Огни ночного Балтимора

Здравствуй, я сижу себя ломаю, Чтобы видеть светлое во тьме. Здесь нас потихоньку убирают, Но мы еще не всё, мы ещё не все. Ночь упрямо целится мне в спину, Может, мы скорей уже уснём. Я хотел бы умереть красиво, Но не в эту ночь, если мы вдвоём. Днём, может, не умрём, Днём, может, не умрём…

(Агата Кристи «Письмо»)

      — Не смей, слышишь? Больше никогда так не смей! — Льюис не хотел кричать, не хотел встряхивать Майка, но как только пистолет отобран, отнесён на безопасное расстояние — вытянутой руки и чуть дальше, — пальцы сами сжимают лицо напарника, заставляют посмотреть в глаза.       И Льюис не знает, как так получается: он начинает целовать скулу, висок Майка, прижав к себе его голову; большой палец перестаёт просто касаться уголка губ, поглаживать щёку, а проталкивается в рот по основание, во влажный, почти нестерпимый жар. И Майк не противится, обхватывает жадно губами, Мелдрик чувствует его шероховатое нёбо, податливый язык, царапнувшую кромку зубов. Вот так… Всё лучше, чем дуло пистолета, да, напарник?.. Какого ты его сунул… чёрт…       Обычно у них всё было нежнее. Но сейчас выплеск адреналина как крепкий алкоголь. И Майк сосёт его палец, стиснув так, словно боится, что если разомкнёт губы, в них снова окажется чёрная сталь.       Вот же… Чокнутый ты… любимый…       Вторая рука дёргает ремень. Льюис жмурится, только сейчас по-настоящему осознав, как же стоит. Адреналин, мать его…       — Иди, иди сюда… Майки… — им обоим это нужно, неизвестно, кому больше. Обоим. С глухим неловким ударом колени Майка стукаются о дощатый пол. И почти сразу Мелдрик чувствует на себе этот жар. Ч-ч-чёрт… Пальцы сминают светлые пряди, забираются к самым корням. — Тише, тише… что… ну ты ж так… — и ведь не хочется сказать «мне всё нахрен откусишь», скорее «сдерёшь себе горло». Блядь, может, тебе это и нужно… Если нужно, если правда нужно… — Майки… — совсем хриплый выдох, сжать загривок, плечо, и снова к затылку, к промокшим от пота прядям. Добирайся до чего угодно, Майки, только не до пистолета, слышишь?.. Не до пистолета…       Майк чувствует боль в коленях — он не привык опускаться на них так резко. Эта боль отрезвляет, заземляет… заставляет чувствовать себя живым. От боли хорошо. Хорошо телу; душе всё равно паршиво, но на душу сейчас наплевать.       Боль и желание — такое нестерпимое, что болит в паху. У Мелдрика, кажется, тоже… Вот только боли ему не нужно. Боль пусть сегодня будет только для одного; нехрен делить её на двоих, слышишь, напарник?..       В голове — пустота и звон. Сложно чувствовать себя живым, когда буквально пару секунд назад был готов умереть. Сложно о чём-то думать, когда…       Чёрт, нет, всё хорошо. Наоборот, хорошо. Он так устал от собственных мыслей — и от душевной боли, — что готов был умереть. И сейчас мыслей не осталось, а душевную боль, может, удастся перебить телесной. Ты же поможешь, напарник?.. На курок я бы нажал, а с этим один точно не справлюсь…       Он правда был готов — спустить курок. Мысль зудела в голове весь день, сперва он гнал её от себя, потом начал свыкаться… Отдраил до блеска катер. Почему-то стало его жалко — вдруг следующий владелец не наведёт должную чистоту? А по морским законам — как там, палуба должна всегда блестеть.       Кровь, конечно, всё равно кому-то придётся отмывать, но с этим он уже ничего поделать не может. А так — вымоет всё, отчистит, хоть языком после него лижи. Потом… потом останется только смыть кровь.       Он был совсем готов. Совсем-совсем. Закончил уборку, и пистолет уже лежал под рукой — такой же готовый, как он сам. Чёртов Мелдрик. Всех удалось спровадить, кроме него.       Сперва пытался. Спровадить. Пытался до последнего, даже наводил пистолет на него — чтобы не вздумал попытаться отобрать силой. Когда понял, что не удастся, и вообще, этот идиот (чёрт возьми, его ведь не должно здесь быть, он непричастен к тому, что творится у Майка в душе, не причинял ему ту боль, от которой он устал… чёртов Мелдрик Льюис, тебе не нужна моя боль, ты же её на самом деле не хочешь…) скорее подставится под пулю, чем уйдёт, решил — да пропади ты пропадом. Я просто не хотел, чтобы ты это видел, но если так хочешь — ладно, смотри. Вышибу себе мозги прямо у тебя на глазах. А в тебя — в тебя не выстрелю, не надейся и не нарывайся. Не спровоцируешь.       Сперва ствол пистолета захолодил висок. Потом Майк передумал, провёл им по щеке к губам, мазнул ими по дулу так, как мог бы мазнуть по члену Льюиса — коротким поцелуем, обещанием большего. И — наконец обхватил, вобрал в рот.       Хотелось протолкнуть поглубже. К горлу, к затылку, чтобы уже наверняка. Ты этого хочешь, а, напарник? Увидеть мозги и кровавую кашу на стене? А мог бы уйти, потом попрощаться по-человечески — уже с мёртвым…       Мелдрик не ушёл. А Майк… нет, «не смог» — неправильные слова, не те. Он всё ещё может. Знает, что может.       Просто в какой-то момент Мелдрику всё же удалось забрать у него пистолет. Желание нажать на курок — может, позже, через час или два, или завтра, или послезавтра, — не ушло окончательно, но…       Но нахлынуло другое желание — на них обоих. От адреналина, оттого, что давно не были вместе… чёрт знает, от чего ещё. Может, даже от злости друг на друга.       И теперь в голове пусто, озноб во всём теле — охвативший в тот момент, когда Мелдрик осторожно вынимал пистолет из его дрогнувших пальцев, — сменился жаром, а в штанах так тесно, что хочется заскулить. И просить… просить… просить…       Майк ничего не просит. Просто раскрывает рот — широко, как когда обхватывал губами ствол пистолета, — и надевается на член Мелдрика так резко и глубоко, как не делал ещё ни разу. Вот так. По горло, по гланды, чтоб аж задыхаться. Как и хотел, только хотел — иначе…       Только не отстраняйся, напарник. Только не…       Мелдрик не отстраняется. Вместо этого гладит его по голове, окончательно разлохмачивая волосы, — а потом с силой тянет за них, вжимая лицом в свой пах. Так, что на глазах у Майка выступают слёзы.       Да. Чёрт, да, так…       Майк и вправду никогда… не забирал его так глубоко. И в другой раз Льюис беспокоился бы, чтобы тот не подавился, волновался бы о его комфорте. Теперь всё сметает бешеное желание, будто взявшее позвоночник в тиски. И осознание того, что именно это Майку сейчас и нужно. Заполнить пустоту, заполнить чертову боль. Я ж видел, как тебе больно, напарник, я не тупой, все эти недели… Ты с ума сходил. А я думал, что, может, оно тебе и не надо, от меня, слишком близко, может, оно тебя… задевает как-то. Но к чёрту, Майки, я буду тебя задевать… Если надо. Чтоб не было такой херни, как… Чёрт…       Пальцы сжимают в кулаке мягкие пряди, они будто под дождем промокли, влажные и липнут к коже, и пахнут чуть мятой и теплотой, Мелдрик даже с высоты своего роста чувствует. Майк шмыгает носом и начинает сосать, жадно и почти неловко, но так, словно ему, кроме этого, ничего сейчас в жизни и не надо. Льюис отзывается глухим отрывистым стоном, второй рукой сгребает ворот его футболки, отпускает, стискивает загривок, рвано забирается под белую ткань, растирает с нажимом позвонки — хочется больше живой плоти, горячей, откликающейся, под которой бьётся сердце. Мне надо слышать, что оно у тебя бьётся… Проклятие, я едва тебя не потерял…       — Чёрт, я соскучился по тебе… Майки… Майки…       Взгляд сам падает на пистолет. Мелдрик мысленно прикидывает до него расстояние. Будто то, что делает Майк сейчас, — лишь отвлекающий манёвр, а цель по-прежнему — добраться до пистолета. Тот лежит инородным чёрным обломком на светлой поверхности так тщательно отдраенной Келлерманом панели. Дуло направлено к противоположной стене. Чёрное дуло и чёрная вода за бортом. Кросетти шагнул в чёрную воду. Упитанный весельчак Кросетти, любящий вкусно поесть и без умолку споривший о давно почивших президентах. Как же много он болтал!.. Мелдрик ничего не понимал. Даже не догадывался, мысли не было. С тобой я не облажаюсь, Майки, слышишь? Только не с тобой… Я не отдам тебя этой черноте, чёрта с два, вот иди сюда, иди…       Надавить на затылок, сжать, зафиксировать. На катере кажется совсем тесно, потолок низкий, стены слишком близко друг к другу. Как во рту Майки. Который пытается ласкать его глоткой. Плевать, насколько удачно у тебя это получится, просто делай… вот так, так. Майк сглатывает, и Льюис с трудом выдыхает то, что кажется ему очень важным:       — Я тебя… не пущу никуда… напарник… блядь…       Не пустит… Говорит, что не пустит. Почему не пускаешь, а, напарник? Неужели… неужели я правда так сильно тебе нужен?..       Так же… так же, как и ты — мне…       Собственное имя, повторяемое Мелдриком на хриплом выдохе, звенит у Майка в ушах. Стопорит, якорит, удерживает на месте… Как якоря, погрузившиеся в песок на дне, удерживают суда. Как удерживает его сейчас то, что он делает… что они оба делают.       Он никогда особо не умел делать горловой минет — и не пытался. Можно ведь просто нализывать головку, помогая себе рукой… И будет хорошо обоим. И тебе, и партнёру… напарнику.       Но сейчас — пытается. Пытается, не жалея себя, давится, невольно сглатывает вокруг крупной головки… Разбухший от возбуждения, член Мелдрика кажется ещё больше, чем обычно, едва помещается во рту — и полностью заполняет собой горло. Ещё одно неловкое, непроизвольное глотательное движение, Мелдрик шипит, тянет за волосы сильнее… Кажется, ему нравится. Наверно, это приятно — сжавшееся горло, почти вакуум…       Себе Майк сделать приятно не стремится. Нет, не так — ему приятно, чертовски приятно от боли и неудобства… Чёрт. Вот уж никогда бы не подумал, что ты мазохист, Майк Келлерман. Но если мазохист — вот и получай… Мелдрик ведь тебе это сейчас даст, верно? Раз не отстранил, не попробовал затормозить, а вместо этого тянет за волосы, растирает ладонью загривок — чёрт, да, напарник, так хорошо, особенно на фоне того, как болят горло, губы и колени.       Хочется себя наказать. За желание жить, за нежелание жить. Оказался слишком слабым, чтобы не потянуться к пистолету. Слишком слабым, чтобы спустить курок на глазах у Мелдрика. Слишком слабым, чтобы… А, чёрт.       На глазах выступают слёзы, начинают скатываться по щекам — так же, как подтекает из растянутых уголков рта слюна. Майк пробует собрать её языком, размазать по члену Мелдрика, снова насадиться горлом глубже… Да, так. Чтобы распухло, будто выкурил разом пачку сигарет. Или наоборот — когда пытаешься бросить, и кажется, что горло опухает от нестерпимого желания затянуться…       Чтобы потом не мог говорить. Не мог стоять, не мог ворочать языком. Ничего не мог. Он ведь и так ничего не может, правда?       Даже… даже толком заглотить, не подавившись…       В паху болит от напряжения, ширинка, кажется, вот-вот лопнет. В любой другой день Майк уже расстегнул бы её и хоть немного себя поласкал — не до конца, закончить ему всё равно помог бы Мелдрик, — но не сейчас. Сейчас — не хочется. Сейчас — пусть будет ещё неудобнее, ещё больнее.       А тебе пусть будет хорошо, напарник. У меня же получается делать тебе хорошо?..       Даже если я ни черта не умею…       Льюис невольно подаётся вперед, в такое горячее, узкое горло Майка. Пытается удержать себя, положив ладонь на лоб напарника, между ним и собственным пахом, живой ограничитель, я же не хочу задушить тебя, Майки… Чёрт, что же ты делаешь?.. Что едва не наделал?.. Что же мы оба… Но невозможно удержаться, Мелдрик начинает гладить голову Майка обеими руками, рвано перебирая волосы, потирая за ушами большими пальцами, коротко сдавливая плечо, прижимая к себе теснее. Кажется, они оба превратились в сплошной пульс, даже в горле Майка отдаётся сердцебиение… или так ощущается от того, что шумит кровь в висках самого Льюиса.       Чёрная вода толкается в борт катера с мерными промежутками, пульс залива, пульс города. Они оба пропитаны этим пульсом. Как часто они находят людей, потерявших это беспокойное биение, означающее жизнь, оставивших его растекаться на асфальте вместе с дождевой водой, пульсировать в световых трубках неоновых вывесок, окрашивающих мёртвое тело в розовый, синий и жёлтый цвет.       — Ты нужен мне, Майки… слышишь?.. Ч-ч-чёрт… — нужен, чтобы знать — не всё вокруг превращается в мёртвое тело, не всё теряет пульс, не всё становится лишь воспоминанием…       Майк понимает: Мелдрик пытался сдержаться, но у него не получилось. Это хорошо, пусть не сдерживается, пусть засадит по гланды… Заставит почувствовать себя живым, ещё более живым. Ты же этого хотел, напарник? Заставить меня жить. И ведь заставил, на сегодня — точно заставил… Может, заставишь и дальше? Может, ты — сумеешь…       Горло дерёт, колени горят, от напряжения в паху хочется скулить. Майк сглатывает ещё, пытается лизать, плотнее сжимать распухшие губы. Невольно покачивается — снова насадившись от этого движения по основание, — и в поисках точки опоры хватается за бедро Мелдрика.       Говоришь, что я тебе нужен, напарник. Говоришь — нужен. Ты мне тоже… очень нужен, я без тебя, кажется, не смогу… только сказать не получается, рот занят.       И хорошо, что занят. Может, тебе это и не надо — узнать, что я не могу без тебя. Может, это — лишнее.       И что ты — моя точка опоры…       Льюис тут же накрывает ладонью руку Майка на своём бедре, пальцы совпадают с пальцами, укрывают поверх, прижимают плотнее к телу. Вот так, держись, напарник… и я буду тебя держать. Я не знаю, как уберечь. Но я смогу, правда… ты только не отталкивай меня, не закрывайся… Снова погладить по голове, взъерошить волосы. Майк льнёт к его ногам, как ласкучий кот, которого переполняет отчаяние. Словно его могут бросить, оставить совсем одного среди тёмной воды. Напарник… Мелдрик подчиняется какому-то порыву — даже не оттого, что нарастающий жар становится почти невыносимым и грозит перехлестнуть через край, а…       — Майки… Майки, погоди-ка… погоди, слышишь?.. — он мягко, но настойчиво побуждает напарника отстраниться — это выходит не сразу, но вот наконец Келлерман смотрит на него снизу вверх, тяжело дыша. Во взгляде мука, растрёпанный, губы распухшие, шмыгнул носом, в уголке рта дорожка слюны и — чёрт, на щеках тоже влага. Чёрт…       Мелдрик тоже опускается на колени — и тоже неуклюже. Обхватывает лицо Майка ладонями, стирает слёзы, проводит пальцами по вздрогнувшим векам, бережно и порывисто, растирает соль по вискам. И прижимается губами к истерзанным губам напарника, целует, ощутив и собственный, и привычный вкусы. Майк обвивает его руками за шею, вновь пошатнувшись, и Мелдрик удерживает его, положив ладони на спину. Чувствует горячую кожу под хлопчатобумажной тканью, гребешки позвонков… Поцелуй выходит крепким и горьким, и в конце они оба задыхаются в звенящей тишине.       — Майки… Давай так… Давай?.. Напарник… — он не может это выговорить, только тянет за ремень джинсов Келлермана, мажет губами по скуле, утыкается в шею — как же тут тепло, пряно, и венка бьётся как сумасшедшая… Берёт Майки за локоть и тянет. И тот понимает, разворачивается к нему спиной, упираясь ладонями в тщательно отдраенный им же самим деревянный настил пола. Сдёрнуть джинсы до колен, задрать футболку до заострившихся крыльев лопаток. Растереть эти бисеринки пота по взмыленным позвонкам, погладить бок, почувствовать, как заходится от тяжкого дыхания грудная клетка, как напарник резко втянул живот под его рукой. Неудивительно, что ты служил в отделе поджогов… Ты сам как пожар. Но я не позволю тебе сгореть дотла, напарник, спалить себя… — Чёрта с два, даже не мечтай… — последние слова Льюис, кажется, произносит вслух, куда-то во взмокшую спину Майка.       Не мечтай… Не мечтай — о чём? О том, чтобы умереть? Не дашь, да, напарник? Может, только ты — и не дашь… Но дашь — другое.       Майк чувствует, как горит от желания всё тело, — но ладони Мелдрика всё равно горячее. Растирают, гладят, заставляют вздрагивать от предвкушения, кусать распухшие губы, чтобы не застонать… Не застонать раньше времени. Ничего, напарник, ты ещё выбьешь из меня сегодня стоны — раз уж не дал выбить себе мозги… Ты тоже этого хочешь. Тоже хочешь сегодня — так. Я знаю, я чувствую. Несмотря на то, что только что так нежно вытер мои слёзы, — и на контрасте меня плавит ещё сильнее…       Наверное, в каюте должно быть прохладно, но холод не ощущается — только жар. Майк крепче упирается руками в пол, расставляет колени, прогибается в пояснице; растрёпанная светловолосая голова склоняется, и по шейным позвонкам сползает капелька пота. Должно быть, он выглядит сейчас как последняя шлюха — расхристанный, на полу… Раньше у них было не так, но сегодня всё иначе. И Мелдрик его шлюхой не считает — это чувствуется, это тоже чувствуется, — а значит, нестрашно. Значит, всё можно.       Высвобожденный член, кажется, напрягается ещё сильнее, но касаться его не хочется. Хочется… продлить… помучиться. Душевных мук ему уже хватило — так почему бы не…       Хочется почувствовать себя живым. Раз уж ты не дал мне уйти, напарник… пока что — не дал.       — Не… сдерживайся… ладно?.. — выдыхает Майк сквозь зубы, ещё ниже опустив голову и чувствуя, как пылают щёки.       — Ладно… Ладно, Майки, как скажешь… Я тоже… хочу… — Мелдрик не договаривает, кивает рвано, воздух на выдохе обжигает лёгкие, хотя с залива тянет сыростью и возможным ночным дождём, который заплутал где-то по пути к их берегу. Напарник подставляется так доверчиво, так бесстыдно… так искренне. У Льюиса туманится в голове. Снова огладить вздрогнувший бок, провести от ягодиц до самого загривка, лизнуть широко ощетинившиеся в своей беззащитности позвонки, раскатать соль на языке. Ты солёный и сладкий, как солёная карамель, Майки… Кажется, я тоже немного рехнулся. Сплюнуть в ладонь, наскоро мазнуть напарнику между ягодиц — чёрт, о тебя здесь можно обжечься… Протолкнуть внутрь палец, и почти сразу же следом второй.       Майк шипит и одновременно согласно стонет сквозь закушенные губы. Подаётся навстречу. Тесно. Не настолько тесно, чтобы подумать, что та их тягучая, почти молчаливая близость в конце тяжёлой смены, после которой оба сразу отрубились в глубокий сон, была единственной с тех пор. У Майка кто-то был за эти дни, недели… не только же доктор Кокс. Плевать, неважно, кто, сколько и когда, сейчас Майк весь его, как… как, может быть, всегда был только его?.. Не имеет значения. Мелдрик прижимается губами к пояснице напарника, пока наскоро растягивает тугие мышцы, норовящие сомкнуться на его пальцах. Вот так, Майки, вот так… расслабься хоть немного… Ещё один палец, нетерпеливый всхлип.       — Сейчас я, Майки… сейчас, хороший…       Дрожь по всему телу, которую не унять. Майк толкается бёдрами назад, к нему, прогибает напряжённую до предела спину. Дольше терпеть не получается. Только оставить Майка на мгновения, стащить пиджак: рукава вывернуты, ткань — бесформенной тёмной лужей на полу; расстегнуть отглаженную рубашку снизу до половины, сдёрнуть брюки к коленям да кое-как рвануть галстук, так, что он повисает пёстро-коричневой лентой, не затянутый и не распущенный. Попробовать хоть немного увлажнить и себя, хотя во рту пересохло. Обхватить бёдра напарника, ощутить, как напряглись под руками мускулы, притереться к сводящему с ума жару. И, не спросив привычного «Готов?», толкнуться внутрь, к центру этого жара, к центру всего, что может иметь значение.       Майк стонет громче — хрипло, гортанно, протяжно. Долгое «Да-а-а…» — не просящее помедлить, а наоборот, подстёгивающее. Мелдрик входит сразу на всю длину, едва растянув и смазав… и это больно, правда больно — но чёрт, как же хорошо. Хорошо оттого, что больно; хорошо оттого, что это Мелдрик… наконец — Мелдрик. Пока не было его, правда были другие — по пьяни, те, чьих лиц Майк не помнил уже наутро. Поймать чей-то взгляд в баре, замедлить шаги, выйдя из него и свернув в переулок, нащупать на всякий случай под одеждой пистолет — вдруг всё-таки собрались не трахать, а грабить… Но пока что на грабителей он не напоролся ни разу. Видимо, богачом не выглядит (интересно, почему же тогда выглядит тем, кто набрал взяток, — в глазах начальства?..), — а вот кем-то, кому хорошо будет присунуть…       Он даже не помнит, было ли хорошо ему самому — с теми, другими, безымянными. Была только какая-то странная, горькая удовлетворённость — так, да, так, на что я ещё гожусь?.. Упереться ладонями и лбом в прохладный выщербленный кирпич ближайшей стены, позволить стащить с себя штаны… Большинство из них надевали резинку — видимо, сами боялись СПИДа, — но кто не надевал, его это не заботило. Он и понимал-то только наутро — по тому, остались ли на теле засохшие следы чужой спермы. Или, может, в резинках были все — просто стаскивали их под конец, чтобы спустить ему на задницу?..       Мелдрик это должен был понять… должен. Перед ним хочется извиниться — хотя, вроде бы, они и не обещали друг другу… чёрт — ничего не обещали. А сегодня он сказал — в горе и в радости… Ты мне предложение делаешь, а, напарник?.. Вот зачем я тебе — такой… зачем — не только чтобы трахнуть…       Но и трахнуть ты меня хочешь тоже. И это хорошо. Я тоже хочу, очень хочу, очень…       Не давая Мелдрику хоть на секунду замедлиться, не давая позволить себе привыкнуть, Майк резко двигает бёдрами назад, насаживаясь ещё глубже — хотя глубже, казалось, было уже некуда. Внутри печёт сладкой болью, изо рта вырывается новый стон, и он поспешно мотает головой — нет, напарник, не останавливайся…       — Давай… — кажется, это слово получилось произнести совсем на выдохе.       — Да… — Мелдрику тоже не хватает дыхания, вышло только захлебнуться коротким словом, крепче сжать дёрнувшиеся бёдра Майка… И толкнуться, раз, другой, третий, попытаться не свихнуться от этого. Майк в голос всхлипывает напополам со стоном, свешивает голову над руками, обхватившими одна другую за локти, кончики волос касаются пола. Льюис проводит ладонью по его боку, словно прося прощения, успокаивая, но напарник только подаётся навстречу, старается сильнее прогнуть горячую спину, и от этого тоже слетают тормоза…       Мелдрику кажется, что перед ним мелькают огни магистралей, всё встреченное на пути освещение, когда гонишь на полной скорости на вызов или уходишь от всего прочь, разноцветные пятна, сливающиеся в пёстрые полосы, а в груди то ли клокочущая пустота, то ли заполненность до краёв. Сейчас он заполняет собой Майка, до предела, до того, что тот вздрагивает под каждым крепким толчком, отчаянно мотает головой и всё равно подставляется, отдаётся… Так у них никогда не было, может, больше никогда и не будет, но сейчас это кажется единственно правильной близостью. Он тянется и сжимает плечо напарника — одуряюще тёплое под взмокшей тканью футболки. Притягивает ближе к себе, ещё, ещё. Не выдерживает, задирает футболку до самой шеи в пару рывков, коротко ухватывает загривок, нажимает, побуждая склонить голову ниже; Майк подчиняется, вытянув руку, уперевшись кулаком в стенку.       — Майки… чёрт, Майки… — хочется попросить прощения, что не сдержался, что всё это от того, что соскучился и насмерть перепугался, что потеряет. Но кажется, напарнику это не нужно, точно не сегодня. Ему нужна и эта дрожь, и хватка на грани боли, и размашистые толчки до самого нутра, он всё принимает… И Мелдрик коротко зарывается лицом между напряжённых лопаток, полы рубашки расходятся, укрывают бока его напарника, тревожат пластмассовой округлой прохладой пуговиц. А Майки льнёт к нему спиной так, будто теперь избрал его, Мелдрика Льюиса, орудием собственного убийства.       Майк чувствует, как боль и наслаждение смешиваются, переплетаются, захлёстывают друг друга — как захлёстывает вода борта катера во время шторма, лижет причал, пытаясь поглотить всё… Он не думал о том, чтобы его поглотила вода — как Кросетти, предыдущего напарника Мелдрика, упоминанием которого он в собственном раздрае додумался его уколоть. Но думал о другом — о брызгах крови и ошмётках мозгов на идеально отдраенной им же самим обшивке катера… Думал. И продолжает думать даже сейчас — где-то глубоко-глубоко на дне сознания, как на дне Балтиморского залива…       Поэтому и хочется, чтобы захлестнуло с головой — другое. Чтобы Мелдрик помог — ты ведь сам этого хотел, напарник? Хотел помочь, не дал тебя прогнать — а уж как я пытался… Теперь ты наказываешь меня, я наказываю себя, я похож на последнюю шлюху (корабельную шлюху, чёрт бы меня подрал совсем) — и это хорошо. И всё равно ты обо мне заботишься: послюнил, пытаешься гладить. И как же… как же от твоей заботы… и на контрасте со всем остальным, что ты сейчас со мной вытворяешь…       …что я позволяю — и поощряю — с собой вытворять…       Боли даже чуть больше, чем удовольствия. Чёрт, у тебя большой, напарник, правда большой… Наверное, больше, чем у всех тех, что были у меня за эти дни. Ты ведь понял про них, да? Понял… догадался…       — Я ведь… — распухшие губы болят, содранное горло дерёт, невольно вырывается новый всхлип, в глазах опять стоят слёзы, и хорошо, что сейчас Мелдрику их не видно, — ты ведь понял, да? Что я… пока не с тобой… с другими… — слова вырываются хрипло и отрывисто, Мелдрик словно вытрахивает их из него — и Майк продолжает говорить. — Я даже не помню, сколько их было, слышишь? И кто они были… и надевали ли резинки… Ты СПИД от меня не боишься подцепить? А, напарник?       Я тебя провоцирую, Мелдрик. Я не хочу делать тебе больно, я тебя просто провоцирую.       Чтобы ты сделал больно мне. Ещё больнее, чем сейчас. Не дал заглушить ту боль, что в сердце, так добавь телесной. Не дал умереть — заставляй жить.       Чтобы было больно тебе — я не хочу. Я просто провоцирую. Это мне от тебя нужно — ещё, ещё…       Ты ведь поведёшься, а? На мою неумелую провокацию?       — Я же не проверялся… — Майк коротко смеётся, снова в голос стонет и крепче упирается горящими от боли коленями в пол — потому что от следующего толчка Мелдрика они чуть не разъезжаются в стороны. — Не проверялся — после них всех… а с тобой мы никогда не предохраняемся… я люблю… когда ты в меня… когда ты…       Когда ты. На самом деле ему хотелось сказать в первую очередь это.       Когда — только ты…       Мелдрик слушает сбивчивые, горькие, почти злые слова, срывающиеся с искусанных губ напарника, — и не чувствует ревности. Только что-то болезненное и солёное посередине груди, то, что прорастает сейчас в душе самого Майка и льнёт к рукам, пытаясь оцарапать своими колючками, вызвать крапивный ожог. Отчаяние, рвущееся напролом, на самое остриё.       — Понял… — пальцы крепко сжимают загривок, чувствуют, как совсем рядом бешено колотится жилка. — Да похер, Майки… Сколько, кто… — хоть бы ты и со всем Балтимором перетрахался, напарник. Только не умирай. И на СПИД твой похер… если он есть. Он не убьёт тебя быстрее пули, даже если такая срань случится, у нас будет время. Оставь нам время, а?.. Сейчас и правда не страшно, не жалко, не хочется отстраниться, будь у Майка хоть и проказа или чума. Ты же просто злишь меня, напарник, хочешь разозлить, чтобы я… А я не могу злиться. Я же тебя… до уссачки боюсь потерять. Поэтому похер, что ты там мог подцепить и от кого, я дам тебе то, что ты хочешь, на что так упорно нарываешься. — А на СПИД и провериться можем… оба… если захочешь…       Мелдрик резко качает бёдрами, встряхивает на себе Майка, заставив почти заскулить. Пальцы зарываются в волосы, сгребают их в кулак, оттягивают голову назад — не слишком сильно, но достаточно, чтобы прочувствовать. Промять второй рукой поясницу. Чёрт, как же ты дрожишь, Майки… будто за тобой гонится свора. Но ей тебя не получить. Я отберу тебя у этих подворотен и переулков, у обшарпанных дверей баров и сбитых кирпичей, у всех этих грёбаных чиновников, наркобаронов, из-за которых ты…       Льюис не знает, сколько ещё врезается в тело Майка, пока наконец не наваливается сильнее, распластывая его на отполированных до блеска панелях, ещё пахнущих чистящим средством, втрахивая напарника в пол, на который тот собирался лечь мертвым. И жадно лижет промокшие от пота позвонки, уже отпустив волосы, крепко прижав руки Майка к полу, переплетя пальцы, сжав их в единые кулаки.       Майк подчиняется, поддаётся — глубоким резким толчкам, рукам, сжавшим руки, горячему телу Мелдрика, вжавшему его в пол. Собственный налившийся член задевает твёрдую поверхность, Келлерман скулит и жмурится, но, вопреки желанию, не пытается прильнуть к полу сильнее — наказывает себя даже этим. Может, если подольше помучиться физически, потом будешь меньше мучиться душевно?.. Не так скоро нахлынут прежние мысли — когда Мелдрик уйдёт… если уйдёт…       Не хочется, чтобы уходил. Не хочется, чтобы оставлял одного. Да, я гнал тебя, напарник, сам гнал, но ты ведь понял, что мне нужно на самом деле, понял лучше меня…       Даже не разозлился на всё, что я тебе наговорил, на мои откровенные провокации. Не разозлился, я вижу, что не разозлился, — но всё равно трахаешь меня так, как мне сейчас надо… побыть распоследней шлюхой — но с тобой, только с тобой… и чтобы при этом ты не относился как к шлюхе — даже если я и есть шлюха.       Новый толчок, новый бесстыдный стон. Мелдрик касается языком спины и загривка — будто пытаясь зализать боль, которую сам же причиняет. Держит руки, вдавив в пол, словно не собирается отпускать никогда. Вот и не отпускай, напарник…       — Проверимся, — выдыхает Майк и, чуть повернув голову, укладывается щекой на пол — похер, сегодня нечего стыдиться, да и зря он, что ли, отдраил тут всё до стерильности, как в больнице? — Проверимся, да… прости…       Он жмурится сильнее и захлёбывается очередным громким стоном.       — Ничего, ничего… Не извиняйся, хороший мой… Майки… Это я… чуть тебя не упустил… — Льюис шепчет куда-то в разворошенные светлые пряди напарника, влажные от пота и тёплые, будто парные, будто сейчас март и сырые туманы только начало прогревать солнце. От податливости горячего, такого родного тела мутится рассудок, а от того, как Майк прильнул щекой к полу и безотчётно об него трётся, нежность и хрупкость не вмещаются в грудной клетке, тянет под рёбрами невозможностью их выразить.        Мелдрик целует беззащитно подставленный висок, скулу, линию подбородка, утыкается губами в ушную раковину, скользит по её кромке, лижет. Выпускает одну руку напарника, забирается ладонью под распластанное, вздрагивающее тело, тревожит жаркие комочки сосков, растирает грудь. Келлерман рвано всхлипывает от удовольствия, пытается откинуть голову ему на плечо, прижаться спиной теснее. Вот так, иди ко мне, иди, забудь всё дерьмо…       — Я же тебя… Ты же мне дорог, Майки… Чёрт, скучал… — Мелдрик не выдерживает, запечатывает приоткрытый рот Майка поцелуем, потрахивает языком, слизывает очередной стон. Толчки становятся более частыми, нетерпеливыми, Льюис укладывает Майка чуть на бок, оглаживает ладонью от груди до самого бедра, мнёт ягодицу, растирает, оттягивает. Бля, напарник, какой же ты… что хочется одновременно и занежить, и затрахать всего… и снова занежить…       — Я тоже… тоже скучал… всё… всё это время… чёрт, Мелдрик…       Он скучал, и правда. Скучал, и не хотел грузить напарника своими проблемами — пусть тот и принял его наконец вместо Кросетти, и они даже… они даже… Но то, что у них стал время от времени случаться секс, ничего между ними не меняло; Майк убеждал себя в этом упорно и постоянно, и убеждать приходилось чем дальше, тем чаще. Просто сброс напряжения, просто выброс адреналина… Ведь так?.. Да, Мелдрик — не случайный незнакомец за баром, но то, что они вместе работают, ещё не значит… что они должны что-то значить друг для друга. Что-то большее.       И даже если Мелдрик уже начал значить что-то большее для Майка. Даже если так. У Мелдрика жена, и у них, хоть и поженились совсем недавно, сейчас всё сложно — как бы не дошло до развода… В такой ситуации точно не до проблем Майка Келлермана, верно? И уж точно не до того, чтобы счесть его… кем-то большим, чем напарником по работе, с которым — в качестве приятного бонуса — можно иногда потрахаться.       Так? Ведь так? На что… на что я ещё гожусь…       «В горе и в радости, в болезни и здравии»…       Зачем ты мне это сказал, а, Мелдрик? Зачем сказал — свадебную клятву… и сейчас — что я тебе дорог? Просто чтобы отвлечь от мыслей о смерти? Или… или…       Забыть. Забыть. Сейчас — всё забыть. Вытрахай из меня все мои чёртовы мысли, напарник, помоги мне… помоги — раз не захотел отдать им на растерзание…       Лучше растерзай сам — физически. Потому что морально я и так уже растерзан.       — Я скучал, — бормочет Майк, упирается в пол одной рукой, заводит вторую назад и пытается погладить руку Мелдрика. — Я скучал… я же… я же тебя… а, чёрт…       Вспышки удовольствия, сладкая боль, жёсткий пол под щекой. Всхлип, в который перешли несказанные слова.       Вытрахай из меня всё, напарник.       Пока я не наговорил тебе лишнего…       Мелдрик подставляет свою руку, и напарник тут же стискивает её, отрывисто гладит, Льюис переплетает их пальцы. Толчки как сердцебиение, частые, гулкие, глубокие, сбивающиеся с ритма. Трение тела о тело, столкновение тел. Где-то за бортом чёрная вода дробит весь попадающий в неё свет на зыбкие осколки — фонари, зажжённые окна прибрежных жилищ, огни с других лодок, катеров и плавучих домов. Может быть, кто-то с них даже слышит их отчаянную страсть, то, как они пытаются помешать друг другу сорваться в пропасть, возможно, самым древним способом из всех существующих. Плевать, на всё плевать.       — И я тебя, Майки… Я же тебя тоже… — выдыхает Льюис, чувствуя, как вместо того, чтобы защипать в носу, начинает щипать где-то в сердце. Невысказанное обоюдное признание. Выпустить руку Майка, вновь огладить ладонью по груди, до сладкой дрожи, до нового стона, прижать к полу своим весом, зарыться пылающим лицом между лопаток, мне кажется, у тебя там есть крылья, сияющие огненные крылья, и нельзя дать им погаснуть, рассыпаться… Я не дам… Мелдрик широко лижет эти заострившиеся от напряжения округлые гребни на спине напарника, прихватывает губами, чуть царапает зубами, не прекращая вколачиваться в распростёртое под ним тело. — Плохо без тебя, напарник… Пусто… пусто, понимаешь, всё… не то?..       И правда ведь не хватает… кого-то родного рядом. Кого-то близкого. Кем так и не стала ему Барбара. Да и не смогла бы стать. Кому можно доверить собственную спину и самому укрыть от всех опасностей их службы. Оказалось, надо ещё укрывать и от самого себя. Что ж, он, Мелдрик, укроет, у него должно получиться… Майки сжимается на нём, заставив впиться пальцами в плечи, резко выдохнуть куда-то под промокшую границу футболки. Чёрт, так меня может надолго не хватить… Но пока хватит. Льюис тянется, убирает прилипшие к лицу Майка волосы, гладит его, одновременно качает бёдрами, ещё, ещё. Вот так, напарник, забудь обо всём, я тебя не отпущу, даже потом…       «Тоже»… Зачем ты мне это говоришь, напарник?.. Просто чтобы удержать сейчас, отвлечь — чёрт, от суицидальных мыслей? Может, и сексом пытаешься отвлечь — но нет, это точно нет, ты слишком сильно меня хочешь, тело не обманешь… а вот сердце — сердце так боится обмануться…       Ты ведь не можешь. Не можешь меня — тоже… Не должен. Ты даже не хотел поначалу со мной работать — довольно долго не хотел, если по правде, хоть после смерти предыдущего напарника тебя в этом и можно понять… Потом — вроде всё же сработались. Потом… начали помогать друг другу снять напряжение?.. Или что между нами возникло, а, напарник?       И если я начал в тебя влюбляться — это только моя проблема. Ещё одна проблема вечно проблемного Майка Келлермана… Ты вон женился. А мне даже не говорил, что собираешься, что у тебя есть девушка, уже невеста… А ведь стоило бы сказать. Даже если мы просто… напарники. Просто напарники, иногда помогающие друг другу сбросить сексуальное напряжение.       Ты женился. Может, любил её, а может, и не особо. Может, просто хотел… чтобы всё было правильно. Как положено. Как у всех.       Я тоже пытался — я же пытался, разве нет? Пытался мутить с Джулианой — и ни черта у нас не получалось, хотя секс вроде был и неплох. Но она будто бы видела меня насквозь — всего, — и, разумеется, такой, как есть, я ни одной нормальной женщине не нужен.       Неужели… неужели правда нужен — тебе?..       Но даже с теми, по пьяни, в переулках за барами, с теми, чьих лиц я и не помню, — с ними было лучше, чем с Джулианой. Ярче. Правильнее. То… то, что нужнее мне.       Потому что ты шлюха, Майк Келлерман. Ты просто чёртова шлюха, которой нужно, чтобы её трахали почаще и пожёстче — вот как сейчас, на полу, оттянув за волосы…       Зачем же ты при этом со мной нежничаешь, а, Мелдрик? Почему так искренне говоришь, что… без меня — пусто?.. Неужели правда… неужели — и ты…       Блядь, сколько всего можно передумать, пока тебя трахают на полу, а ты можешь только стонать, вжавшись в него щекой…       — Пусто… — эхом откликается Майк и всхлипывает — то ли от нового толчка Мелдрика, то ли от чего-то, что теснит грудь. — А сейчас — нет… когда ты внутри… во мне…       — Сейчас — нет… — Мелдрик повторяет те же слова, будто это клятва, они тоже звучат как эхо, заблудившееся среди дыхания, среди одиночества, среди тьмы и призрачного плеска Балтиморского залива. Майк зарывается лицом в пол, почти жалобно трётся о него, и Льюиса пронзает чем-то острым, невыразимым, что причиняет почти физическую боль. Быть может, потому что в этом спонтанном жесте напарника столько неприкаянности и… невозможности попросить о помощи. И ненадежды её дождаться.       Мелдрик протягивает руку ладонью вверх, подкладывает её под щёку Майка, устраивая в ней, как в ладье. Вот так, Майки, пол же всё-таки жесткий… и не самый тёплый… хоть ты и отдраил тут всё… Большой палец тревожит переносицу, другую щёку, губы, хочет приласкать. Майк снова гортанно стонет, зажмуривается, вжавшись в его руку, приподнимает бёдра навстречу толчкам, теперь более частым, более отрывистым. Размыкает губы, позволяя пальцу обвести их, скользнуть внутрь, чуть потереть кончик горячего языка. Мягкий, податливый жар, с которым можно сделать всё… а хочется не навредить. Напарник… чёрт возьми…       — Майки… Я тебя люблю, Майки, я… — сбивчивые слова наконец обрели свободу, сказаны, выдохнуты во влажную кожу, в краешек подбородка между двумя мажущими поцелуями. И делай, что хочешь… Люди чего только не говорят под влиянием страсти и адреналина, и сейчас именно такой случай, он самый, но… — Я правда… я… не думал… ты в душу мне запал…       Келлерман вздрагивает под ним, почти замирает, Мелдрик чувствует всем телом и это замедление, и дрожь. Будто вспугнутый зверёк в ожидании удара.       Нельзя верить всему, что говорится во время секса, Майк тоже это знает, но сейчас так хочется верить… как же хочется. Он слишком устал от всего — от обвинений, сомнений, терзаний… От мыслей о том, что же на самом деле происходит между ним и Мелдриком, — хоть их он и пытался упорно (и тщетно) от себя гнать, — и к чему это приведёт. К чему хорошему вообще может привести то, что двое напарников начали помогать друг другу сбросить сексуальное напряжение, а потом одного из них угораздило влюбиться?..       Значит, ты тоже, Мелдрик? Ты — тоже? Как же мне хочется тебе верить. Заставь меня поверить, заставь, заставь…       — И я, — шепчет Майк Мелдрику в ладонь, снова ловит губами фалангу большого пальца, дразняще касается языком. — И я… тебя… кажется, уже давно…       Наверно, ещё тогда, когда узнал, что ты женишься. Какая же на меня в тот день нахлынула ревность — горькая, яростная, неожиданная, — и как я ни ругал себя за неё, и ни убеждал, что ты ничего мне не должен и ничего не обещал, она всё равно никуда не девалась…       Хорошо, что Джулиана оказалась умнее меня. Хорошо, что не дала мне превратить то, что было между нами, во что-то большее, чем нечастый секс. Кажется, я со всеми годен только на нечастый секс…       А хочется быть годным на большее. Не с Джулианой — с тобой, напарник.       Майку кажется, что он превратился в кусок горячего расплавленного воска. Мелдрик сейчас может сделать с ним что захочет, заставить поверить во что угодно — и он примет, и поверит, и будет благодарен…       Из горла вырывается ещё один всхлип — тихий, сухой, без слёз. Майк глубже вбирает палец Мелдрика в рот — тебе же понравилось, как я тебе сегодня сосал, напарник, хочешь, и впредь буду сосать так же, до содранного горла? — и легонько тревожит его кромкой зубов.       — А я тебя… не знаю, когда… Может… может, только сегодня понял… когда ты с пистолетом… когда увидел его у тебя на столе… — голос Мелдрика звучит растерянно, рвётся вместе с дыханием, обжигает скулу Майка, плечо даже сквозь футболку. И правда, когда? Когда понял, что Майк Келлерман значит для него больше, чем просто напарник? Что с ним не просто хорошо в постели, не просто можно поговорить по душам о деле и о жизни? Что с ним не как с Кросетти, даже если отбросить постель? Когда Майки засыпал, уткнувшись в его плечо, растрёпанный и доверчивый, до того, как самому провалиться в сон, разве не чувствовал Льюис, что так — правильнее всего? Когда так подумалось впервые?       И не потому ли он ни словом не обмолвился напарнику о грядущем браке, потому что боялся — всё прекратится, совсем? Майки ведь и правда разозлился, очень, но потом… потом они снова оказались вместе. Реже, чем раньше, но вместе. Барбара никак не могла вытеснить собой Майки. Но по-настоящему Мелдрик всё осознал, только увидев пистолет на столе, чёрный угол и полукружье вокруг курка на белом фоне, над головой Майки, когда тот склонился к полке холодильника, которую яростно чистил. Только когда испугался за его жизнь. И пытался улучить момент, чтобы перехватить оружие.       — Какой же я дурак… — это всегда было рядом, только руку протяни, а я всё не мог ухватить… пока чуть поздно не стало…       Майки обхватывает губами его палец — совсем как до того, как они оказались на полу, только легче, тоньше, безысходнее, и почему-то именно почти щекотное, мягкое, полное принятия касание подводит к самому краю, заставляет крепко вжаться в тело под ним.       — Майки, прости… Я сейчас… я помогу тебе потом, я… чёрт, прости… — он глушит гортанный всхрип, вплавившись лицом между лопаток напарника, стиснув его плечо, всё ещё ощущая второй рукой жаркий рот и напрочь сбитое дыхание. Несколько мелких толчков, больше похожих на дрожь, и он выплёскивается в Майки; кажется, это длится долго, и перед глазами яркие вспышки, словно неоновые вывески, словно выстрелы, словно оглушительные удары сердца.       Признание, чёрт, это уже и правда признание… Признание в любви — как признание в преступлении. Это же не преступление, напарник? То, что ты меня… то, что я тебя… то, что мы — друг друга…       Настоящее признание — потому что придумать всё это во время секса ты бы точно не сумел. И я всё-таки тоже… умею распознавать искренность… тем более — твою…       Мысли путаются у Майка в голове, обрываются — так же, как собирался он сегодня оборвать свою жизнь. Это так просто — оборвать удерживающую тебя в этом изматывающем мире тоненькую ниточку… Так просто. Особенно если у тебя есть табельное оружие, особенно если ты невыносимо устал…       И так сложно — когда кто-то говорит, что ты ему нужен. Не уходит, когда ты его гонишь, не даёт спустить курок… одним своим присутствием. Физически — Майк смог бы, успел. А вместо этого позволил забрать у себя пистолет и…       И сейчас — лежит под тяжёлым телом Мелдрика на полу, чувствуя, как течёт внутрь густая горячая сперма. Дыхание напарника тоже обжигает спину — даже сквозь футболку… И от собственного никуда не девшегося возбуждения хочется скулить.       Болит содранное горло, болит всё тело, болит растянутая грубее обычного задница, болит напряжённый член. Но как же от этого всего хорошо…       Живой. До сих пор живой. И пока что очень даже готов пожить ещё.       Извиняешься, напарник… А ведь я бы сейчас даже принял, если бы ты мне не помог. Сейчас я бы принял от тебя вообще что угодно — а ты всё равно хочешь обо мне позаботиться…       — Ничего, — хрипло выдыхает Майк вслух. — Ничего… поможешь, да… хочу, чтобы ты…       Он затихает под Мелдриком — распластанный, покорный, вздрагивающий от перевозбуждения, — и легонько лижет его руку, касаясь кончиком языка кожи между большим и указательным пальцами.       Майк как натянутая струна, кажется, Мелдрик ощущает все его мышцы — разогретые страстью, напряжённые, живые. Живые… Майк весь живой. В ушах всё ещё шумит, и сердце не выровняло ход, но Льюис шевелится, подсовывает под напарника свободную руку, обхватывает вовсю подтекающий член, начинает отрывисто ласкать по всей длине, тревожить головку большим пальцем. Майки согласно скулит, качнув бёдрами вперед, зажмурив глаза.       — Давай, Майки, напарник… Давай, хороший…       Губы прижимаются к загорелой кромке под взмокшими волосами. Тепло, терпко, пахнет Майки. Мелдрик вспоминает, когда впервые засмотрелся на этот участок кожи, открытый солнцу, и ветру, и дождю, любой балтиморской погоде, когда не укутан в шарф. Может, тогда они обходили возможных свидетелей, и Майк стоял чуть впереди, звоня в очередную дверь? Или наспех поглощали гамбургеры, щурясь от ветра с залива, думая о том, сколько ещё надо успеть до вечера? Мелдрик не знает. Но помнит, когда коснулся там напарника впервые, — у себя дома, в полутёмной маленькой прихожей, и дождевые капли сбегали с волос Майка за воротник. Льюис растёр их ладонью, когда притянул для поцелуя, тоже первого. Было очень тихо. Тогда он и ощутил, какой Майки тёплый, везде тёплый.       Сейчас о него можно обжечься, дрожит сильнее и рвано всхлипывает, кусает губы. Мелдрик всё ещё в нём, чувствует каждое движение, каждое сокращение мышц — и кажется, бесконечное ошеломление от того, как всё случилось между ними сегодня. Что удалось избежать беды и принести клятвы. Что близость оказалась такой… и такой стала нужна им обоим.       — Майки… Майки, родной…       Майк уже на грани, и слова, произнесённые Мелдриком, оказываются последним толчком к краю обрыва — пусть и совсем не того обрыва, за который он собирался столкнуть сам себя. Но ведь так лучше, да? А, ч-ч-чёрт…       Его наконец накрывает разрядка — вместе с обжигающе-горячей волной удовольствия, — и он стонет в голос, не стыдясь, не заботясь о том, может ли кто-то услышать с других лодок… если не с причала. Сперма выплёскивается толчками на пальцы Мелдрика, мышцы скручивает сладким спазмом, и напарник за спиной сдавленно охает, уткнувшись лицом ему в футболку. Ну да, ты же из меня ещё не вышел…       Секунда, другая. Хочется распластаться на полу всем телом и пролежать так целую вечность — может, будет даже слышно плеск волн о борта и днище катера… Но Мелдрик наконец медленно выскальзывает из него — растянутые мышцы отзываются болью, — и Майк тоже начинает подниматься, опираясь на руки. Теперь болит уже всё тело — колени, зад, горло, руки, на которые он опирался…       Вслед за болью приходят дрожь, озноб — и смущение. Прекрасно, теперь он ещё и неожиданно для себя самого оказался грёбаным мазохистом, и Мелдрик об этом знает… А хотя — смог ли бы не узнать? Раз уж… раз уж они…       Стыдясь посмотреть напарнику в глаза, Майк кое-как одёргивает трясущимися руками футболку и подтягивает штаны. Возможно, надо было бы обтереться или даже сходить в душ — но пофиг, не сейчас. После тех, незнакомых, в подворотнях за барами, у него тоже текло по бёдрам — и ничего, так и шёл домой, и падал ничком на кровать, даже не помня, кто и что с ним делал. И никакого душа до утра. И наутро становилось мерзко, и засохшие следы чужой спермы на своём теле были ему противны — но пусть, он всё равно не жалел о том, что делал. Своеобразное наказание самому себе — за то, что оказался недостаточно стойким, когда Фортуна повернулась задницей, а судьба приложила лицом об асфальт.       После Мелдрика не противно — даже если сегодня он тоже себя наказывал. После него… приятно. Хорошо. А значит, с душем тем более можно подождать.       Дрожь во всём теле становится сильнее. Его колотит с головы до пят — после того, как выжил, после того, как…       Майк всё же мажет взглядом по лицу Мелдрика, в очередной раз закусывает опухшие губы и обхватывает себя руками, так и не решаясь попросить об объятии.       — Майки… Майки, ты чего?.. — Мелдрик выглядит растерянным, тоже не до конца пришедшим в себя после того, как наконец отпустила лихорадочная страсть, но тут же делает шаг навстречу напарнику, сгребает его в объятия, прижимает к себе, притянув голову к своему плечу. — Иди сюда… Ну что ты… Тише, тише…       Он неловко озирается, не зная, обо что отереть перепачканную руку, и в конце концов просто сжимает пальцы в кулак, так и обнимая, продолжая другой гладить напарника по волосам. У того зуб на зуб не попадает, он судорожно вжимается в Льюиса, безуспешно пытаясь унять дрожь. Мелдрик начинает растирать его спину, плечо. Что ж ты, напарник… Накрыло тебя… И будто боишься, что подумаю о тебе чего… не то… Ну что я могу подумать, а?..       — Майки… Давай-ка… — он вспоминает про свой валяющийся на полу пиджак, быстро нагибается за ним, укутывает в него Майка, обхватывает уже обеими ладонями — к чёрту, если и останутся следы, всё равно стирать. — Вот так… Так же лучше?.. — касается губами потного виска, пульсирующей на нём венки. — Тебе бы чаю… Напарник, есть у тебя чай?.. Ты же не всё успел выкинуть? Или всё? — Мелдрик легонько тискает Майка — чувствуя смущение и одновременно твёрдо намереваясь вызвать улыбку. Тебе это нужно не меньше чая, Майки… И Келлерман поддаётся, наконец взглядывает ему в лицо и не отводит глаза через секунду. Улыбается истерзанными вздрогнувшими губами. — Не всё? — Мелдрик улыбается в ответ, отводит упавшую на глаза светлую чёлку, убирает прилипшую пылинку над бровью. Как Майк ни старайся, а она всё-таки сюда просочилась. Или пришла вместе с Мелдриком? Нарушила наведённый идеальный порядок, спутала все планы… И хорошо, что спутала.       — Не всё, — подтверждает Майк, улыбается свободнее и шире; дрожь почти прошла, в крепких объятиях Мелдрика так спокойно и тепло, и пиджак пахнет им… Здесь сейчас всё пахнет ими обоими, воздух в маленьком помещении пропитался смешавшимся запахом страсти. А до этого пахло только моющими средствами, и к ним должен был прибавиться запах крови…       — Почти всё, — уточняет Майк, ведёт вокруг растерянным, словно не узнающим окружающую обстановку взглядом, останавливает его на коробке с чайными пакетиками — она всё так же стоит на своём месте на полке, он не успел до неё добраться. — Но не всё. Я ведь правда думал… что мне это… больше не понадобится. И кому-то другому… зачем — после меня… Я был готов, Мелдрик. Правда готов, — он смотрит на Мелдрика виновато, как будто хочет извиниться за то, что в итоге уступил ему и отдал пистолет, — хотя если уж и должен за что-то извиняться, то разве за то, что Мелдрику вообще пришлось возиться с его проблемами. Волна дрожи снова проходит по позвоночнику, Майк сжимает зубы, с присвистом выдыхает сквозь них, крепче прижимается к телу напарника. — Чай не помешает, да… и себе завари…       Отстраняться от Мелдрика не хочется, но Майк всё же отступает на полшага. Видит руку напарника с уже начавшими подсыхать следами собственной спермы, снова оглядывается по сторонам, обнаруживает пачку влажных салфеток.       — Дай… вытру…       Несмотря на саднящее горло, адски хочется курить. Где сигареты, их же он точно не выбрасывал?.. Майк опять начинает вертеть головой по сторонам, закончив оттирать ладонь Мелдрика, и тот мгновенно напрягается, подбирается всем телом, словно думая, как удачнее и быстрее сгрести его в захват. Неужели подумал, что, потрахавшись напоследок, Майк снова ищет пистолет?.. Куда бы его Мелдрик ни положил…       — Я курить хочу, — Майк светло и как-то беззащитно улыбается напарнику, снова обвивает руками его торс. — Не помню, куда… задевал… Дай свои?.. Пока будешь чай заваривать…       — Я знаю… понял… — голос Мелдрика звучит хрипло. Он несколько секунд смотрит, как Майк оттирает его ладонь; прохладная, пахнущая мятой ткань быстро уничтожает все следы, оставляет чистоту и растерянность. Ненавязчивую заботу.       Мгновенно вспоминает, куда сунул пистолет — от греха подальше, в маленькую нишу между панелями в углу за кухонным шкафом, пока Майк поднимался с пола. Не ахти какое укрытие, но хотя бы не бросается в глаза при первом взгляде. Теперь сердце успевает с десяток раз гулко врезаться в грудную клетку, прежде чем Льюис соображает, что напарнику нужно вовсе не оружие.       — Чёрт… Да, конечно… — он сжимает плечо Майки и идет к сброшенному у входа пальто порыться в карманах. Сигареты отыскиваются быстро, вместе с зажигалкой. — Держи, — он возвращается, вкладывает одну сигарету из помявшейся пачки в губы напарника, коротко и почти виновато касается большим пальцем припухлости возле уголка, она розовее от трения. Чиркает зажигалкой, смотрит, как Майк затягивается осторожнее, медленнее обычного. — Сделаю нам чай…       Льюис начинает хлопотать на маленькой кухне, ставит чайник, раскладывает по чайному пакетику в отыскавшиеся в верхних шкафчиках кружки, достаёт вскрытую маленькую пачку сахара, где ещё с половину кусочков. И старается не упускать из виду напарника, стоя к нему вполоборота. Наконец остаётся дождаться только когда закипит чайник. Мелдрик мягко привлекает Майки к себе. Вот так, когда ты в моих объятиях, я почти не боюсь, что ты снова чего удумаешь…       Майк ненадолго затихает в кольце рук Мелдрика, снова кладёт голову ему на плечо. Так хорошо и спокойно — в пиджаке напарника, в его объятиях, в окружении его запаха… Даже дрожь почти ушла. Вот ещё выпьет чаю, и…       Он тихонько опускается на стул — так и не отстранившись, просто соскальзывая по груди Мелдрика щекой. Замирает так ещё на пару секунд и опять тянется за сигаретами. Нет, правда, куда же он задевал свои? Неужели действительно выбросил — вместе с кучей продуктов?       Не понадобится. Больше ничего не понадобится. Так странно было это осознавать — что все твои тщательно хранимые запасы скоро окажутся тебе не нужны. Вот просто… совсем. Больше не будет ежедневных, таких привычных и рутинных действий: сварить кофе или заварить чай, закурить сигарету, приготовить что-то на скорую руку — или, если выдался редкий выходной и особенно когда хочешь кого-то впечатлить (например, приглашённую в гости Джулиану), повозиться с едой подольше…       И безграничной усталости от нелепых и беспочвенных обвинений — тоже не будет. Не будет ничего — только темнота, спокойствие и…       Что там вообще — за гранью? Что-то из Библии? Или, как шутят иногда на работе, снова вернёшься в свой участок, перезнакомишься (или встретишься заново) со всеми умершими — даже если не при исполнении — полицейскими и привычно нальёшь себе стаканчик дрянного кофе из автомата?       Майку представлялись почему-то только темнота, спокойствие и мерный, неумолчный плеск волн Балтиморского залива. Вместо реки Стикс — или что там в греческой мифологии. Балтиморский залив или Балтиморский убойный отдел — что-то из этого тебя по-любому не отпустит.       Он закуривает вторую сигарету, невольно закашливается — табак дерёт содранное горло, словно он курит в первый раз. Курит не в первый, а вот взял так глубоко — точно в первый…       — Лучше будем убивать себя медленно… да?.. — Майк взглядывает снизу вверх на стоящего рядом Мелдрика, снова улыбается беззащитной и чуточку виноватой улыбкой, и подносит сигарету к губам, чтобы сделать ещё одну глубокую затяжку.       — Уж лучше… — соглашается Льюис. Он зачёсывает со лба светлую чёлку Майки, пропускает сквозь пальцы золотистые мягкие пряди, улыбается. Слушает, как начинает негромко урчать чайник над синим ореолом газа. Чуть хмурится, чувствует нежность и вину, когда напарник закашливается. Легонько проводит двумя пальцами сбоку по шее, вскользь, едва тревожа. — Прости… Не сдержался… Я не буду больше так… как сегодня… так жёстко… Меня просто сорвало… За тебя испугался и… и вообще. Прости, Майки… — он склоняется, виновато мажет носом по макушке напарника, целует, прижимается лбом. Чайник шумит громче, будто ветер, попавший в узкий коридор, ровный, постепенно нарастающий гул без свиста. В металлических боках — их отражение, вытянутое и хрупкое, стремящееся к бесформенности и бесконечности.       Майк жмурится под лаской Мелдрика, тоже вслушиваясь в шум нагревающейся воды. Делает ещё затяжку, снова коротко кашляет, тушит окурок в пепельнице. От слов напарника окатывает другими воспоминаниями — не о том, как был готов шагнуть в темноту, а о том, что они делали буквально только что, когда страх, отчаяние и адреналин выплеснулись в сумасшедшую вспышку страсти, — и его щёки розовеют от прилившей крови. У них ещё никогда не было так жёстко, но сегодня… сегодня…       Сейчас Мелдрик извиняется, но ему ведь тоже нравилось… да?..       Даже если оба не ожидали друг от друга…       — Тебе не за что… — он снова поднимает голову, заглядывает в глаза Мелдрика, бездумно проводит языком по губам. — Я… я же и сам… — Майк краснеет сильнее, кладёт ладонь Мелдрику на запястье и вдруг тихо, отрывисто спрашивает: — А если… если я попрошу?.. Ещё… так… как-нибудь?.. Я… я сам не ожидал, что… но…       Он на секунду умолкает. Снова опускает голову.       — Чёрт. Кажется, иногда мне это нужно, — заканчивает Майк совсем тихо и затихает, боясь снова посмотреть в лицо напарнику.       — Если попросишь?.. — голос Мелдрика звучит и вопросительно, и задумчиво, будто его застали врасплох и он пытается осмыслить сказанное в полной мере. Чёрт, ему ведь тоже понравилось… Хотя всегда хотелось быть с Майком нежным, даже сегодня он пытался смягчить собственную, оказавшуюся слишком оголённой страсть, приласкать, дать почувствовать, что хочет не только… не только вытрахать, потому что припёрло. Майк же это понял?.. Льюис чувствует, что понял, и всё равно хочет иногда… как только что. Чтобы в голове осталось поменьше привязчивых мыслей, чтобы они не успевали проесть дыры в душе, как какой-нибудь ядрёный очиститель, если попадёт на кожу. Если Майку правда это нужно…       — Если ты хочешь… ну, иногда… Я… я не против… Как скажешь, Майки… — только не пытайся как сегодня, ладно? Мелдрик вдруг сгребает его в охапку, прижимает к себе, отрывисто и крепко целует белокурую голову. — Я всё сделаю… чтоб тебе хорошо было… напарник… — он шмыгает носом, смущённо и с чувством, и уже знает, что сегодня Майки никуда не отпустит. Они поедут домой, к нему домой, он что-нибудь состряпает, накормит своего напарника чем-нибудь вкусным, горячим и покалорийней, ему сейчас не повредит, а потом… занежит всего, хоть и до самого утра. Завтра у них обоих выходной, завтра можно вообще не выходить из дома. Или прогуляться вдоль пирса. Принести чайкам остатки еды. Что угодно. Но сначала они выпьют чай.       Вода закипает, начиная нетерпеливо постукивать крышкой чайника, привлекает к себе внимание. Мелдрик нехотя выпускает Майка из объятий, делает полтора шага до плиты, перекрывает синий огонь. Ждёт, пока пузырьки перестанут булькать, разливает прозрачный кипяток по кружкам, и он становится янтарным.       — Давай, двигайся поближе. Сейчас заварится, и попьём.       Сам он тоже придвигает стул, садится напротив Майка к маленькому столику, примыкающему к плите, и их колени соприкасаются.       Майк обхватывает кружку обеими руками, словно пытаясь согреться, — хотя в каюте точно не холодно. Подносит к губам, делает первый глоток — чай обжигает, дерёт горло не хуже табака (как кто-то вообще может практиковать глубокий минет на постоянной основе?..), и всё равно разливается по телу приятным теплом.       Тепло. Хорошо. И Мелдрик рядом. Не ушёл, когда гнали, не отстранился после того, что Майк чуть не сделал… и после того, что сделали они вместе…       И сказал, что… согласен. Сделает. Иногда.       Чёрт, ему всё равно понравилось — как и Майку. Этого не скрыть.       — Спасибо тебе, — тихо говорит Келлерман, делает ещё глоток чая и чувствует, как в груди разливается тепло — совсем не от питья. Горячая благодарность, теснящая нежность… — За… за всё.       Он кладёт руку на колено Мелдрика, касающееся его собственного, и несильно сжимает его сквозь штанину.       — Да чего… Я ж просто проведать тебя заглянул… — вдруг смутившись, почти ворчливо бормочет Льюис и понимает: пришёл тоже не случайно. Его гнало сюда смутное предчувствие, что Майка может… сорвать. Может быть, не так, как в итоге оказалось, но это неотвязное беспокойство не давало спокойно работать, гнало прочь все другие мысли. Ему нужно было во что бы то ни стало увидеть Майка, и чтоб тот его впустил. Убедиться, что всё в порядке или… не в порядке. Он накрывает ладонью руку Келлермана на своём колене, чуть сжимает. Во рту терпкая горечь чая без сахара, согревает, проясняет голову. А сердце и без того сейчас ясное. — Я бы не ушёл, Майки… И сейчас тебя не отпущу. Поехали домой, ко мне, а? Я приготовлю чего-нибудь, посидим и… и что захочешь. Нам спешить некуда. Ну, больше суток некуда… — он смотрит на напарника, а потом берёт из сахарницы кусочек рафинада и опускает в его кружку. — Так вкуснее…       — Да… — Майк улыбается — смущённо и солнечно, — берёт ложку, помешивает чай, помогая сахару раствориться. Смешать горькое со сладким… Он делает ещё один глоток. Улыбается шире. — Да… Да, так правда вкуснее.       Допить чай. Посидеть несколько секунд в тишине, размышляя, не закурить ли третью сигарету. Нет, пока точно хватит.       — Поехали. Раз предлагаешь, — соглашается Майк и поднимается со стула, придерживая на плечах пиджак Мелдрика. По лицу Льюиса видно: он точно не отпустит сегодня Майка… да и самому Келлерману больше не хочется его прогонять.       Страшно оставаться одному. Страшно — теперь, когда позволил себе отказаться от своего замысла. Страшно, что вернётся безграничная усталость, а с ней — жажда темноты, спокойствия и мерного плеска волн.       — Смотри… приучишь меня к хорошему. К себе, — улыбка Майка становится смущённой, он видит, как Мелдрик медлит перед тем, как идти к выходу, и понимает: пистолет. Спрятанный пистолет, который лучше взять с собой, потому что хоть завтра у них и выходной, но если вдруг срочный вызов…       — Я подожду на палубе, — тихо говорит Майк и, коснувшись локтя Мелдрика, быстро выходит первым.       Льюис прослеживает взглядом за направившимся к выходу напарнику. Тот останавливается у края борта, вздыхает, чуть передёргивает плечами — должно быть, после всего, на контрасте, воздух над заливом кажется особенно сырым и холодным. Глядит на воду. Мелдрик бесшумно двигается к спонтанному тайнику, извлекает пистолет, коротко стискивает чёрную сталь, едва не оборвавшую Майки жизнь. Кажется, почти злится на неё, словно оружие каким-то образом само спровоцировало Келлермана на суицидальные мысли, и теперь Мелдрик даёт понять, что больше такого не повторится, даже не думай. Убирает пистолет за пояс. У него нет ничего, кроме пальто, чтобы укрыть смертоносную сталь, и снова это не ахти какое укрытие, но по крайней мере не будет бросаться Майку в глаза. А дома можно будет припрятать получше.       Он надевает пальто, допивает последний глоток чая, споласкивает обе чашки. И тоже выходит на палубу, прикрывая за собой дверь. Вдыхает стемнелый воздух, полнящийся тихим плеском волн, огнями ночного Балтимора. Подходит к Майку, притягивает его голову к своей, успев чуть взъерошить, и прижимается губами и носом к виску. Плевать, что там могут увидеть с соседних лодок. Этот город точно видел много всякого и похуже.       — Пойдём, напарник?..       — Да… да, пойдём, — Майк кивает растрёпанной светловолосой головой, прижимается боком к боку Мелдрика, обвивает рукой его талию, позволяя ответно обнять себя за плечи. Со стороны он, должно быть, выглядит подвыпившим, которому приятель помогает не упасть… или нет?.. Почему-то кажется, что все всё знают. Всё слышали, всё видят — несмотря на то, что на причале никого… Кажется, что от них обоих остро пахнет сексом.       Смешно, чёрт подери. Ещё совсем недавно он всерьёз собирался умереть, а сейчас смущается до того, что краснеют щёки — благо, не видно, и их тут же охлаждает прохладный ночной воздух.       Мы живём в свободной стране, напоминает себе Майк. И вслед за этим вспоминаются слова, услышанные как-то от Фрэнка Пемблтона: мало ли кто что думает, некоторые вообще считают извращением, если белый спит с цветным…       Два в одном. Комбо.       Неожиданно для себя Майк смеётся — коротко, светло, весело. На сердце становится легко, в голове — пусто и звонко.       И правда — какая разница, кто что подумает?..       Он теснее прижимается к Мелдрику и позволяет тому довести себя до машины.       Мелдрик улыбается смеху — не зная причины, он всё-таки чувствует, что Майка начинает отпускать, острый момент миновал, — и радуется. Но стоит быть начеку, в любом случае. Он ощущает тепло тела напарника сквозь одежду их обоих, и от этого отчаянно накрывает чувством дома. Хочется проснуться наутро рядом с Майком, хочется провалиться в сон, держа его в объятиях… Ничего, всё это будет. У нас же теперь есть время, напарник?.. Они не спеша идут по причалу, тёмная вода плещется с двух сторон, холодная в это время года. Слишком холодная. Но Майк больше не дрожит, кажется, ему уютно в пиджаке напарника, прижавшись к его боку. Машина поблёскивает крышей, отражая свет фонаря, под которым её оставил Льюис. Стоит на том же месте и всё такая же, даже дождя не прошло, а столько всего случилось, переменилось совсем недалеко от неё… и в них самих.       — Забирайся, — Мелдрик открывает дверцу, усаживает Майка, потом обходит капот и садится с другой стороны — рядом. Включает зажигание. Оборачивается, прежде чем сдать чуть назад, взглядывает на растрёпанного, раскрасневшегося напарника. Снова улыбается — тихо и до глупого счастливо. — Скоро будем дома, Майки…       «Дома»… От этого простого слова у Майка снова сжимается в груди. Он уже привык считать своим домом катер; любил его, холил и лелеял — далеко не все владельцы домов и квартир обращаются с ними настолько же хорошо. Привык к одиночеству — не постоянному, а тому, что скапливается ледяным озерцом на дне души; привык, что все его отношения — это в лучшем случае что-то чуть большее, чем секс по дружбе…       Так было с Джулианой. То, что было между ним и Мелдриком, он вообще боялся назвать хоть как-то — словно, придумав этому название хотя бы мысленно, спугнёт даже то немногое, что есть.       Сегодня они признались друг другу в любви — прямым текстом. И сейчас Мелдрик говорит, что скоро будут дома.       Смотри, напарник, я ведь так и привыкну…       — Да, — тихо подтверждает Майк вслух и мягко улыбается. Тянется к бардачку за сигаретами Мелдрика — свои так и не нашлись. Может, всё-таки выкинул — вместе с едой?..       Действительно. Мёртвому не нужна еда — и сигареты тоже не нужны.       А вот живому, как оказалось, нужно очень многое.       — Включи радио, — буднично просит Мелдрик и поворачивает руль. Причал всё дальше, одна улица сменяет другую, скользят мимо окон машины огни фонарей… — Что-нибудь музыкальное. Не хочу сейчас слышать никаких новостей.       Майк закуривает и начинает послушно крутить рукоятку приёмника. Вспоминается ещё одно — из того немногого, чем делился с ним напарник касательно своей несложившейся семейной жизни, — и он говорит:       — Кого там Барбара не дала тебе повесить на стену в её доме? Джими Хендрикса?       — Ага, — мрачно подтверждает Мелдрик. — Слушай, подкури и мне.       Майк вынимает изо рта собственную только что раскуренную сигарету и вставляет её в губы Мелдрику. Зажигает ещё одну.       — Если хочешь… — он глубоко затягивается и секунду медлит, — можешь повесить его в каюте у меня на катере. И… и кого угодно ещё. Хоть все стены завесь.       И, смущённый собственной, хоть и совершенно невинной, фразой, он отворачивается к окну, чтобы скрыть вспыхнувшие щёки.       Мелдрик отрывает взгляд от ночной дороги, взглядывает на профиль Майки, вырисовывающийся на фоне тёмного стекла. На конце сигареты тлеет огонёк, зыбкий свет, который так легко загасить неосторожным движением и так хочется сохранить. Совсем как-то, что происходит сейчас между ними. Лёгкие заполняются дымом и, кажется, теплом губ Келлермана, оставшимся после того, как он отдал свою сигарету.       — Приглашаешь, значит?.. — хрипловато говорит Льюис. Одна рука отпускает руль, находит ладонь Майки, лежащую у того на коленях, сжимает, потирает большим пальцем ложбинку между большим и указательным. — Принимается…       Дождь всё же начинает накрапывать, покрывает стёкла мелкими бисеринками, подсвеченными всеми встреченными в пути огнями. Со стороны Майки они чаще золотые, со стороны Мелдрика — лунно-белые и голубоватые. На ветровом дворники оставляют за собой мерцающие дуги. Он так и не выпускает руку Майки из своей всё время, что они едут до дома, почти в молчании. По радио негромко играет то тягучий полночный блюз, то что-то более заводное и танцевальное. Наконец Мелдрик мягко паркует машину у тротуара, они выбираются наружу, поднимаются на крыльцо под забранный в витиеватую решетку фонарь, ступают в сумеречный холл, поднимаются на нужный этаж на лифте. Мелдрик поворачивает ключ в замке, пропускает Майки вперед. И всё как в тот день: тёмная прихожая, и волосы напарника пахнут дождем и немного — мятным шампунем. И мелкие капельки влаги снова покрывают загривок.       Как и тогда, Льюис накрывает его ладонью, притягивает Майки ближе. Целует — долго, нежно, сладко, ощутив, как напарник прильнул к нему: так можно завернуться в большое тёплое одеяло.       — Оставайся со мной, Майки… — шепчет он.       — Останусь, — выдыхает Майк в поцелуй, льнёт к Мелдрику всем телом, обхватывает его руками, вдавливая ладони в спину, крепче прижимая к себе. Тоже как в тот, самый первый раз, когда они решились… Задолго до того вечера Майк понимал: всё к этому идёт. Мелдрик ещё не до конца принял его как своего напарника — взамен погибшего Кросетти, к которому, похоже, искренне и сильно привязался за годы совместной службы… Кажется, ты всегда так, напарник. Привязываешься не сразу — но крепко и сильно. Тем и удивительнее была впоследствии твоя женитьба на Барбаре, я ведь чувствовал, насколько она скоропалительна, ты не смог бы скрыть от меня — и от всех остальных в отделе — достаточно продолжительные отношения… и беременна она не была — ты просто…       Просто — судя по всему, нашёл женщину, которая хотела замуж. Ты показался ей достаточно подходящей кандидатурой. А сам хотел — чтобы всё было правильно. Семья. Жена.       Что ж, в итоге вы оба друг друга разочаровали, а? Хотя тебя, может, разочаровала и не сама Барбара — а собственная попытка создать «правильную» семью.       Я тоже боялся к тебе привязаться — но по-другому. Ты ещё не принял меня как напарника, но я уже видел другие твои взгляды, отвечал на них… и понимал, что готов зайти дальше. Боюсь, потому что чувствую, что для меня это может стать чем-то большим, чем просто приятельский секс, — но всё равно зайду дальше. Хоть и далеко не уверен, что для тебя это станет тем же, чем для меня.       Поэтому я и пошёл к тебе в тот вечер. Пропадать так пропадать. Гореть — так полностью.       — Останусь, — шепчет Майк, снова горячо целует губы Мелдрика, ведёт ладонью выше, кончиками пальцев — по загривку напарника. — Останусь… если не отпустишь…       До сих пор холодно — несмотря на выпитый горячий чай, пиджак Мелдрика, всё ещё накинутый на плечи, тёплый салон машины и тёплую прихожую. Озноб идёт изнутри — не до конца ушедший, пытающийся пробраться в кости озноб Балтиморского залива и воронёной стали. Холодный порог, за которым — покой и темнота.       — Согрей меня, а?.. — совершенно по-дурацки просит Майк и прижимается к Мелдрику крепче.       — Не отпущу… Никуда теперь не отпущу… и… и никогда… — таким же шёпотом отзывается Мелдрик, гладит лицо напарника, чуть влажные от успевшего попасть на них дождя волосы. Где-то за окном кухни по подоконнику забарабанило сильнее, морось перешла в настоящий дождь. — Конечно, иди, иди сюда… — он коротко растирает Майки плечи, берёт его руки в свои, греет, тоже потирая, согревая дыханием. Пальцы не такие уж холодные, но напарника действительно понемногу вновь начинает колотить, мелкой, едва ощутимой дрожью. — Давай-ка, пойдём… — Льюис обнимает его, увлекая в комнату, оставляет стоять возле кровати, а сам начинает рыться в платяном шкафу, достаёт с верхней полки большой клетчатый рыже-зелёный плед. Заворачивает в него Майки прямо поверх своего пиджака, снова притягивает к себе и целует. — Так должно быть лучше… Давай я нам бекон пожарю? И омлет сделаю… Тебе надо поесть горячего… Да и мне тоже, — он улыбается, всматривается в лицо Майки внимательно и ласково. — И чая с бренди, да? Чёрт, Майки… — Мелдрик не знает, как выразить нахлынувшую на него нежность, и притягивает голову напарника к своему плечу, прижимается губами, щекой к макушке. — Ты посиди тут, я быстро приготовлю… Или хочешь, на кухню тоже… Там теплее будет… — он гладит притихшего в его объятиях Майка, попутно думая, куда припрятать его пистолет. Куда-нибудь повыше, понадёжнее… И лучше не в спальне.       — Давай на кухню, — Майк улыбается, нехотя отстраняется от Мелдрика, первым шагает к двери. Видит, что напарник медлит, на секунду будто призадумываясь, и понимает: пистолет. Думает, где спрятать его, Майка, пистолет… а может, заодно и свой.       — Я тебя подожду, — говорит Майк, проходит на кухню и притворяет за собой дверь. Давай, напарник, прячь. Видишь, я тебе помогаю — как послушный ребёнок, знающий, что прямо сейчас родители перепрятывают где-то в доме подарки от Санта-Клауса, которые он не должен найти до Рождества. Чёрт, что за дурацкое сравнение…       Я даже не буду вслушиваться, Мелдрик, чем и где ты шуршишь. А ты явно стараешься вести себя тихо — чтобы я не понял, куда кладёшь оружие…       Чёрт, ты правда думаешь, что я могу встать ночью, когда ты уснёшь, и… снова попытаться?.. Хотя — я сейчас настолько в себе не уверен, что даже мысленно не могу возмутиться твоей предосторожности. Потому что — ещё вчера я ведь ничего не собирался делать, правда? А сегодня нахлынуло, накатило разом, как приливная волна во время шторма; и… и решил.       Рядом с тобой — пока ты рядом — вряд ли соберусь снова. Но в целом, в ближайшем будущем…       Да, напарник, я сам до конца себе не доверяю. Поэтому ты правильно делаешь, что не доверяешь тоже.       Наверное, в таких случаях ходят ко всяким психологам, но — чёрта с два я пойду. Чёрта с два позволю узнать об этом ещё кому-то, кроме тебя. И спасибо, что хранишь мой маленький постыдный секрет, мою минуту слабости… как и моё оружие — где-то там, в своей квартире. Сейчас.       Мелдрик приходит на кухню достаточно быстро — хотя времени на то, чтобы спрятать оружие со всем тщанием, у него явно хватило. Дарит Майку улыбку, идёт к плите.       Келлерман сидит на стуле, завернувшись в плед поверх пиджака. Запах еды, запах Мелдрика — исходящий от одежды и окутывающий его тёплым успокаивающим коконом. Холод становится всё дальше — как и пустота за порогом смерти. Даже если она правда обещает покой.       — Я ведь привыкну, — вдруг тихо вырывается у Майка, пока он наблюдает за раскладывающим продукты Мелдриком. — К тебе… ко всему этому. К хорошему, знаешь ли, быстро привыкаешь…       Мелдрик, успев не только спрятать пистолеты, но и переодеться в домашнюю рубашку и штаны, начинает колдовать на кухне. Нарезает бекон тонкими широкими ломтиками, взбивает с молоком яйца, и вскоре всё это ароматно шкворчит на сковородке. Уже заготовлена зелень, разрезаны на четвертинки помидоры, а на второй конфорке поспевает чайник, блестя глянцевитым тёмно-синим боком. Где-то там под потолком в прихожей припрятано их оружие, в коробках на самом верху шкафа, заставленное другими коробками. Не то чтобы самый лучший тайник, и в другой ситуации Мелдрик не посчитал бы хранение пистолетов у входа в квартиру такой уж хорошей идеей, но сейчас это оптимально — не на виду и не там, где на них можно случайно наткнуться. Дарит немного спокойствия.       Дождь за окном всё идёт, асфальт поблёскивает тьмой там, куда не доходит свет фонарей. Льюис выкладывает на тарелки бекон и омлет, посыпает зеленью, добавляет пахучие помидорные дольки. Режет хлеб, наливает крепкий чай, ставит поближе сахарницу, достаёт из шкафчика початую бутылку бренди.       — Ну вот, Майки, у нас будет почти полночный ужин. Налегай, напарник, — Мелдрик говорит ласково и бодро, а потом вдруг замолкает и отводит чёлку Майки, упавшую тому на глаза. — Может, я и хочу… чтобы ты привык…       Майк смотрит снизу вверх в лицо склонившегося к нему Мелдрика, в карие глаза — словно шоколад, растопленный на огне, растопленный буквально только что и оттого ещё тёплый. Так тепло…       — Хорошо, — тихо и мягко говорит он, ловит руку напарника, приглаживавшую его волосы, трётся щекой о ладонь, касается губами кожи на внутренней стороне запястья, под которой пульсируют вены. — Тогда… тогда я привыкну.       Тепло ширится в груди. Мелдрик тоже садится к столу, они начинают есть — и Майк осознаёт, что у него неожиданно проснулся аппетит. Зверский аппетит, по правде… Когда он сегодня ел в последний раз — утром? И когда в последний раз еда не казалась ему со вкусом пепла?..       — Ты вкусно готовишь…       Он почему-то смущается от собственной фразы — так, что краснеют щёки. А ведь казалось бы, чего такого — похвалить стряпню напарника, накормившего тебя ужином?..       Я же правда привыкну к хорошему, Мелдрик. Я привыкну. Тем более если ты сам разрешаешь… и хочешь.       Согревает еда, согревает чай с бренди. Но ещё больше согревает то, что между ними, — то ли новое, то ли… наконец осознанное.       — Отведёшь меня в постель? — спрашивает Майк, когда их поздний ужин окончен и привкус бренди ещё остаётся на кончике языка.       К щекам снова приливает кровь.       И даже не получается выговорить, что — сейчас хочу нежнее. Не так, как мы сегодня… у меня на катере.       Так, как тогда, — чувствую, что ещё захочу, но… не сейчас.       Мелдрик смотрит, как Майки ест — с аппетитом и смущением, но оживлённо. Кажется, впервые за этот сумасшедше долгий вечер его начали отпускать нервозность, взвинченность, отчаяние. Сейчас напарник сидит растрёпанным в пледе, как взъерошенный кот, что сбежал из дому, а теперь в него возвращён, завёрнут в тёплое, накормлен… и хочется, чтобы он больше не убегал, не бросался под колёса встречных автомобилей. Льюис делает большой глоток чая с бренди, подцепляет вилкой бекон, чувствует нежность, всё ещё припорошенную тревогой.       Потом посуда складывается в раковину и остаётся там, сейчас не хочется ею заниматься, сейчас хочется быть с Майки.       — Отведу… — он и сам притихший, обнимает напарника за плечи, ведёт в спальню, едва касаясь губами его макушки. Они останавливаются посреди комнаты, посреди ненастной балтиморской ночи, и Мелдрик обхватывает ладонями пылающее лицо Майка. Целует долго и нежно, слизывая пьянящий привкус бренди и крепкого чая с его губ. Сейчас это не та бешеная страсть, что накрыла их на катере всего — сколько времени назад? — а какое-то тягучее томление, тихо дразнящее, которому хочется поддаться и длить, длить… — Иди сюда… — хрипловато шепчет Льюис, забирается под плед, под пиджак к хлопковой ткани футболки. Майки согрелся под всеми этими слоями и хочется гладить, гладить его всего даже сквозь последнюю преграду из одежды… Тот издаёт невнятный звук и прижимается к Мелдрику всем телом, дышит ему в плечо, прикрывает глаза. — Майки… Напарник, котёнок…       Губы касаются уха, загривка, волос, руки широко гладят, растирают сквозь футболку, пробираются к обнажённой коже. Пиджак и плед сползают к их ногам, вложенные один в другой, словно тоже в объятиях.       — Нежно, да?.. Хочу с тобой… занежить тебя…       — Да, — выдыхает Майк, льнёт к Мелдрику сильнее, начинает расстёгивать на нём рубашку. Тогда, на катере, они оба разделись не до конца… Он шумно вздыхает, утыкается лицом в шею напарника над распахнутым воротником, в смуглую кожу, под которой бьётся пульс. — Да, нежно… тоже хочу нежно, сейчас — нежно…       Желание возвращается, снова охватывает тело, распространяется по нему огнём — не обжигающим и пытающимся сжечь дотла, как на катере, а согревающим, окончательно прогоняющим остатки стылой дрожи. Они — где-то там, в тёмных водах Балтиморского залива, вместе с желанием умереть… Возможно, не ушли совсем; возможно, ждут. Но сейчас их нет.       …Майк прерывисто вздыхает, проводит по шее Мелдрика носом. Вытаскивает его рубашку из брюк, забирается под неё ладонями, гладит спину.       Хочется нежности.       Нежности — и страсти…       Мелдрик негромко, чуть рвано вздыхает под этой лаской, притягивает Майка к себе ближе, накрывает загривок смуглой ладонью, чтобы напарник прильнул лбом к его плечу. Майки, Майки… Как я жил без тебя все эти недели?.. Как я вообще жил — без тебя?.. Руки сами находят пуговицы, отцепляют петлю за петлей, оставляя в ткани маленькие прорехи пустоты. Чтобы заполнить другую пустоту, ту, что едва не толкнула Майка Келлермана за край. Ту, что поселилась в самом Мелдрике с тех пор, как закрутилась вся эта хрень, и у них не осталось даже лишней минуты наедине, по-настоящему наедине. Льюис тянет футболку напарника вверх — второй раз за этот вечер, но теперь куда бережнее, глядя, как обнажается тронутая лёгким загаром кожа — ты всё-таки успел поймать солнце на своём катере, Майки… Обнять тёплого, полуобнажённого, подставившего лицо его, Льюиса, губам, словно лучам утреннего света. Майки, Майки…       — Майки… — хрипловато шепчет он вслух, целует глубоко, долго и крепко, зарывшись пальцами в отросшие пряди. Они делают несколько синхронных шагов в сторону кровати, и Мелдрик опрокидывает Майка на неё, застеленную покрывалом. От обуви избавляются почти не глядя. Льюис обхватывает голую лодыжку напарника, потирает большим пальцем по щиколотке. Чувствует что-то невыразимое.       Майк смотрит на Мелдрика, раскинувшись на кровати: золотистые волосы на фоне сливочно-белой наволочки, чуть подёрнутые туманом страсти и нежности глаза, приоткрытые губы, из которых вырывается прерывистое дыхание. От ласки Мелдрика — всего лишь от поглаживания лодыжки — по ноге вверх будто бегут щекотные тёплые мурашки, согревают кровь во всём теле, усиливают возбуждение — тягучее, похожее на подогретый мёд. Он комкает в пальцах простыню, потом протягивает одну руку, гладит тёмные волосы напарника, массирует загривок.       Где-то в квартире спрятаны оба их пистолета, но об этом думается всё меньше.       — Занежь всего, — тихо, почти смущённо просит Майк и бездумно проводит языком по припухшим губам.       — Занежу… — откликается Мелдрик, мажет поцелуем по подбородку, прихватывает губы. Майки такой доверившийся сейчас… Расслабленный и тёплый, пахнущий чаем и бренди, и вкусной едой, а ещё — самим собой, этот запах кажется Льюису похожим на нагретый солнцем прибрежный песок. Он отслеживает губами линию подбородка и шею, забирается к более тёплому местечку за ухом, целует кромку ушной раковины… Они сами не замечают, как вся одежда оказывается на полу, тёмными и светлыми лужицами, большими и малыми. Её снимают плавно и сразу же о ней забывают. Мелдрик ловит запястья Майка, заводит руки над головой, мягко прижимает к постели. Накрывает ртом левую подмышку, согревает дыханием, полизывает тёплую, чуть пряную кожу, тревожит светлые волоски, как травинки. Майки вздыхает и прикрывает глаза, а Мелдрик ведёт ладонью по его груди, по боку и животу, сбегает кончиками пальцев на выступающую косточку на бедре. — Хочешь… Хочешь под одеяло?.. — тихо спрашивает он сквозь глубокое дыхание. Потому что Майка хочется укрыть собой и одеялом, ласкать в этом тёплом коконе до тех пор, пока оба не смогут дольше терпеть.       — Хочу, — так же тихо откликается Майк и улыбается. Бешеная страсть, охватившая их на катере, бросившая на колени на выскобленный пол, ушла, сменившись другой — не менее сильной, но более мягкой. Хочется правда… укрыться. Он откидывает край одеяла, скользит под него, ждёт, пока заберётся и Мелдрик — снова придавливая к кровати своим весом, натягивая одеяло поверх. Майк вскидывает руки напарнику на плечи, сцепляет в замок — не забыв пробежаться кончиками пальцев по кромке волос на затылке. Прерывисто вздыхает, наслаждаясь тяжестью тела и прикосновением горячей кожи. Обхватывает ногами — вжать в себя, больше не отпускать…       Спрятаться вдвоём. От всего мира.       Даже если совсем ненадолго.       Плотная ткань и прослойка наполнителя свиваются вокруг них убежищем, почти берлогой, как у лесных зверей, надёжно сохраняя тепло, ограничивая пространство только ими двумя. И Майк под ним такой горячий и расслабленный, не чувствуется больше натянутых до предела мышщ, вздрагивающих от любого прикосновения. Когда же в последний раз они лежали под этим одеялом?.. Столько недель прошло, столько всего случилось… Мелдрик неспеша проводит кончиком языка по нижней губе напарника, втягивает, мягко посасывая, целует долго и глубоко, ощущая, как Майк отвечает, как уютно и пряно у него во рту, и можно слизать ещё оставшийся вкус крепкого чая с алкоголем.       За окном Балтимор всё так же сыпет с небес дождевые капли, а город расцвечивает их своими огнями или оставляет лежать безвестными в темноте. Где-то под мостами и крышами наверняка сидят взъерошенные чайки, прячутся от привычной непогоды, чтобы утром снова вылететь за добычей, выхватывать из воды серебристых рыбин или ловить подбрасываемые человеком хлебные ломтики. Чайки всегда находят еду, как Балтимор всегда находит тех, кто готов в нём увязнуть. Или выжить. Ладони скользят по бокам Майка Келлермана, губы подхватывают чуть сбившееся дыхание. Сейчас им хочется утонуть больше друг в друге, чем в городе. Опредёленно больше друг в друге.       Тяжесть одеяла, тяжесть тела напарника… Майк проводит ладонями Мелдрику по спине, крепче обвивает его ногами, смотрит в глаза — притихший, доверчивый, жаждущий. Прядка светлых волос снова упала на лоб — золотистый локон на сливочной коже; припухшие губы приоткрыты, и горят уже, кажется, больше от долгих поцелуев, чем от последствий их недавней, страстной и яростной, вспышки.       Балтимор едва не пережевал Майка Келлермана. Должен был пережевать и выплюнуть — в холодную воду залива, в горячую лужу собственной крови или на грязный асфальт одной из тех подворотен, где он отдавался разным сомнительным личностям… Не выплюнул. Не прожевал.       Позволил выжить. Во всяком случае, пока что; во всяком случае, с Мелдриком.       — Иди ко мне, — тихо произносит Майк. — В меня…       Дождь за окном, кажется, начинает лить сильнее — выстукивая по стеклу своё незамысловатое, но уютное стаккато.       — Иду… — откликается Мелдрик. Это оказывается так легко. Подхватить Майка под бёдра, притянуть к себе — ближе и выше, и толкнуться внутрь. После их отчаянной близости на полу катера мышцы не успевают сомкнуться, только вздрогнуть, и он снова оказывается весь в Майки, в его живом тепле, таком родном, таком — которого не хватало. Плавные движения, как волны лижут берег долгими, дремотными всплесками, вода накрывает песок и поглощается им, снова и снова. Майк сжимает его лопатки, дрожит, но на этот раз Мелдрик знает: не от холода, не от того, что рука сама тянется свести счеты с жизнью. Мы ещё повоюем, Майки, мы просто так не сдадимся. Я тебе помогу. Всегда тебе помогу… — Мы ещё повоюем, слышишь?.. — шепчет он вслух, едва оторвавшись от губ напарника и вновь поймав их своими.       — Да… да, слышу… — выдыхает Майк в коротких перерывах между поцелуями, сильнее вдавливает ладони в спину Мелдрика — принимая его в себя. Сейчас, во второй раз за вечер, это оказывается легче, чем на катере, — но тогда лёгкости и не хотелось. Хотелось боли, которая вытеснила бы стылую мглу, хотелось ярости…       Сейчас нет ни ярости, ни мглы. Боль в растягивающихся мышцах — совсем лёгкая, почти незаметная, служащая лишь щепоткой приправы удовольствию. Майк прерывисто вздыхает, гладит Мелдрика по спине, снова ловит губами его губы…       Хорошо, так хорошо. Будто…       …будто они идеально подходят друг другу…       Хочется затеряться в этих объятиях, в этой ночи, успевшей и напугать до чёртиков, и расставить всё по своим местам, по крайней мере в том, что касается их двоих, том, что между ними. А с остальным они разберутся, непременно, как-нибудь и не худшим образом. Всё будет, лишь бы Майки жил, лишь бы можно было его вот так же держать в своих руках. И вместе ловить всех мразей этого города, каких только удастся достать. Сейчас они оба тихие, слышно лишь сбившееся дыхание и приглушённые стоны — не громче задумчивого блюза, что выводит дождём балтиморское небо на асфальте, на воде, по крышам машин и бокам лодок, по шляпам запоздалых прохожих.       — Я люблю тебя… Люблю, Майки… — признание, уже второе за этот день, скользит к бьющейся жилке на шее, куда Льюис зарылся лицом. Я же жить без тебя не смогу, напарник…       — И я тебя, — так же тихо отзывается Майк, гладит ладонью затылок Мелдрика, слегка сжимает, касается приоткрытыми губами его виска. — Я тебя тоже…       Тихий стук капель. Уют спальни. Движения слившихся воедино тел — мягкие, плавные, полные нежности и страсти.       Рука напарника, удержавшая от падения в стылую бездну. Рука человека, благодаря которому — живёшь…       Шум дыхания растворяется в невидимом отсюда прибое, становится волнами со светлыми гребнями по краям блестящей, солёной темноты. Балтимор несёт их на своих вечно тревожных крыльях, которые лишь иногда удаётся пригладить ветру — затем, чтобы тут же заново растрепать.       Всё ещё вдвоём, снова вдвоём. И Мелдрик Льюис упрямо надеется, что так будет всегда.