Всадники

      Вокруг всё было чёрным, но Чойси прекрасно видел эту черноту. Вероятно, он стал её частью, потому что не слышал ни шагов, ни дыхания. Впрочем, оглядываясь назад, Дотт уже не мог вспомнить, были ли они, когда он блуждал по пробуждающемуся ото сна миру, или же он уже тогда превратился в ничто. И стал всем. Мироздание распахнуло перед ним свои ледяные объятия, и пришло осознание: с самого начала всё должно было закончиться именно так.       В больных измерениях рождаются Боги. Реальность, отравляющая своим существованием ровное полотно времени, была лишь колыбелью для силы, способной сокрушать и рождать миры. Чойси не знал, точно ли именно он должен был вырваться из той чудовищной утробы или ей было всё равно. Кронос, Зевс, Аид, другие всадники — кандидатов было предостаточно, но почему-то замкнулся круг на нём.       Вероятно потому, что он на самом деле хотел разорвать тот круг.       Всё началось с болезни. Заболела целая реальность.       Сначала всё было довольно невинно: там появились люди, способные видеть другие миры. Но люди не были бы людьми, если бы смогли довольствоваться одним только наблюдением. Их с невероятной силой тянуло неизведанное, им хотелось соприкоснуться с материей, чуждой и далёкой, и почерпнуть могущество из неисчерпаемых источников. И это привело их к гибели.       Но история, в общем-то, совсем не об этом.       Мироздание включает в себя множество измерений, реальностей и параллельных реальностей, существующих в пределах одного измерения. Каждую секунду рождаются тысячи новых миров и столько же умирает старых. Со стороны это похоже на яркую вспышку — короткий импульс. Импульс, вмещающий в себя миллиарды лет от сотворения к разрушению. Сценарии у всех разные, но итог всегда один — ничто не может существовать вечно.       Поэтому у плана Кроноса с самого начала не было шансов. Он решил растянуть время существования одной реальности путём создания её зеркальной копии. Один мир следовал по прямому течению времени, второй — по обратному, и на выходе они давали ноль. Грубо говоря, Кронос создал клетку, не способную прийти к логическому завершению.       Неудивительно, что жители искусственно созданной реальности чувствовали неладное. Возможно, Кронос наивно полагал, что фальшь неопасна. Что его дети смогут примириться с иллюзией и радоваться возможности жить и существовать. Повелитель времени недооценил своих отпрысков. Цикл за циклом в них росли усталость, раздражение и отвращение к его творению.       Прямо над ним появился провал в пространстве — дыра, края которой горели фиолетовым пламенем. Чойси остановился, вглядываясь внутрь. Человеческий глаз ослеп бы от буйства красок. Космические туманности отливали синим, зелёным и жёлтым. Необъятный океан из пыли прорезали мириады ярчайших звёзд, потоки энергии сливались в причудливое полотно, на первый взгляд абсолютно хаотичное, но при ближайшем рассмотрении превращающееся в логическую устойчивую конструкцию.       Дотт вытянул руку и призвал споры к кончикам пальцев. Чёрная, белая и синяя. Для начала ему нужно выбрать кого-то одного.       — Ди, — шепнул Чойси.       Синяя спора подпрыгнула и повисла на уровне его лица. Всадник долго и пристально смотрел на остаток энергии своего собрата, решая, советуясь и колебаясь.       Дотт был уверен — если его реальность была колыбелью для сотворения Бога, то где-то существуют и другие божества, также выросшие из руин потухших реальностей. Вероятно, они не придут в восторг, если нарушить хрупкое равновесие их миров.       Им нигде нет места. Апокалипсис свершился, и дети Ноксилиаты должны свершиться вместе с ним. Это только кажется, что человек — крошечная незаметная единица, неспособная нарушить естественный ход вещей. Даже не обладай Модестус силой, способной поглотить энергию целой реальности, от него могут быть проблемы.       На самом деле у него нет никаких причин возвращать Ди в мир живых. Чойси только и делал, что упрекал других в предвзятости, из-за которой они не могли трезво оценивать свои поступки и решения. Считал эгоистами тех, кто готов рискнуть судьбой целого мира ради спасения того, что дорого лично им.       И собирался поступить точно так же.       Похоже, это его родовое проклятье. Осуждать кого-то, чтобы потом повторить их ошибки и начать осуждать уже самого себя. Сила, которую он получил от отца с матерью, должна была выжечь всё человеческое лицемерие и превратить его в мудрое и хладнокровное создание. Но вот в его руках пульсируют три осколка душ, а он не может заставить себя поглотить их без остатка, оставшись, наконец, единым цельным всадником.       — Ты мне даже не нравишься, — обречённо признался Дотт.       Модестус Рой действительно ему не нравился. Противоречивость Голода сбивала с толку. Ди боялся навредить другим, мечтал спрятаться от мира, но вместе с тем физически не мог выносить одиночество. Ему нужно было не столько чувствовать любовь других, сколько иметь возможность любить самому. Прошло больше четырёх миллиардов лет, а его сознание всё такое же сумбурное.       Чойси перевёл взгляд в сторону провала. Бесчисленного количества измерений внезапно показалось очень мало для одной крошечной души. Сейчас в Ди нет силы голода — он всю её растратил во время конца света, но нет никакой гарантии, что однажды сущность не пробудится, и там её уже некому будет остановить. Модестус может уничтожить мир, который умирать пока не должен. Ответ мироздания на такое вмешательство никому не покажется мягким.       Впрочем, Дотт признавал, что тянуть время не имеет смысла. Как минимум потому, что времени не существует вовсе, а решение он уже принял.       — Один раз, — твёрдо изрёк Чойси.       Он решил выбрать удалённый уголок мироздания, медленно затухающий в стороне от других. Та реальность не имела копий самой себя и следовала по одной неизменной хронологии. Тот мир умирал спокойно, смиренно. Если сравнивать его с человеком, то можно назвать это естественной смертью. Энергия кончилась — и наступила тьма. Ди попадёт в точку задолго до крушения и сможет прожить одну полноценную жизнь. Если, конечно, не приблизит то самое крушение и не проделает дыру в полотне мироздания.       — Я присмотрю за ним, — пообещал Дотт, обращаясь к сущности, ответственной за тот уголок космического пространства. — И ты тоже за ним присматривай, — он уставился на вытянутую руку.       Ещё одна спора образовалась на ладони, только на этот раз она светилась фиолетовым. Возможно, Аид проклянёт его за это решение. Ему столько времени пришлось присматривать за Ди, а сейчас требовалось присмотреть ещё немного. Впрочем, Обаасам не давалось право голоса. Никому, в общем-то, он не собирался его давать, следуя исключительно за собственными желаниями. Парадокс заключался в том, что Чойси думал, что желаний у него остаться не должно было.       Аид может сколько угодно возмущаться назначенной роли, но свет не может существовать без тьмы. Модестусу нужен кто-то, способный его уравновесить.       Внезапно загорелся один острый вопрос. Вопрос звали Картер Бушар. Что делать с ним? Первая очевидна мысль — отставить в небытии и не забивать себе голову. К тому же Картер — один из тех, кто нарушил фундаментальный закон мироздания, вмешавшись в сновидения целой планеты, и по расчетам Чойси имел все шансы занять его место. Будь Бушар чуть меньше привязан к миру живых, его бы с радостью приняла бесконечность.       Дотт взмахнул рукой, и две споры — синяя и фиолетовая — понеслись во вселенную.       Всадник проводил их долгим взглядом, после чего вернулся к размышлениям.              — Натаниель…       Взгляд Чойси устремился в бесконечность. Холодные, чужие миры ответили ему недружелюбным молчанием. Чёрная спора яростно забилась у него в руках.       Война. Огонь, разруха и кровь, что потоками льётся из противоречий и вражды между людьми. Именно он был окружён пороками, играя на которых, манипулировал сознаниями и порождал злобу и ненависть.       Впрочем, так было в легендах, несколько исказивших реальное положение дел. Пороки — всего лишь люди. Люди, однажды вставшие на защиту всадника, потерявшегося в буре и свалившегося к ним на головы.       Тем не менее песнь войны и раздора не утихнет в их бушующих сердцах.       Какой из миров примет нечто подобное?       Дотт отступил немного назад, словно хотел расширить обзор, покачал головой и покусал губы. Он снова был в смятении. Наверное, так всегда бывает, когда сталкиваешься с чем-то не от мира сего. С тем, против чего даже вселенские знания бессильны, но что даёт пищу для размышлений о безднах, недоступных и пугающих, как всё непознанное.       Душа человека.       Можно просто прислушаться и спросить лично Ната, чего он жаждет на самом деле, но нет никакой гарантии, что он сам сознаёт свои потаённые желания. Вероятность ошибки всё ещё остаётся преступно высокой.       — Беру свои слова обратно, — пробормотал Чойси. — Теперь мне нравится Модестус.       Хотя бы потому, что понять, как будет лучше для Ди, и создать ему максимально комфортные условия довольно просто. С Натаниелем ситуация была несколько иной. Хотел бы Нат мирной жизни для себя и своих товарищей? Не сведёт ли его с ума отсутствие необходимости бороться? Не начнут ли дети Арденграуса грызть друг друга, если не возникнет никакой внешней угрозы?       Чойси сложил ладони вместе и медленно их разжал. Теперь в его руках плясали восемь спор. Семь — фиолетовых и одна — чёрная.       — Это место никому не покажется раем, — Дотт вгляделся в точку назначения. — Никому, кроме тех, кто действительно живёт и дышит войной.       Оставалось только надеяться, что он успеет среагировать, если что-то пойдёт не так, а души, которые он отправляет в обескровленный сражениями мир, действительно не мечтали о другой судьбе.       Белую спору Чойси не вызвал — она сама явилась, когда поняла, что настал её черёд. Даже в таком невыгодном положении Себастьян умудрялся показывать, что это он тут устанавливает правила. Дотт считал его самой достойной заменой самого себя. Даже не так. Он считал его лучшей версией самого себя. Вебер ещё при жизни был похож на Бога. Непредвзятый, могущественный, склонный к трезвому анализу, Баст одинаково трепетно относился как к жизни, так и к смерти. Да, из него бы вышла отличная высшая сущность. Вероятно, уже сейчас он бы спокойно фланировал между другими такими сущностями и добился бы их уважения и признания, а не вызывал бы лишь любопытство.       Однако вместе с тем, как Чойси понимал идеальность кандидатуры Себастьяна, он сознавал её невозможность. Баст готов был выдержать многое: потерю близких, лишения, боль и одиночество. Но он не сумел бы отказаться от самого себя. Не получится быть Богом и Себастьяном одновременно. Разумеется, если бы судьба сложилась так, что кроме Баста вариантов бы не осталось, или Дотт попросил бы его занять своё место, Вебер бы смиренно со всем согласился, но стал бы самым печальным из всех Богов.       Себастьян ослаб, но сила его не исчезла полностью. Вероятно, это связано с тем, что в апокалипсисе Смерть принимала лишь косвенное участие. Баст свой потенциал не раскрыл и сохранил часть энергии. Решит ли он дальше оставаться сторонним наблюдателем или захочет вмешаться в устройство нового для себя мира?       Дотт не знал ответа, но готов был возложить ответственность на плечи собрата.       — Конрада я тебе не верну, — шепнул Чойси. — Он совершил преступление против смерти, так что это по силам только тебе.       И почему-то не возникало сомнений — Себастьян справится. Есть вещи, ради которых даже самые кроткие и смиренные люди способны прогнуть под себя вселенную и совершить невозможное.       Провал в пространстве начал затягиваться. Чойси подумал о мирах и приключениях, которые ждут остальных всадников. Они заслужили. А он заслужил разбираться с последствиями. Гнев других Богов обрушится не на души, поселившиеся там, где не должны были, а на него.       На злокачественный метастаз мироздания — как он мысленно себя называл.       Внезапно ещё одна спора вырвалась с кончиков пальцев и стремительно понеслась в затягивающуюся пространственную дыру. Дотт округлил глаза от удивления, поняв, в каком направлении она движется.       — Что ж, — пожал плечами Чойси. — Одним больше, одним меньше. Но каков мерзавец.       Душа Картера сама сделала свой выбор. Дотт попробовал оценить, считает ли его логичным. Логичным было бы стремление Бушара в мир к Модестусу, но он отправился за Натаниелем. Точнее, не так. Сновидец с силой Морфея пошёл искать Кристину. Всё же любовь не поддаётся логике. Они даже не знакомы. У Картера нет никаких гарантий, что его там ждут и примут. Насколько отчаянным и безрассудным нужно быть, чтобы пожертвовать последним шансом на жизнь ради той, кого никогда не знал?       А ведь когда-то Дотт думал, что математика сложная.       Кого он пытается обмануть? Математика всё ещё сложная.

***

      В кромешной тьме он был не один. Чойси слышал биение сердец других высших существ. Видел нестерпимые, потусторонние цвета этих сердец. Они не приближались — наверняка оценивали и пытались понять, что он из себя представляет. На их фоне Дотт, возраст которого перевалил за несколько миллиардов абстрактных лет, чувствовал себя несмышлёным младенцем, едва успевшим высунуть нос из колыбели.       Иногда тьма рассеивалась. Буйные потоки фиолетовой энергии, усыпанные изумрудной пылью, вырывались за пределы родных пространств. Бесконечность вскипала и издавала кошмарные звуки. Так вселенная говорила, что заболела. Лечить её бросался кто-то из Богов. Дотт наблюдал со стороны и чувствовал себя всё более никчёмным. Он вылечил всего одну реальность. И какой ценой? Ценой существования внутри этой реальности с момента зарождения жизни. Невероятные создания, что блуждали вокруг него, не вмешивались в дела смертных. Их интересовало только полотно мироздания и места, в которых это полотно рвалось. Они стирали миры, создавали новые и возвращались обратно во тьму.       Чойси догадывался, что однажды это ждёт и его. Полное отсутствие собственных мыслей и желаний, равнодушие ко всему человеческому, становление истинной сущностью. Хотел ли он этого? Сложно сказать. Не противился — точно. В бесконечном ледяном пространстве эмоции — это совсем не то, что может помочь выжить.       Дотт научился видеть измерения без пространственных дыр. Или тьма стала к нему милосердна? Или это этап его эволюции, когда зрение приспосабливается к новой роли? Жизненный цикл высших существ всё ещё оставался загадкой. Чойси догадывался, что не прошёл и половины своего пути. Вероятно, он уже не младенец, но ещё не подросток. Ребёнок, разорвавший пуповину путём уничтожения родных зеркальных реальностей и проведший первые миллиарды лет своего существования в колыбели из зарождающейся новой. Похоже, следующий этап — отказ от любой формы и превращение в безликую спящую тень, пробуждающуюся только во время катаклизмов.       Мимо пролетали эпохи, умирали и рождались заново вселенные, звёзды превращались в туманности и вновь становились звёздами. Кометы, солнца и миры воспаряли к жизни, чтобы неизменно катиться к смерти. Всё, что появляется, должно рано или поздно исчезнуть. Таков закон. Чойси не сомневался, что и сам рано или поздно исчезнет. А где-то ещё, в больном отрезке мироздания, завершится цикл рождения другого Бога. И уже он будет метаться между мирами, взрослеть, набираться сил, чтобы потом так же тихо угаснуть.       А он всё искал.       Сначала даже не понял, что на самом деле начал поиски, и только когда поймал себя в том участке космоса, где когда-то пульсировало его родное измерение, догадался. Чойси впервые за долгое время разозлился на самого себя. Вот зачем притащился? Знал же, что ничего тут нет. Ни Порядка, ни Хаоса. Он на своих плечах вынес отсюда всю энергию и посадил её в другом месте.       Однако память сыграла с ним странную штуку. Из ничего возродилась небесная твердь, подул несуществующий ветер, в глаза ударил багряный тусклый свет давно умершего солнца.       Звёздные сумерки расцвели всплесками золота, кармина и изумруда.       Дотт несколько раз моргнул, и иллюзия исчезла.       — Чисто гипотетически, — он уставился в уцелевшее Ничто, — если бы ты решил вернуть жизнь в мёртвое измерение, то с чего бы начал?       Когда Чойси впервые задал этот вопрос — сколько же несчётных тысячелетий назад это было! — ему ответил Эрра. Ответил в своей раздражающей невозмутимой манере, голосом без интонации, и глядя на него бездонными серыми глазами. Дотт давно забыл, как пахнет трава, какой на вкус настоящий чай, с каким звуком плещутся волны. Но не забыл ни слова из тех, что говорил ему Хаос.       — Жизнь существует, покуда смерть вероятна, — самому себе ответил всадник, в точности копируя интонацию Эрры.       Последний взгляд на потухший участок мироздания — и он отправился дальше.       Куда? Подражать другим сущностям и бродить, цепким взором подмечая малейшее нарушение баланса, не хотелось. В конце концов, он сам нарушил баланс в трёх мирах, отправив туда души собратьев и их друзей. Боги не гневались. Наверное, он сделал правильный выбор, и всадники умудрились не создать брешей в пространстве. Тем не менее Чойси оставался бдительным, поэтому старался держаться самых тёмных, удалённых от центра островков мироздания.       Оказывается, у всего есть центр. Сердце мира представляло собой ярчайшую пульсирующую артерию, в которой жизнь цвела не только на Земле. Дотт лишь мельком глянул на исходный образец идеальной вселенной и поспешил вернуться к своим изгоям. За центром присматривало сразу несколько высших сущностей, столь древних и тёмных, что Чойси не рискнул к ним приближаться.       Сколь же огромен мир! Всадник искренне пугался того момента, когда в его сознании уложатся бесконечные варианты одних и тех же событий, все возможные ответвления и ракурсы. Даже по меркам того, кто путешествует между измерениями и способен силой мысли создать или уничтожить звезду, это казалось слишком.       Взять одного маленького человека. В зависимости от исторической эпохи и общей обстановки его мира, он живёт в среднем от тридцати до ста лет. Очень просто оценить временной промежуток в пределах одной реальности. На деле всё несколько иначе. Этот же человек существует в параллельных вселенных, в измерениях, которые расположены близко к его собственному, и в параллельных вселенных внутри других измерений. Если собрать все копии одного и того же человека, то ими можно смело населить планету. И общество не будет однородным. Этот человек может не узнать самого себя в другой версии. Удивительно, не так ли? Имя, внешность, даже характер с огромной долей вероятности будут другими. Почему так? Потому что человек — это совокупность миллиардов незначительных факторов. И только взгляд высшей сущности способен определить, что вот этот голубоглазый блондин, поедающий тосты у подножия Эйфелевой башни, и вот тот брюнет с карими глазами, продающий книги на окраине Лондона — это один и тот же мужчина. Так сколько же на самом деле существует человек?       Сложно сказать, зачем Чойси посвятил бескрайнее число мыслей этой теме. У него нет копий. Как нет копий у Обаасов, у носителей призрачного зрения и у Эрры. Они являлись следствием болезни одной конкретной реальности и не были рождены где-то ещё. Можно сказать, что слепки их душ были сделаны по индивидуальному эскизу мироздания и никто не в силах их повторить.       Но он всё равно искал. Не доверяя глазам в полной мере, Дотт спускался в один мир за другим, сканировал его с момента зарождения до гибели, разочаровывался и возвращался обратно в тишину космического пространства. Иногда он слышал смех. Не злой — скорее, печальный. Это другие Боги наблюдали за ним и издавали сокрушённые звуки. Ни один не попытался с ним заговорить. Чойси даже не был уверен, что они вообще разговаривают, а не общаются друг с другом при помощи телепатии. Да и нужно ли им это общение? Если каждый прошёл примерно один и тот же путь, был вскормлен и взрощен в агонизирующем измерении, то и говорить им не о чем.       Дотт отвергал предположение, что превратился в высшую форму жизни. Вселенские элиты — теперь это словосочетание приобрело новые краски. Когда-то он считал вселенскими элитами Зевса, Кроноса, Аида и других. Теперь не считал никого. Особенно себя. Возможно, в нём остался этот низменный человеческий инстинкт — стремление видеть над собой кого-то, более могущественного и способного в случае чего решить спорные вопросы. Или наказать. Или даже убить.       Впрочем, однажды Чойси видел смерть Бога. Никто за ним не приходил и никакой вселенский клинок не пронзал его сердце. Он просто исчез, поглотив перед этим побочную ветку одной из реальностей, которой не должно было быть. Оказывается, это заметно, если чего-то быть не должно. Как набухшая почерневшая вена, готовая вот-вот лопнуть от переизбытка энергии. Дотт слышал звук, похожий на орга́н, и видел, как другие высшие сущности устремили длинные щупальца к тому месту, где закончилось существование их собрата. Они сплелись в клубок, пожирая всё, что от него осталось, и стремительно разлетелись в разные стороны. Чойси в пире не участвовал. Он вообще пока ещё не походил на других Богов. Потому что он искал то, на что другим Богам плевать.       — Помнишь, ты спросил меня о том, чего я хочу? — прыгая между одними и теми же звёздами разных измерений, пробормотал Дотт.       — Да, — ответил он самому себе голосом Эрры.       — Спроси ещё раз.       — Чего ты хочешь?       — Любить.       Парадокс. Он любил мир, который создал. Научился любить всадников. Научился любить жизнь во всех её формах и проявлениях. И так и не понял, что это…       — Что ж, давай попробуем любить, что бы это ни значило.       … Это значит.       Чойси остановился, уставившись прямо перед собой. Ничего не поменялось. Он всё ещё вне времени, вне пространства, фланирует одинокой изумрудной спорой в поисках неизвестно чего и, за неимением других вариантов, говорит сам с собой.       С собой же?..       — Ты назвал никчёмными нечётные числа, — продолжил напирать голос у него за спиной. — Потому что если что-то нельзя поделить на два, то от этого стоит ждать неприятностей.       Нет, нет, нет! Замолчи! Тебя тут нет!       — Я чувствовал одиночество всем своим существом, — и не думал замолкать Эрра. — Я был готов разорвать любого, кто посмеет сунуться в моё измерение. И я бы поддался своим тёмным желаниям, если бы не нашёл тут тебя. Мне было так приятно слышать твой голос. Он пленил и заворожил меня. Твоя агрессия не давала моей вырываться наружу. Я хотел слушать тебя, хотел видеть тебя. Я и сейчас этого хочу. Ты понимаешь?       Я тебя… Не забуду.       Чушь! Не мог Хаос его не забыть. С момента гибели измерения Эрры прошло без малого пять миллиардов лет. И плевать, что времени не существует.       — Но ты же не забыл?       Он не забыл. И Чойси хотел бы солгать и сказать, что вообще ничего не забыл, но язык не повернулся. Дотт забыл очень многое. Он наблюдал зарождение жизни на целой планете и уже не помнит, какой период следовал за каким. Он не может вспомнить даже то, как выглядел, когда был человеком.       — Тебя тут нет, — отрезал Чойси и рванул вперёд, пересекая границу между измерениями.       — Нет значит нет, — улыбнулся за спиной голос Эрры.       Давно он так сильно не хотел обернуться и вместе с тем не приходил в ужас от одной только мысли это сделать. Дотт зажмурился, но это больше не помогало. Он всё так же отчётливо видел пульсацию незнакомого мира и рассвет и закат цивилизации.       Бежать.       Он обратился вспышкой и рухнул вниз, прорезая пространство и время.       — Тебя тут нет, — пробормотал Чойси, снова ощутив чужое присутствие в момент, когда пришлось взять паузу и остановиться на орбите какой-то планеты.       — Я же с тобой не спорил, — без упрёка отозвался Эрра. — Обернись.       — Ни за что.       Инстинкт беглеца подначивал обернуться и оценить свои шансы. Или это всё же нечто иное? Потаённое желание и страх. Если за спиной никого не окажется — что тогда? Лучше не проверять.       Здравый смысл говорил: тут не может быть Хаоса.       Неуместная надежда шептала: а вдруг?       Чойси готов был умолять их обоих заткнуться. Впервые за долгое время он ощутил крайнюю степень беспомощности. От него же ничего не зависело. Момент наивысшего счастья или вселенского разочарования был в руках другого существа. Того, кто либо нашёл его в бесконечном пространстве, либо является плодом его воображения.       — И как у тебя всё время получалось меня ловить?       Если бы мог, Дотт вырвал бы себе все волосы после этой фразы. Они с Эррой часто играли в игры. И Чойси всегда был тем, кто догоняет. Сейчас они словно поменялись местами, но ощущение всё равно такое, словно это он преследует призрака.       А как он на самом деле его догонял? Догонял сам Хаос, что был гораздо старше и сильнее его самого на тот момент?       — Ты умер вместе с тем миром, — трезво оценил ситуацию Чойси. — Я знал, что так будет, но был готов пожертвовать тобой.       — И я знал, что так будет. Мы оба знали.       — Ну и чего тогда притащился?       Вперёд. Вперёд. Сквозь наполненные клёкотом полости, за грань мироздания, к непостижимым рубежам самых далёких и тёмных измерений, в пасть к кому-то из более сильных древних собратьев, прочь от звёзд и материи — куда угодно, только подальше от голоса, что громче песни ночи и небесных сфер.       — Ты же меня позвал, — невозмутимо отозвался Эрра, не отстающий от него ни на шаг.       — Чушь! Никого я не звал. Разве мне кто-то нужен? — истеричный хохот сотряс туманность, которая тут же растеклась изумрудным мазком по тёмному полотну. — Чойси Изекил Дотт умер там, вместе со всеми. Его сердце остановилось в момент, когда Древо Жизни пересекло границу между мирами, а всадники выполнили своё предназначение.       — Умер так умер. С каких пор смерть стала чем-то необратимым?       Он летел сквозь мрак, уже не разбирая пути. Вокруг копошились бесформенные, безымянные сущности, слепые, лишённые сознания, зато наделённые могуществом стирать и создавать миры. Ну вот. Теперь Боги интересовались им открыто. Вероятно, их вводило в замешательство бегство одного из собратьев, который зацепил своим криком уже не одну звезду и оставляет после себя изумрудный шлейф, видимый, наверняка, даже с поверхностей окружающих планет.       — Назовите эту болезнь — северное сияние, — мысленно попросил Дотт. — Не бойтесь, это не заразно и скоро пройдёт.       Вперёд. Вперёд. Не останавливаться. С головокружительной скоростью сквозь мрак, сквозь откровенный смех высших сущностей, сквозь всё, что он помнил и любил в прошлой жизни.       — Тебе нужно просто обернуться, — посоветовал Эрра.       — Никогда! Ты здесь, чтобы отомстить. Я принёс Порядок в твой мир, а потом сам же его разрушил. Теперь ты хочешь лишить меня рассудка и вырвать сердце.       — А у тебя есть сердце? Сердце, которое можно вырвать?       — Очень смешно, — сказал тот, чьё сердце по температуре не уступало ни одному из известных ему солнц.       Вперёд. Вперёд. Можно поглотить бесконечное количество энергии, исчезнуть и стать кормом для высших сущностей. Нормально он пожил! По меркам Богов, вероятно, смехотворно мало, но по меркам человека — а сейчас пробудившиеся низменные инстинкты ясно дали понять, что не так далеко он и ушёл от роли простого смертного — бесконечно долго. В небытие. В небытие, которого Чойси страшился куда меньше, нежели необходимости обернуться и понять, что никого там нет.       А потом запели тени. Дотт остановился, не поверив своим ушам. Звуки, простые и повторяющиеся, терзали безмятежность мироздания. Мелкая рябь пронеслась по бесконечному пространству. Высшие сущности кружили над ним, под ним, справа и слева от него. Их голоса — нечто, не поддающееся описанию. Что-то тонкое и в то же время утробное. Они явились без приглашения, нашли развлечение среди повторяющихся циклов и давали советы, которых он не просил.       — Пошли вон!       Чойси осмелел настолько, что создал вокруг себя энергетический кокон, собираясь взорвать его и обрушить лучи света на тёмные создания. Если потребуется, он будет сражаться с ними, с не дающими пройти Богами, которые почему-то встали на сторону Хаоса.       Когда придёт время, ты споёшь вместе с нами, дитя.       — Вот ещё! Немедленно расступитесь!       Они смеялись, как смеются родители над неловким ребёнком.       Загремели раскаты невидимого орга́на. Сколько миров сотрясут грозы после этой вечеринки высших существ? Вечеринки, на которой он каким-то чудовищным образом превратился в главное блюдо.       — Обернись, — снова попросил Эрра.       — Если тебя там нет, — признавая поражение, выговорил Дотт, — я буду петь с ними прямо сейчас.       Несмотря на накатившую вдруг слабость, Чойси сумел обернуться. Это короткое движение отбросило его назад в прошлое. Он обернулся сквозь время и пространство. Обернулся через жизнь и смерть. Обернулся через багряный закат и полыхающий золотом рассвет. Обернулся, чтобы посмотреть в глаза Хаоса.       Пение прекратилось. Вдоволь насладившись зрелищем, Боги устремились обратно во тьму.       Дотт увидел образ, который уже не надеялся увидеть. Дом. Одинокий, стоящий чуть в стороне от дороги, ведущей в никуда. Разум воссоздал то, что не способна уничтожить ни одна сила в мире. Огромный небесный купол всё такого же неестественного рыжеватого оттенка. Воздух всё тот же. Воздуха нет. Здесь нет ничего и есть всё. Место на грани сна и яви. Дом, в который можно было вернуться, только обернувшись на несчётное количество лет назад. Лет, которых тоже не существует.       Чойси осторожно шагнул вперёд. Эрра ничуть не изменился. Прямые волосы тёмно-фиолетового цвета прикрывали уши и красиво обрамляли высокий лоб. У него было обычное овальное лицо, идеально ровная кожа медового оттенка и чётко очерченная линия губ. Он всё ещё был похож на подростка-неформала.       Дотт машинально коснулся своего лица. Неизвестно, чего он ожидал. Морщин? Или того, что превратился в скользкое нечто, безликое и холодное?       — Почему ты выглядишь, как человек? — спросил первое, что пришло на ум.       — А кто создаёт больше всего хаоса? — Эрра покачал головой. — Я уже говорил. Более сложные формы жизни создают больше хаоса. Люди — вот кто является его неисчерпаемым источником.       — Я помню.       — И помнишь, что я не являюсь единственным возможным исходом, а похож на жалкий побочный продукт планетарной жизнедеятельности?       — Злопамятный, — фыркнул Дотт. — И ты всё ещё мне не нравишься.       — Снова чёлка неправильно лежит?       Да. Нужно срочно что-то сделать с этой чёлкой. Чойси хотел поддержать игру и продолжить копировать реплики из прошлого, но понимал, что слишком многое изменилось с тех пор. Поэтому он в один большой прыжок сократил расстояние между ними, положил руку на лоб Эрры и поднял вверх чёлку, которая в целом не могла лежать неправильно. Она лежала так, как должна была лежать.       — Я собираюсь тебя поцеловать. Ты против?       — Нет.       — Тогда не двигайся.       Чойси подался вперёд. Не так он себе представлял эту встречу. Если честно, какая-то часть него наделась, что эта встреча никогда не случится. Быть человеком куда сложнее. Можно понять мотив высшего существа, пожирающего целое измерение только потому, что оно выбивается из полотна мироздания, но как осмыслить разрозненные чувства, тянущие тебя к кому-то и в то же время уносящие от него прочь?       Язык скользнул по чужому сжатому рту. Дотт ощутил вибрацию, словно коснулся оголённого провода. Конечно, наивно было полагать, будто они будут взаимодействовать, как обычные люди. Они оба — лишь сгустки энергии, обладающие сознанием и формой. Однако в столкновении этих энергий было что-то испепеляющее, головокружительное. Нечто такое, что неспособны испытывать люди.       — Ты один из них, — отпрянув, прошелестел Чойси. — Один из нас, — быстро поправил он самого себя. — Такой же, как я.       — Я посильнее буду, — улыбнулся Эрра.       — Выпендрёжник, — Дотт снова потянулся к чужим губам.       — Вселенная стремится к Хаосу. Хаос есть сердце вселенной, гоняющее энергию по артериям измерений. Боги — слуги Порядка. Воплощения Хаоса — слуги Пучины. Вместе мы ничто иное, как Равновесие.       — Тогда почему ты сильнее? О каком Равновесии может идти речь, если Хаос будет могущественнее Бога?       — Я так сказал, потому что знал, что ты разозлишься, — Эрра положил ладонь на грудь Чойси. — Твоё сердце — просто восхитительный источник Хаоса.       Дотт подумал о том, что не против прямо сейчас показать кое-кому, как опасно выводить из себя не самых уравновешенных высших существ, но Эрра опять улыбался так, что получилось только отзеркалить эту улыбку.       Всё стремится к своим противоположностям. Жизнь — к Смерти, Война — к Миру, Голод — к Насыщению. Когда-то Чойси думал, что только он один ни к чему не стремится. Тогда он ещё не мог знать, что станет наводить Порядок в масштабах мироздания. И, конечно, он ещё не ведал, что барахтается в утробе, из которой выйдет Богом. И самое главное — он даже не подозревал, что вместе с ним в той утробе рождалась его противоположность, к которой его будет тянуть с немыслимой силой.       — Идём домой, — вопреки своим словам, Дотт стиснул собеседника в крепких объятиях, не предпринимая попытки сдвинуться с места.       Бесконечная дорога стремилась к линии горизонта. Где-то за пределами небесного купола бурлили вселенские потоки. Другие Боги существовали вне времени и вне пространств. Другие воплощения Хаоса рождались там, где нет Порядка. Баланс мироздания нарушался и снова приходил в норму. Вероятно, так было и будет всегда. Что бы это «всегда» ни значило.

***

      Распространяя споры по чужим мирам, Чойси догадывался, что рано или поздно придётся пойти за ними и забрать обратно. Энергии тех, кого он возродил, не должны оставаться там даже после смерти. Одну жизнь. Он обещал им одну жизнь и исполнил своё обещание.       Они присматривали за ними. Дотт и Эрра спускались в миры других всадников сгустками изумрудно-фиолетовой энергии, внимательно всматривались в их жизни и то, как они ими распорядились. Чойси был доволен. Хаос пытался показать, будто его не разочаровывает слишком размеренный ход вещей, но видно было предельно чётко — если бы хоть один из собратьев Чумы расколол границу между мирами, он был бы гораздо счастливее.       Первыми ушли дети Арденграуса. Когда их циклы подошли к концу, Дотт широко раскинул руки в стороны, позволяя всполохам фиолетовых спор опуститься себе на ладони.       Почти сразу после них истекло время Конрада Гофмана. Энергию целителя Чойси поглотить был не в силах, но тут на помощь пришли инстинкты Себастьяна. Вебер понял, что раз принёс змея в мир живых под собственной кожей, то точно так же должен его забрать. После смерти Конрад снова обратился крошечным чёрным ужом, а Баст сел рядом, вытянул ладонь и приказал ему забираться.       Картер Бушар умер во сне. Он пережил Кристину на два долгих года и всё это время она оставалась с ним внутри сновидений, пока они не простились в одном из таких снов и не отпустили друг друга, пообещав снова встретиться на границе между снами и явью. Ох уж эти самонадеянные смертные! Чойси задохнулся бы от возмущения, если бы физически был на такое способен. Проклятые сновидцы — одна призвала души умерших, второй — вмешался в сны целого мира — никак не хотели сдаваться. Энергии сознаний обоих были в руках Дотта, но он почему-то не переставал думать, что если есть хотя бы один шанс этим двоим снова быть вместе, они непременно будут.       Аид умер на руках у Модестуса. В тот момент даже Эрра напрягся, потому что думал, что Рой прямо сейчас сойдёт с ума от горя и устроит нечто ужасное. Застывший взгляд, так не свойственный Ди, сбил его с толку. Однако Голод сильно повзрослел. Он научился принимать смерть и расставание так, как это должно делать существо, наделённое истинным могуществом. Чойси искренне задавался вопросом: как у него это получается? Модестус всё время заставляет других волноваться о себе. Никакой из миров не крутился вокруг Ди, но ощущение создавалось такое, что крутились все.       Всадники умерли одновременно. Их миры располагались на максимально возможном расстоянии друг от друга, но то, что пришло на свет вместе, не могло уйти из него порознь.       И вот они снова здесь. Только на этот раз Чойси точно знал, что не спит. Потому что сам — единым мановением руки — создал временную клетку ради того, чтобы поговорить с ними.       Дотт сел на раскладной стул возле костра и уставился на всадников.       Свинцовое небо молчаливо смотрело на отрезанный от всего клочок суши. Скалы обнимали берег с двух сторон. Никто из них больше не походил на подростков, собравшихся вместе встретить семнадцатый день рождения. Это показалось чертовски правильным, потому что у троих из четверки этих дней рождений было гораздо больше.       — Я не знаю, что сказать… — нарушил тишину Голод.       По лицу было видно, что это не совсем так: Модестусу было, что сказать, и сказать, на самом деле, хотелось очень многое. Он словно проглотил все буквы разом и пытался их пережевать и выплюнуть в правильном порядке, но никак не мог понять, какой из сотни предложенных порядков действительно правильный.       По берегу прокатился тихий смех. Себастьян рассматривал лица собравшихся, по которым бегали тени от костра, и не мог сдержать улыбки.       Время было к ним довольно милосердно, а Чойси и не тронуло вовсе, но, как ни парадоксально, все понимали — сейчас он старше любого из них. Пусть его лицо и застыло в возрасте семнадцати лет, тогда как другие сверкали лучиками морщин в уголках глаз, тяжесть прожитых тысячелетий отразилась на Чуме чётче всего.       — Держи, — Натаниель протянул что-то Модестусу, и тот автоматически принял предмет, прежде чем понял, что это. — Кристина передала себе от тебя.       Голод повертел в руках чёрную куртку, посмотрел на Войну и накинул подарок на плечи.       — Пожалуй, я начну, — выговорил Себастьян. — Я прожил семьдесят шесть лет в мире, полном существ, которые у нас вымерли много миллионов лет назад.       — Динозавры? — предположил Рой.       — Динозавры вымерли ещё раньше, — улыбнулся Вебер, — их я не застал. Но видел огромных ящериц и крокодилов, на фоне которых наши крокодилы казались ящерицами.       — Земля номер три тысячи двести двадцать шесть, — с видом знатока сказал Чойси.       — Ты сосчитал все измерения и присвоил каждому отдельный номер? — удивился Натаниель.       — Нет, я понятия не имею, сколько всего миров существует. Я дал случайные номера некоторым из них. Все чётные, — зачем-то уточнил Дотт.       — Расскажешь подробнее? — Модестус обратился к Себастьяну.       — Я попал в довольно смутный период. Люди боялись крупных хищников и по возможности прятались за высокими стенами, а те, кто оставался за воротами, были вынуждены влачить полное ужасов и страхов существование.       — Ты всё исправил?       — Не только я. Арехрон — разбойник, что при встрече меня похитил и хотел сделать своим пленником, — возглавил город, который мы основали. В числе основателей был я, Конрад Гофман и все, кто прибыл со мной на запад. Человек пятьдесят, не больше. Мы начали строительство с одной маленькой крепости, брошенной на вершине холма, но к концу моего пути постройки уже достигли линии берега. Нам даже удалось объединиться с парой других свободных городов.       Послышались аплодисменты. Нат даже похлопал Баста по плечу.       — В моём мире не было огромных животных, — слово взял Война. — Жизнь там сместилась к северу из-за засухи и была поделена на две части, не перестающие воевать между собой.       — Ты остановил войну? — уточнил Ди.       Чойси кашлянул в кулак.       — Не совсем, — честно признал Натаниель. — Мы… Создали Арденграус. Ха! Ли бы сейчас сказал: тебя не было во время строительства, так что не присваивай себе чужие заслуги. Отчасти, он прав. Но после нашего с Амором прихода город проделал огромный путь. Мы стали третьей стороной в бесконечной войне, не примкнув ни к одному из государств.       — И нарожали детей, — обречённо выдохнул Дотт. — Какая безответственность! Вас не должно было там быть, а ваших отпрысков — и подавно.       — Ну простите, ваше высочество, — скривился Нат, — мог раньше прийти со сводом правил, а не предъявлять претензии уже после свершившегося.       — У тебя есть ребёнок? — встрепенулся Модестус, прерывая начавшуюся перепалку. — Или даже внуки? Правнуки?       — У меня нет. Так уж вышло, что Амор не согласился становиться матерью. У Нервы с Ли есть сын. Сейчас он руководит городом. У Кристины с Картером — двойня. Мальчик и девочка. Паулус женился ближе к пятидесяти, но детей у него не было. Лайкс остался один.       — А Аякс? — подал голос Себастьян. — Он же был с вами? — Вебер успел наградить Дотта осуждающим взглядом, прежде чем услышал утвердительный ответ.       — У него сын, — коротко ответил Нат. — Основал архив и теперь занимается собирательством историй, которые потом систематизирует и раскладывает по полкам в хронологическом порядке.       — Я почти никого не знаю, — признал Модестус. — Но мне нужны подробности про Кристину. Картер был с ней? Всё это время?       — Он прибыл спустя почти год, после того, как я попал в Арденгаус. Мы нашли его в пустыне, еле живого, привели к себе и оказали помощь. Крис кричала, что он должен быть рядом с тобой, а Бушар только улыбался, как придурок, и заверял, что счастлив.       — Он сам принял это решение, — подтвердил Чойси. — Я понятия не имел, что с ним делать.       — Картер навсегда останется моим другом, — выговорил Рой. — Но однажды мы пришли к выводу, что одной дружбы недостаточно. Останься он со мной, я бы умер от чувства вины.       — Только не ной, — простонал Натаниель. — Они прожили хорошую жизнь. Я лично обучал их дочь. Вероятно, Маахес с Джундой ещё не раз и не два содрогнутся от её имени. А ей ведь уже за сорок, — в глазах Ната плескалась неприкрытая гордость. — Сын занялся разведением кроликов, — торопливо закончил он.       — Внуков могут не ждать, — отчеканил Дотт. — Я смирился с наследниками, потому что город только зарождался и было опасно передавать власть в посторонние руки, но на этом всё.       Лица собравшихся разгладились. Седина потемнела. Мышцы начали наполняться тонусом.       — А что насчёт тебя? — чуть более звонким голосом спросил Нат, кивнув Модестусу.       — Я… — Ди честно не знал, что рассказать. — Я путешествовал. В моём мире не было ни чудовищ, ни войн. Клубника была. Много клубники. Аид писал сказки местным детям, а я… ел клубнику. Иногда клубнику с шоколадом.       По заливу пронесся смех. Молодой, чистый звук. Три старика сравнялись возрастом с Чойси.       — Вы же знаете, что я собираюсь сделать? — Дотт поднялся.       — Знаем, — хором отозвались всадники.       Конечно, знают. Пусть они прямо сейчас и выглядят, как подростки, но они давно не дети. Впрочем, если задуматься, единственным ребёнком среди них по-настоящему был только Ди.       — Я встречал маму с папой, — тихо произнёс Рой, прочитав ход мыслей Чойси. — Аид говорил, что чем дальше друг от друга миры, тем больше между ними расхождений. Но мама с папой были на Дуате, и остались одной семьёй.       — Есть вещи, которые сложно объяснить даже обладая вселенскими знаниями, — кивнул Дотт. — Я пока так и не понял эту странную, не поддающуюся логике силу. Похоже, любовь нельзя прочитать или понять. Нужно просто смириться с тем, что она есть. Или надеяться, что она есть.       — Ты счастлив? — Себастьян встал у него за спиной, приобняв за плечи. — Не жалеешь, что избрал такой путь? Мы уйдём, а ты останешься.       — Рано или поздно я тоже уйду, — Чойси вытянул руку вправо, призывая к себе Натаниеля. — Я ни о чём не жалею.       Ди прильнул слева, замыкая кольцо.       Вокруг них зародился вихрь изумрудных спор. По лицам всадников понеслись зелёные импульсы. Кожа треснула, и из образовавшихся ран полились потоки чёрной, белой и синей энергии.       Тела рассыпались в воздухе. Даркнесс танцевал вокруг оставшегося всадника, прежде чем осесть на него теплотой чужих сознаний.       В глазах Чойси пронеслось четыре вспышки. Море перед ним окрасилось сначала белым, затем синим, после чёрным и в самом конце стало зелёным.       Порыв ветра подхватил его. Внутри Дотта мелькнуло ощущение, что из волн, где-то там в бесконечной пустоте рождается новое начало.       Когда-то они были Гелиосом. Единой душой и единым всадником. Они разделились только ради того, чтобы в конце снова срастись. Вероятно, прямо сейчас завершился жизненный путь вестника конца света. Но никто не гарантирует, что однажды им снова не придётся разделиться и прорасти в каком-то из умирающий миров, чтобы положить начало новому Богу.       И параллельно этому зародится новое воплощение Хаоса.       — Нам пора, — Эрра вырос из морской пены и уставился прямо на него.       — Нам пора, — Чойси протянул ему руку. — Пора начинать в конце.