюмом с нотками дыма и сандала, и влажным осенним воздухом. А в его руках, столь нелепо и пронзительно, был букет. Не алые розы, не вычурные орхидеи, а простые, наивные ромашки. Их белые лепестки были усеяны крошечными каплями дождя, словно слезами. Этот контраст — между его собственным затхлым миром самоуничтожения и этой картиной ухоженной, элегантной нормальности — сбил Сынмина с ног сильнее любой таблетки. Его мозг, затуманенный химией и горем, с трудом обрабатывал информацию. Прошла вечность, прежде чем он смог выжать из себя хриплый, разбитый шепот: — Какого… какого хера ты приперся сейчас.. Это была не яростная атака, которую он планировал. Это был стон. Звук раненого зверя, который не понимает, почему его добивают, когда он уже и так истекает кровью. Ноги Сынмина вдруг стали ватными, подкашиваясь. Он едва не скатился по стене, ощутив приступ головокружения. Усталость, химическая и эмоциональная, накатила на него новой волной, смешанной с горькой несправедливостью. Почему именно сейчас? Почему он? Хенджун стоял на пороге, и его уверенная поза слегка дрогнула. Его взгляд, сначала спокойный, может, даже слегка виноватый, стал пристальным, аналитическим. Он не ответил на грубость. Вместо этого его глаза, темные и проницательные, просканировали Сынмина с ног до головы. Они заметили все: влажные, покрасневшие веки, заблестевшие свежими слезами; неестественную бледность кожи; легкую дрожь в пальцах, вцепившихся в косяк двери. — Я мешаю тебе? — тихо спросил Хан, его голос прозвучал как нож, обернутый в бархат. Он сделал крошечный шаг вперед, входя в личное пространство Сынмина, заставляя почувствовать запах его парфюма сквозь запах дождя. — Стой, ты плакал? — его бровь изящно изогнулась, создавая на лице выражение не столько тревоги, сколько озадаченной обеспокоенности. — Что-то случилось? Эти вопросы, заданные таким спокойным, таким разумным тоном, были пыткой. «Что-то случилось?» Вся жизнь Сынмина была этим «чем-то». А Хенджун, стоящий здесь, в своем безупречном пальто, с этими дурацкими, невинными цветами, был олицетворением того, что случилось. Он был катастрофой. Он был причиной. Сынмин сглотнул. Горло болело. Вкус таблеток и слез был все еще там. — Ты случился — выдохнул он, в этих двух словах поместилась целая вселенная боли, обиды и тоски. Это была не атака, а констатация факта. Горькая, бесповоротная истина. — Заходи, мать твою. Он отшатнулся от двери, от порога, который отделял его гибель от внешнего мира, и жестом, полным капитуляции, впустил Хенджуна в свое личное чистилище. О повернулся спиной, не в силах больше смотреть на это совершенство, на эту живую укоризну, и поплелся вглубь квартиры, в свой серый, запечатанный мир, который только что был взорван вторжением дождя, парфюма и ромашек. Пространство прихожей, и без того крошечное, сжалось до размеров лифтовой кабины с протекающими стенами. Хенджун переступил порог, и его присутствие мгновенно заполнило собой всю кислородную долю Сынмина. Казалось, даже тусклый свет от лампы на потолке теперь принадлежал ему, льнул к его ухоженным волосам и широким плечам. Сынмин, прислонившись лбом к прохладной стене в гостиной, слышал каждый звук, доносящийся из прихожей. Шуршание мокрого пальто, снимаемого с плеч. Тихое падение капель воды на пол. Металлический щелчок пряжки на ботинке. Затем второй. Внутри него все сжималось в тугой, болезненный комок. Каждый звук был гвоздем, вбиваемым в крышку его гроба. Он слышал, как Хенджун аккуратно ставит обувь у стены — ровно, параллельно, как делал всегда. Порядок. Всегда этот его безупречный, невыносимый порядок. Потом шаги. Тяжелые, уверенные, по скрипящему паркету. Сынмин не оборачивался, чувствуя, как тот останавливается в паре шагов за его спиной. Теперь от него пахло не только дождем и парфюмом, но и теплом шерстяной толстовки, чистотой, домашним уютом — всем тем, чего в этой проклятой квартире не было уже очень давно. — Так что случилось? Голос Хенджуна был все таким же ровным, но в его глубине проскальзывала натянутая струна. Сынмин видел его отражение в темном экране телевизора: Хенджун все еще сжимал в руках тот нелепый букет ромашек, будто не зная, куда его деть в этом царстве хаоса и отчаяния. — И еще… возьми цветы. Это прозвучало как ритуальная фраза, неловкая попытка соблюсти формальности, прежде чем перейти к сути. Сынмин медленно, с усилием, будто его суставы были сделаны из ржавого металла, повернулся к нему. Его взгляд упал на цветы, потом на лицо Хана, и снова на цветы. Белые лепестки, невинные, как первый снег, казались ему теперь насмешкой. Символом чего-то чистого и светлого, что он сам безвозвратно испоганил. — Я тебе не маленькая девочка, чтобы дарить мне цветы… — его голос был тихим и хриплым, лишенным всякой энергии. Он пытался вдохнуть в слова хоть каплю яда, но получился лишь выдох отчаяния. — Ничего не случилось. И вот, произнеся эту жалкую, прозрачную ложь, он поднял глаза на Хенджуна. И именно в этот миг, словно подчиняясь какой-то предательской команде, его веки снова предательски наполнились влагой. Он почувствовал, как по щеке, по тому же самому пути, что и пятнадцать минут назад, скатывается горячая, соленая капля. Он был обнажен. Разоблачен. Эта слеза была красноречивее любых слов. Хенджун не улыбнулся, не возгордился своей проницательностью. Его лицо, напротив, стало серьезным, почти мрачным. Он опустил темные брови, и в его взгляде появилась тяжесть, которую Сынмин не видел в нем очень давно. Он вздохнул — не раздраженно, а с какой-то неподдельной, глубокой усталостью, будто нес на своих плечах груз, равный сынминову. — Точно ничего не случилось? — его голос прозвучал глубже, тише. Это был уже не допрос, а что-то вроде попытки докопаться до сути, до той самой занозы, что отравляла все вокруг. Ярость, последний оплот его защиты, вспыхнула в Сынмине коротким, ослепительным пожаром. — Завали ебало. — он бросил это сквозь стиснутые зубы, резко отвел взгляд, не в силах выдержать проницательности этого взгляда. Он прошел мимо Хана, вглубь комнаты, к своему заваленному хламом дивану, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он держался только на остатках гордости и адреналина. — Что ты вообще хочешь от меня? О стоял, спиной к гостю, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Боль была якорем, не дававшим ему рухнуть на пол и разбиться в миллион осколков. Он поджал губы, пытаясь сдержать новую волну рыданий, которая уже подкатывала к горлу, угрожая снести все преграды. Еще секунда — и он рассыплется. Еще одно слово — и он исчезнет. И в этой зыбкой, натянутой до предела тишине, раздались слова, которые Сынмин не ожидал услышать никогда. — Я хотел… извиниться. Хенджун произнес это внезапно, но без пафоса. Голос его дрогнул, потеряв ту уверенность, что была в нем секунду назад. Слова повисли в воздухе, тяжелые и необъятные, как глыбы. Они не несли облегчения. Нет. Они были похожи на камень, брошенный в стоячее болото, поднимающий со дна вековые ил и грязь. Это «извиниться» было ключом, который Хенджун только что вставил в замок самой мучительной тайны Сынмина, и щелчка, последовавшего за этим, боялся больше всего на свете. Слова повисли в воздухе не как примирение, а как фитиль, подожженный рядом с пороховой бочкой. Для Сынмина они прозвучали не как искреннее раскаяние, а как самая жестокая насмешка. Два месяца. Шестьдесят дней пустоты, тишины, ежесекундного саморазрушения и вопросов, впивающихся в мозг, как раскаленные иглы. И все это время — ни слова. Ни звонка. Ни сообщения. И вот теперь, когда Сынмин уже почти перешел ту грань, за которой нет ничего, этот человек стоит в его квартире, пахнет дождем и дорогим парфюмом, и говорит это жалкое, ничего не значащее слово — «извиниться». Сначала это был просто выдох, полный ледяного недоверия. — Ты… Потом волна. Горячая, ядовитая, сметающая все на своем пути. Горечь, обида, унижение — все, что копилось и гноилось все эти недели, вырвалось наружу с силой извержения. — Ты догадался извиниться только спустя 2 месяца? Его голос, сначала хриплый, начал набирать громкость, срываясь на визгливую, истеричную ноту. Он сделал шаг вперед, его трясущаяся рука указывала на Хенджуна, как обвинительный перст. — Да ты!.. Ты просто ебанное чмо! Он почти кричал, его глаза, налитые кровью и слезами, широко распахнулись, в них читался не просто гнев, а животный ужас от несправедливости происходящего. — Кто потянул тебя на это?! Проиграл в споре?! Стало скучно!? Каждое предположение было ударом кинжала, который он с равным успехом вонзал и в Хана, и в себя. Потому что если не это, то что? Что могло заставить этого холодного, расчетливого человека вернуться? Мысль о том, что это могла быть искренность, была настолько чужеродной, что даже не рассматривалась. — Настолько… — он попытался продолжить, найти самое страшное, самое обидное слово, чтобы описать степень своего падения в его глазах. Но слова закончились. Воздух закончился. Сознание, и без того затуманенное таблетками и слезами, сдалось. Он запнулся. Рот остался приоткрыт, но звука не последовало. В висках застучал набат, отдаваясь оглушительной болью в черепе. Комната поплыла перед глазами, тени затанцевали зловещий танец. Свет померк, сменившись густыми, черными пятнами, плывущими прямо перед зрачками. Он инстинктивно приложил ладони к вискам, пытаясь сдавить раскалывающуюся голову, удержать мир от распада на части. Ноги стали ватными, абсолютно невесомыми и бесполезными. Бух. Глухой, мягкий звук. Это упал тот самый букет ромашек. Хенджун, застывший под шквалом обвинений, выпустил его из рук, и цветы бесшумно шлепнулись на грязный пол, рассыпая по паркету капли дождевой воды и белые лепестки. В следующее мгновение Сынмин почувствовал, как его собственное тело, лишенное опоры, начало заваливаться вперед. Падение в бездну. Падение навстречу холодному, твердому полу, который казался таким притягательным всего несколько минут назад. Но оно не состоялось. Две сильные, уверенные руки подхватили его под мышки, не дав ему рухнуть. Прикосновение было одновременно чужим и до боли знакомым. Тепло сквозь ткань толстовки обожгло его кожу. Его безвольно повисшее тело прижали к чьей-то груди, и он уткнулся лицом в мягкую шерсть. Пахло им. Пахло Хенджуном. Пахло прошлым, которое он пытался убить в себе этими дурацкими таблетками. Голос над самым ухом прозвучал приглушенно, но твердо, без следов той паники, что клокотала в самом Сынмине. — Мне кажется, тебе нехорошо. Руки не отпускали его, держа с такой силой, которая не оставляла выбора. Это была не нежность, а необходимость. Контроль. Все тот же контроль, который сводил Сынмина с ума. — Попей воды и присядь. А после поговорим. «Поговорим». Это слово снова пронзило его, как током. Нет. Только не это. Не этот разговор. Не этот суд, на котором он будет лежать распластанный и униженный, беззащитный перед тем, кто разбил его в дребезги. Он попытался вырваться, но его тело не слушалось. Это был жалкий, беспомощный трепет. Его голос, когда он нашел в себе силы говорить, был едва слышным, выдохнутым в шерсть толстовки шепотом. Шепотом полной капитуляции. — Я не хочу с тобой разговаривать… — он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого тепла, от этого запаха. — Ни с кем не хочу… Оставьте меня в покое. Это была последняя просьба. Мольба загнанного в угол зверя, который предпочитает умереть в одиночестве, чем принять помощь от того, кто его ранил. Он был разбит, отравлен и абсолютно одинок, даже в этих крепких, не отпускающих его объятиях. Слова Сынмина повисли в воздухе, тонкие и ломкие, как паутина. «Оставьте меня в покое». Но Хенджун, кажется, не услышал. Или не захотел слышать. Его объятия, которые секунду назад были просто опорой, превратились в железные тиски. Он не стал ничего говорить, не стал спорить или утешать. Вместо этого он развернул Сынмина, прижал его к себе боком, так, чтобы тот не мог вырваться, и короткими, решительными шагами повел его через гостиную. Сынмин почти не сопротивлялся. Его ноги волочились по полу, оставляя на пыльном паркете две беспомощные борозды. Он был тряпичной куклой в руках кукловода, который вдруг решил вернуть ее к жизни против ее воли. Они миновали диван, заваленный одеждой, прошли мимо темного экрана телевизора, в котором отражались их искаженные силуэты. И вот они на пороге кухни. Яркий, холодный свет люстры, которую Сынмин никогда не включал, кроме как по необходимости, обрушился на них, безжалостный и откровенный. Он выхватывал из полумрака каждую деталь: грязную посуду в раковине, пыль на столешнице, одинокий стакан с мутными разводами. И тут шаги Хенджуна замерли. Он застыл, как вкопанный, железная хватка на мгновение ослабла. Его взгляд упал на стол. Туда, где рядом с опрокинутым флаконом лежала рассыпанная горсть разноцветных капсул и таблеток. Они блестели под светом, как ядовитые конфетти. Белые, желтые, синие — весь этот химический арсенал отчаяния был выставлен напоказ с ужасающей откровенностью. В горле Хенджуна сдавило. Воздух со свистом вырвался из его легких, и его голос, всегда такой уверенный, дрогнул, прорвавшись сквозь слой холодного контроля. В нем звенела неподдельная, животная паника. — Хен. — он произнес это не как обращение, а как констатацию ужаса. Рука его инстинктивно сжала плечо Сынмина так, что тому стало больно. — Что это? Сынмин, прикрыв веки, чувствовал, как под ними пляшут огненные круги. Ему хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе с этими таблетками, с этой кухней, с этим человеком. Его ответ был тихим выдохом, полным капитуляции и стыда. — Таблетки. — просто промямлил он, как будто это было что-то обыденное, вроде соли или сахара. Вопросы Хенджуна обрушились на него градом, резкими, отрывистыми, как выстрелы. Каждый был острее предыдущего. Его пальцы впивались в плечо Сынмина, тряся его, пытаясь вытрясти ответ, вернуть его к реальности. — Зачем? Что ты выпил? Сколько? Мир для Сынмина сузился до этой комнаты, до этого света, до этого голоса, который буравил его сознание. Зачем? Глупый вопрос. Чтобы не чувствовать. Чтобы забыть. Чтобы перестать быть собой. Счет? Он потерял счет всему: дням, ночам, таблеткам, слезам. И тогда, в этой абсолютной пустоте, родилась горькая, отчаянная правда. Он поднял на Хенджуна стеклянный, ничего не выражающий взгляд и выдохнул: — Все. — это было не хвастовство, не вызов. Это была констатация факта. Простое, ужасающее признание. Все, что было под рукой. Все, что могло убить боль. Слово «все» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее. И в этот миг Сынмин почувствовал, как дрожь, которую он слышал только в голосе Хана, передалась его рукам. Тот, кто всегда был скалой, опорой, чьи прикосновения были такими уверенными, теперь дрожал. Это была не дрожь страха, а дрожь яростного, отчаянного решения. Паника в его глазах сменилась стальной решимостью. — Оч… очисти организм. Сейчас. — его голос был низким, властным, не терпящим возражений. В нем не было просьбы. Это был приказ. Но Сынмин устал от приказов. Устал от борьбы. Он опустил голову, подбородок уперся в грудь, как у маленького, наказанного ребенка, который решил уйти в себя, в свой последний бастион. — Не хочу.. — это был шепот, полный последнего, жалкого упрямства. Это упрямство было сметено одним резким движением. Хенджун, не говоря больше ни слова, с силой, которой невозможно было противостоять, развернул его и потащил через коридор. Дверь в ванную распахнулась с грохотом. Яркий свет вновь ослепил Сынмина. И прежде чем он успел понять что происходит, Хенджун буквально повалил его на колени перед белой, холодной фаянсовой чашей унитаза. Плитка больно впилась в колени. Хенджун стоял над ним, его тень накрыла Сынмина с головой. Его лицо было напряжено, брови сдвинуты. В его глазах горел странный огонь — смесь ужаса, гнева и непреклонной воли. — Два пальца в рот. — голос был жестким, как сталь. В нем не осталось и следа от той паники, что была секунду назад. Это был голос хирурга, приступающего к ампутации. — Сейчас. Сынмин, все еще ощущая во рту горький привкус химии и слез, отрицательно покачал головой. Его тело сжалось в комок, пытаясь защититься, отгородиться от этого кошмара. — Не хочу. Эти два слова, тихие и упрямые, стали последней каплей. Хенджун с тяжким, сдавленным вздохом, в котором смешались отчаяние и решимость, присел рядом с ним на корточки. Одной рукой он с силой, но без жестокости, зафиксировал затылок Сынмина, не давая ему отклониться. Другая рука, пальцы которой все еще слегка дрожали, приблизилась к его лицу. Сынмин зажмурился. Он чувствовал, как холодные подушечки пальцев касаются его губ, затем проходят внутрь. Его тело вздрогнуло, сработал древний, неконтролируемый рефлекс. Горло сжалось в болезненном спазме. Он попытался оттолкнуть руку, но его собственные руки были слабы и беспомощны. Он больше не мог сопротивляться. Да и сил на это не было. Все его существо, каждая клетка, была истощена до предела — и горем, и таблетками, и этой борьбой. Его тело, преданное им самим, теперь восстало против него под чужим руководством. Его вывернуло наизнанку. Сначала это была просто судорожная волна тошноты, а потом — мучительная, горькая, унизительная пустота, извергающая из него остатки яда и последние крохи собственного достоинства. Когда наконец мучительные спазмы прекратились, Сынмин остался на коленях, обессиленно прислонившись лбом к прохладному фаянсу. Его тело била мелкая дрожь, а в ушах стоял оглушительный звон. Он слышал, как Хенджун тяжело дышит рядом, чувствовал напряжение, исходящее от его фигуры, словно от натянутой струны. Потом Хенджун медленно, почти с неохотой, отвел взгляд. Он смотрел куда-то в угол ванной, на кафель, на отслоившуюся затирку, на что угодно, только не на жалкую фигуру перед унитазом. Его грудь поднялась в тяжелом, глубоком вздохе, в котором смешались физическая усталость, нервное потрясение и горечь, такая же едкая, как та, что только что вышла из Сынмина. — Ты такой… глупый… — прошептал он. В его голосе не было злобы или презрения. Это было что-то другое — изможденная нежность, боль от осознания чужого, бессмысленного страдания. Слово «глупый» прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта, полная бесконечной жалости и отчаяния. Сынмин попытался что-то сказать. Его губы, липкие и горькие, дрогнули. — Почем… Но он не успел договорить. Новый, пустой и уже совсем болезненный рвотный позыв скрутил его, заставив содрогнуться. Он лишь беспомощно обхватил холодную чашу руками, ожидая, когда это закончится. Хенджун терпеливо ждал, его собственные пальцы сжимались и разжимались. Когда Сынмин наконец затих, он продолжил, его голос стал тише, но в нем появилась новая, хрупкая нота — страх. — Почему? — он переспросил, словно действительно пытался найти ответ в затхлом воздухе ванной. — Да потому что кто первым делом идёт на смерть? А если бы я не успел? Или пришел позже? Он замолчал, глотнув воздух. Его воображение, уже разбуженное увиденным на кухне, нарисовало жуткую, невыносимую картину. Он увидел эту же квартиру, тихую и пустую. Увидел его, Сынмина, уже холодного, не отвечающего на звонки, навсегда ушедшего в тишину, которую он так искал. — Ты бы… — он не смог договорить. Слово застряло в горле, сдавленное комом паники и горя. Он смахнул с его щеки мокрую прядь волос, жест был неловким, но бесконечно бережным. — Ах, Хен. Просто скажи, как ты себя чувствуешь. Это был не упрек. Это была мольба. Попытка докопаться до сути, до той самой боли, что толкнула его на этот край. Сынмин с силой оттолкнулся от унитаза. Его ноги подкосились, мир снова поплыл перед глазами в калейдоскопе пятен. Он не пытался удержать равновесие. Не было сил. Он просто позволил себе рухнуть вперед, и его голова тяжело упала на грудь Хенджуна. Лбом он уткнулся в мягкую шерсть толстовки, чувствуя, как под тканью бьется учащенное, тревожное сердце. Его собственное тело обвисло, полностью отдав себя на волю другого. — Ужасно… — это был не просто ответ. Это был стон, вырвавшийся из самой глубины его израненной души. Одно слово, в котором поместилась вся серая пустота, все отчаяние, вся та боль, что не могли заглушить даже таблетки. Хенджун не стал спорить, не стал говорить, что все наладится. Его руки крепче обхватили истощенное тело. — Я отведу тебя к психиатру.— сказал он твердо, но без давления. Это было не предложение, а решение. Констатация необходимости. — Даже думать о таком не нормально. Сынмин зажмурился, прижимаясь к его груди еще сильнее, как тонущий, вцепившийся в единственную соломинку. И тогда из него, сквозь ком в горле, сквозь усталость и стыд, вырвались слова, которые он, казалось, носил в себе все эти два месяца. Слова, полные мучительного, неразрешимого противоречия. — Я ненавижу тебя. — прошептал он, в этих словах была горькая правда обиды и брошенности. — Но и люблю больше жизни. Он сделал паузу, пытаясь перевести дух. — Все случилось из-за тебя.— признание, выжженное в душе огнем. — И так комично получилось, что ты меня и спас. Хенджун, ты просто невероятный человек. В его голосе не было лести. Была лишь усталая, истерзанная правда. Тот, кто стал причиной его падения, оказался единственным, кто протянул руку, когда он уже летел в пропасть. Горькая, сюрреалистичная ирония судьбы. Хенджун слушал, не перебивая. Его пальцы медленно водили по взъерошенным, влажным волосам Сынмина. Когда тот замолчал, в ванной наступила тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. — Я тоже люблю тебя… — наконец тихо сказал Хенджун. Эти слова прозвучали как облегчение, как выдох после долгой задержки. — Просто пожалуйста… Поехали в больницу?