Правдивая история неправильного мальчика

      Первое, что сразу подмечаешь, живя вместе с юным Тимошкой и его бабушкой, это их необычайные семейные отношения. Взаимоуважение, любовь и ласка — вот, пожалуй, три основных нерушимых столпа, на которых зиждился славный род моих покровителей, дай им бог здоровья, процветания и долгих лет жизни. За все время обитания в доме тети Светы я никогда не видел, чтобы кто-то на кого-то орал или закатывал истерику, ни разу не слышал грубого слова или обидных подколок, не говоря уже об отсутствии душераздирающих ночных всхлипов и утреннего прятанья глаз, а угрюмым игнором, давно ставшим нормой в моем бывшем жилище, здесь даже не пахло, наоборот: я был очень удивлен их открытости, заключавшейся в том, чтобы каждый раз желать друг другу приятного аппетита перед трапезой, а также приятных снов, доброго утра и хорошего дня. Первое время я очень стеснялся отвечать взаимностью на такие бессмысленные, как мне казалось, пожелания, но бабушка с внуком постепенно приучили меня, что в добром, ласковом слове нет ничего постыдного, и вскоре я уже сам с большим удовольствием дарил комплименты близким людям, с которыми мне было очень хорошо. Они приняли меня как родного, обращались со мной как с членом семьи; это отметили даже Тимкины родители, навещавшие любимого сынишку каждые выходные.       — Михаил, нам бесконечно приятно видеть, как ваша дружба с Тимошей крепчает с каждой нашей встречей. Вы словно братья, просто не разлей вода, — произносит однажды папа Тимофея после семейного ужина, заставляя дико краснеть и смущаться. — Мы рады, что не ошиблись, вверив в ваши руки заботу о нашем сыне. Судя по его рассказам, вы очень чуткий и отзывчивый молодой человек, с которым никогда не бывает скучно, настоящий друг и товарищ. И талантом к готовке не обделены, в чем мы все давно убедились. Еще раз большое, огромное спасибо вам за этот потрясающий ужин!       — На здоровье, Алексей Григорьевич, рад стараться! Это Тимофей меня научил, это и его заслуга тоже.       — Значит, вы оба большие молодцы! — подхватывает матушка моего учителя, и мы вдвоем удостаиваемся самой лестной похвалы и ликующих аплодисментов в свой адрес. Ах, как я люблю большие шумные застолья, когда вся Тимина семья в сборе! Настоящий праздник! В такие моменты через стену начинает орать телевизор — отец намеренно прибавляет громкость, желая испортить нам веселье, но ему самому быстро надоедает это дурачество, поэтому он выключает еще до того, как соседи начнут стучать по батареям. Или по его старой больной кукушке. Гнусный пакостник…       Тимкины родители, как и подобает достойным, образованным людям, крайне сдержанно отреагировали на случившееся и не стали усугублять ситуацию своим вмешательством, лишь предложили обратиться в ближайшее доступное медучреждение за профессиональной помощью, чтобы избежать возможных осложнений, но в этом не было никакой нужды, ведь моим лечением уже занималась давняя подруга тети Светы — действующий врач суперсовременной частной клиники с огромным опытом работы, полным доступом к крутейшему медицинскому оборудованию и самым эффективным лекарствам, которые не достать в обычной аптеке. Благодаря ее стараниям отек и боль быстро сошли на нет, и уже через несколько дней ко мне вернулось полноценное зрение. Заново обретя возможность видеть мир двумя глазами, обнаруживаю, что лицо моей целительницы кажется мне весьма знакомым, о чем спешу ей сообщить во время очередного приема на дому.       — Все возможно, мой дорогой, мне часто такое говорят. — Ангелина Игоревна тепло улыбается, привычно усаживаясь напротив. Наши ежедневные встречи уже давно стали своеобразным ритуалом. Она приходит ко мне либо рано утром, либо ближе к вечеру, в зависимости от плотности записи и графика дежурства. Домашние всегда приглашают ее на чай, а потом оставляют нас наедине — чтобы не смущать, зная мою природную застенчивость. — А теперь расслабься, посиди смирно, это совсем не больно…       Натянув латексные перчатки и убрав свои шикарные пышные волосы в пучок, Ангелина Игоревна принимается за работу. От нее исходит чудесный, волшебный аромат смородины и мяты, а сама она, несмотря на солидный возраст, не только ничуть не утратила былой яркости и красоты, но и активно поддерживала ее при помощи безупречной косметики и, надо полагать, пластической хирургии. Во время нашей первой встречи она, видя мой страх и неуверенность, подсела ко мне и, мягко, ласково касаясь моей щеки, пообещала сделать из меня красавчика, а затем дала вкусную шоколадную конфету, чем сразу расположила к себе. Доверие между доктором и пациентом очень важно, и ей удалось найти подход даже к такому строптивцу, как я. Благодаря хорошему отношению мне в кои-то веки хотелось следовать указаниям врача.       Но в этот раз все проходит не так гладко, как хотелось бы, ведь меня по-прежнему мучает тайна, которую просто-таки необходимо раскрыть! Я буквально в шаге от разгадки, нужен лишь маленький толчок в нужную сторону. Маленький, гм… Пристально всматриваюсь в лицо женщины перед собой, не замечая, что невольно шевелюсь, вопреки ее просьбе. Может, она была среди врачей, лечивших мою маму? Я навещал ее в больнице вместе с отцом, когда был маленьким, там было полным-полно высоких мужчин и женщин в белых халатах, в шапочках, в масках. Этот нос, скулы, посадку глаз я уже точно где-то видел! Блин, я себе всю голову сломаю…       — Миша, дорогой, отчего ты постоянно ерзаешь? Тебя что-то беспокоит? Нужен перерыв?       — Нет-нет, все в порядке, я просто…       Собеседница чуть наклоняет голову, ожидая ответа, и меня осеняет: броский макияж, яркая помада, крашеные волосы и ногти, изящная ухоженность, изысканный парфюм, модные полусапожки на высоком каблуке, вычурная бижутерия, свисающая, словно елочные игрушки, — к этому образу идеально подошло бы то экстравагантное сиреневое пальто! Точно, именно в таком я ее и видел вместе с ее подругой, тетей Светой! Но как такое возможно?       — Что такое, Мишенька? — ласково спрашивает Ангелина Игоревна, показывая, что готова выслушать и помочь разобраться с любыми трудностями. Господи, да она чудо! Вот бы побольше таких чутких врачей, может, тогда люди бы не тянули с походом в больницу до той поры, пока их не увозили на скорой, как увезли мою маму в тот ненастный дождливый день, раз и навсегда перечеркнувший спокойную безмятежную жизнь обычного второклашки… С трудом преодолевая волнение, принимаюсь объяснять:       — Понимаете, Ангелина Игоревна, тут такое дело… Только, пожалуйста, не подумайте, что я сумасшедший или параноик, но мне кажется, я видел вас во сне…       — В каком сне? — Она недоуменно хлопает глазами, зависая, а затем оживляется. — А-а, все, поняла-поняла! Тот кошмар про упавшую сумку, крики и сиреневое пальто? Бедняга, я тебе очень сочувствую. Должно быть, это очень неприятно.       — Откуда вам известны такие подробности? — Напряженно сглатываю, чувствуя какой-то подвох. Либо современная медицина позволяет врачам, подобно шаманам, залезать пациентам прямо в голову, либо кто-то бесцеремонно сливает мои тайны.       — Светлана Ивановна мне все рассказала, в этом нет ничего такого, — спокойно отвечает моя собеседница. Видя, что я не согласен с ее мнением, она берет меня за руку, принимается уговаривать, как маленького: — Ну-ну, не хмурься, солнышко, она ведь действовала из лучших побуждений. В конце концов, специалисту важно знать все детали, чтобы исключить травму мозга и другие опасные последствия драки. Слава богу, в твоем случае все обошлось лишь синяками и ночным кошмаром, а мое в нем участие — это не больше чем плод разыгравшегося воображения, образ, навеянный воспоминаниями прошлого. Я же до этого работала в самой обыкновенной больнице, была участковым врачом, лечила твоих родителей, тебя маленького. Наша первая встреча была особенной. Ты был совсем крохой, едва умел ходить и разговаривать, сильно болел и ослаб, но все равно тянулся своими прелестными крошечными ручками к окружающим, ластился, как котенок, несмотря на высокую температуру и сонливость. Я часто тебя навещала, вот ты и запомнил мое лицо. А когда выздоровел и снова обрел силы, то так обрадовался, что назвал меня красивой тетенькой, схватил за юбку и не отпускал, обещал жениться. Вот до сих пор жду…       — П-правда? — слушаю с раскрытой челюстью, испытывая гремучую смесь стыда и неловкости. Охренеть, неужели все это было на самом деле? Что-то я этого совсем не помню, наверное, и впрямь тяжело болел. Мама рассказывала, как меня чуть было не унесла эпидемия ветрянки, свирепствовавшая в нашем детсадике в конце девяностых, а потом в моей жизни появился Антон, и мне уже стало не до юбок…       — Правда-правда, женишок ты мой ненаглядный! Ну так что, когда поведешь под венец? Годы идут, знаешь ли… А то вот возьму и превращусь в сморщенную тыкву, тогда придется меня тащить, а потом закопать. — Ангелина Игоревна смешно шутит, заставляя хохотать, а смех, как известно, обезоруживает, и вот я уже расслаблен и готов к любым процедурам. Прежде чем продолжить, она добавляет: — Но если ты вдруг передумал, дорогой, то ничего страшного — вот подлатаем тебя, и снова вернешься к своей любимой… Или к любимому. Сердцу ведь, как известно, не прикажешь. Мне важно лишь одно — чтобы веселый улыбчивый мальчик, который по-детски мило картавил и настойчиво дергал меня за юбку, уговаривая стать его женой, был здоров и по-прежнему весел. И чтобы никогда не унывал, помня о том, что рядом всегда есть люди, которым он небезразличен. Справились тогда, справимся и сейчас, Миша. Все будет хорошо, вот увидишь.       Искренние, теплые, жизнеутверждающие слова Ангелины Игоревны придают сил и заметно ускоряют выздоровление, и только одно по-прежнему не дает мне покоя, а именно — отсутствие любимого, в чьих объятиях хочется сладко засыпать по ночам, чье тело охота исследовать до самого рассвета, поэтому, как и раньше, приходится прибегать к активной ручной стимуляции. К счастью, Тимка с бабушкой относятся с пониманием и не задают лишних вопросов по поводу подозрительного скрипа, беспокойной возни и томного придыхания, нередко доносящихся из моей комнаты после отбоя. За доброту и учтивость я отплачиваю им ежедневной стиркой, уборкой, готовкой, выносом мусора, мытьем посуды и окон, периодически хожу на почту и за продуктами, прилежно выполняю различные поручения — словом, делаю все, чтобы оправдать свое пребывание в чужом доме.       Стремление всячески угодить хозяевам, однако, не означает, что моя жизнь превратилась в сплошную рутину из бытовухи, вовсе нет. По вечерам, после выполненных дел и уроков, мы с Тимошей весело проводим время: развлекаемся за настольными и видеоиграми, смотрим мультики и блокбастеры, читаем книги, складываем пазлы, вместе готовим или просто приятно беседуем. К сожалению, тесная дружба с симпатичным мальчиком и патологическая сексуальная неудовлетворенность каждый раз вызывают соответствующую реакцию ниже пояса. Видимо, несмотря на все усилия, глубоко в душе я так и остался одержимым и теперь, словно оборотень во время полнолуния, вынужден скрывать свое уродство от домашних. Бойлаверское дерьмо, однажды впущенное в сердце, уже ничем не вытравить, а лекарства от этой заразы, как известно, нет. Онанизм помогает ненадолго унять бушующее пламя неразделенной страсти, но вечно так продолжаться не может. Пора с этим что-то делать, иначе сгорю на фиг или, что еще хуже, причиню боль тем, кого люблю.       Как только мое здоровье идет на поправку, а внешний вид перестает пугать прохожих, сразу приступаю к поиску работы. Ради этой благой цели Тимка выделяет мне собственный ноутбук, потому что папаша зажал у себя мой компьютер, вовремя «вспомнив», что тот куплен на его деньги. А ведь тупоголовый ишак даже не в курсе, где находится кнопка включения… Ну да черт с ним, пусть пялится на черный экран сколько влезет! Покончив с домашними делами, беру чашечку кофе, удобно устраиваюсь в кресле у окна, с электронным помощником на коленях, и принимаюсь серфить вакансии. К сожалению, под конец года их не так много, а те, что имеются, требуют наличия высшего образования, на которое я в свое время забил большой и толстый, решив ограничиться средним специальным. В документах, принесенных мамой, сказано, что я техник. Но какой из меня, на хрен, техник?! Техник чего? Я и отвертки-то в жизни не держал, мои руки гладкие и чистенькие, совсем как у Тимки…       А, к черту! Решительно допиваю кофе и открываю следующую страницу. Разве отсутствие каких-то сраных бумажек остановит того, кто твердо намерен заполучить работу? Мне нужна любая, неважно какая, лишь бы платили, потому что, несмотря на любовь и ласку, получаемую в приемной семье, я чувствую себя жутким нахлебником. Здоровый мужик, который сидит на шее у мальчика и старушки — разве это нормально? Я, конечно, помогаю им, как могу, но этого все равно мало. Переделав все дела, остается только сидеть на заднице и плевать в потолок, вздрагивая всякий раз, когда открывается дверь моего бывшего жилища и на лестничной площадке слышится тяжелая поступь отца. Его навязчивое присутствие заметно ускоряет поиски. Ну и, конечно же, пресловутое сексуальное напряжение, которое растет как на дрожжах, становясь все злее и опаснее. Но это исключительно моя вина.       Соглашаясь на щедрое Тимкино предложение, я тогда совершенно не думал о риске, связанном с переездом, и, как выяснилось, зря, ведь теперь, живя в одной квартире с безумно красивым и желанным отроком, я дико страдаю, наблюдая его целыми сутками в любопытных позах и в интригующей одежде, а то и вовсе полуобнаженного… Да-да, мой обворожительный эстет имеет неосторожную привычку выходить из ванной с голым торсом, чем сводит меня с ума. Вдобавок он щеголяет по дому босиком, в узких коротеньких шортиках или подвернутых штанишках, а сверху надевает либо легкие полупрозрачные футболочки, плотно прилегающие к телу, либо полурасстегнутые рубашечки, эротично обнажающие тонкую шею и ключицы, а есть еще совсем уж экзотический вариант в виде коротенькой маечки-топика, акцентирующей все внимание на прелестном модельном животике моего сексуального сожителя. Как тут сохранять сдержанность и благоразумие, когда на такое встанет даже у закоренелого импотента? Чтобы унять острую яичную боль, пользуюсь своими привилегиями прачки и перед стиркой тайком балуюсь с Тимошиными вещами, но копание в грязном белье пусть и очаровательного, но все же недоступного мальчишки лишь усиливает мое безумие, а однажды и вовсе едва не приводит к трагедии. Но обо всем по порядку.       В один не самый прекрасный день Тимофей жестоко травится сосиской в тесте, купленной в школьном буфете. Узнав о случившемся, бабушка в срочном порядке забирает его с занятий, приводит, вымотанного и обессиленного, домой, пичкает противорвотными средствами, раздевает и заботливо укладывает в постель с предусмотрительно приготовленным тазиком у изголовья, а сама без устали хлопочет рядом. Я не остаюсь в стороне и тоже помогаю ухаживать за больным — вытираю ему рот, лицо, промокаю шею и грудь, поддерживаю голову, когда он пьет, опорожняю тазик, бегаю за полотенцами, навожу растворы. Бедного Тимошу рвет каждые полчаса, мальчик бледный как полотно, истощен, обезвожен, часто дышит, его жутко лихорадит, клонит в сон; после очередного приступа он в изнеможении опускается на сырую подушку и прикрывает глаза, проваливаясь в глубокую дремоту. Из-за наступившей тишины кажется, будто бы ему полегчало, но хрен там плавал — спустя время, как по расписанию, он обязательно вскакивает, свешивается через край, и все повторяется по новой. Бесконечный кошмар, и все из-за одной долбаной сосиски…       Как ни странно, моя собственная сосиска довольно-таки быстро встает, несмотря на малоприятное зрелище. Знаю, это звучит ужасно, подло, непростительно, аморально, бесчеловечно, по-скотски и так далее, но меня чертовски возбуждает слабость и беспомощность сексуального мальчишки, чье хрупкое полуголое тело я заботливо поддерживаю, пока он извергает из себя зловонные желудочные массы. Толстое шерстяное одеяло, накинутое заботливой бабушкой, выполняет сразу две функции: во-первых, заставляет ее внучка потеть, что, в свою очередь, способствует выведению токсинов, а во-вторых, что наиболее важно, позволяет беспалевно трогать пацана везде, где мне заблагорассудится. Мои вездесущие пальцы ласково теребят нежные подростковые бусинки-сосочки, гладят стройные бока, спускаются ниже, неторопливо исследуют поджарый животик, а затем плавно перемещаются в сектор райского наслаждения, сокрытый за тонкой вуалью белоснежных трусиков, которые здесь явно ни к чему… Вот блин, почему тетя Света все сняла, а их оставила? Мешают, черт подери, хотя и не особо. Ну-ка, попробую подобраться с этой стороны… Ох, Тимик вздрагивает, как от удара током, и протестующе мычит, когда я лезу ему в трусы, — надо бы поосторожнее. Еще попытка… Ну вот, опять! Еще и локтем пихается, недотрога… Что ж, раз это место у него такое чувствительное, то лучше не рисковать и сосредоточиться на чем-нибудь более безопасном. Мне очень нравятся его крошечные невинные сосочки и то, как мило они твердеют от моих прикосновений. Жаль, он не в состоянии разделить это чувство…       Лапая отстраненного мальчишку спереди, не забываю и про спину: специально наклоняю его ниже, чем требуется, мол, чтобы не промахнулся мимо тазика, а сам прижимаюсь сзади, естественно, для большей «поддержки». Ах, какая у Тимки обалденная задница! Если бы не бабушка, я бы ее всю вылизал и зацеловал, растрахал бы пальцами и языком, а затем засадил бы по самые помидоры! Эх, мечты, мечты… Изнывая от возбуждения, нахально трусь щекой о щеку потенциального любовничка, бесстыдно покрываю поцелуями его шею, плечи, ключицы, шепчу всякие сентиментальные глупости, которые звучали бы намного уместнее в какой-нибудь дешевой порнушке…       К счастью, в таком состоянии Тимоше ни до чего нет дела — он на редкость безучастен и молчалив, а тетя Света слишком расстроена, чтобы мыслить критически; для нее мое поведение — лишь проявление искренней, бескорыстной любви и заботы к ее бедному, несчастному внучку, сраженному болезнью. Она знает, что мы крепко дружим, что я никогда не обижу мальчика, поэтому совершенно спокойно оставляет нас одних и бежит встречать скорую помощь, заблудившуюся в паре кварталов отсюда. Ситуация ведь какая: Ангелина Игоревна, знающая адрес подруги как свои пять пальцев, занята на операции и сможет прийти только вечером, а в Тимкином состоянии не наблюдается никаких просветов, поэтому было решено обратиться в неотложку. Но с ней, как обычно, свои приколы, которые мне очень даже на руку… Хе-хе.       Итак, благодаря удачному стечению обстоятельств я остаюсь наедине с обворожительным мальчишкой, словно сошедшим со страниц журнала подростковой моды для великовозрастных извращенцев. Он слаб, немощен, прикован к постели и вымотан настолько, что не заметит даже взрыва атомной бомбы у себя под носом. Трусы и домашние штаны так густо пропитаны естественной смазкой, что их можно отжимать; острая красношляпая дубинка грозно болтается между ног, готовясь обрушиться на сладкую подростковую жопу со всей яростью тридцатилетнего девственника. Не теряя времени, пристраиваюсь над мирно дрыхнущим ангелочком, откидываю ненужное одеяло, приспускаю штаны, извлекаю свое могучее хозяйство, надрачиваю, смазывая получше, берусь за резинку миленьких трусиков, уже предвкушая анальное пиршество, но меня вдруг отвлекает ощутимый холодок, от которого скукоживаются мои голые разбухшие яйца. Хм, странно, окна вроде закрыты, откуда такой сквозняк? Может, из вентиляции? Ладно, неважно. Так на чем мы остановились?       Облизываюсь и благоговейно приспускаю Тимкины трусики. Не успеваю дойти до самого интересного, как останавливаюсь, чувствуя на себе чей-то взгляд. Это точно не Тимофей — он лежит пластом и никак не реагирует на внешние раздражители. Тогда кто… или что таращится на меня, препятствуя процессу? Словно издеваясь, на кухне начинает капать вода, и это из новенького смесителя, установленного Алексеем Григорьевичем всего пару недель назад! Твою мать, да что за чертовщина здесь творится?! Квартира вроде освященная, домовых и барабашек нет, тогда какого хрена? Но больше всего меня беспокоит этот потусторонний взгляд, под которым нереально расслабиться ни на минуту. Вот ведь мистика!       Пытаясь понять, в чем дело, обнаруживаю любопытную вещичку в серванте напротив. Среди икон выделяется малозаметное фото в черной рамке, с которого на меня и мое грехопадение осуждающе смотрит дедушка Тимофея — Григорий Владиславович, или просто дядя Гриша. Тот самый, который возил меня в школу в детстве и который умер почти год назад. Откуда оно тут взялось? Я сто раз проходил мимо этого серванта и только сейчас заметил изменения. А еще изменения касаются моего тела — член теперь висит на полшестого, конечности ледяные, как у покойника, пальцы рук дрожат и плохо слушаются. Родители рассказывали, что дядя Гриша был мощным медиумом или кем-то вроде того, но я никогда не верил во все эти бредни, а теперь убедился в существовании магии на собственной шкуре! Боже, наверное, это наказание за мой чудовищный проступок! Дикий страх и запоздалое раскаяние заставляют упасть на колени и долго просить прощения.       — А?.. С кем ты разговариваешь? — спрашивает Тимофей, с трудом разлепляя липкие губы. Оказывается, он давно пришел в сознание, а я и не заметил.       — Да так, мысли вслух. — Встаю, пошатываясь, подтягиваю соскочившие штаны, услужливо наклоняюсь за лекарством. — На вот, попей.       — Не хочу. — Мальчик страдальчески кривит лицо при виде стакана с противной соленой жидкостью.       — Тима, пожалуйста, твой организм обезвожен, тебе надо много пить. Я понимаю, что вкус отвратный, но это правда необходимо. Выпей, дорогой, прошу тебя.       Тимофей вздыхает, неохотно берет стакан и осушает его. Уговорил, слава богу… Надеюсь, теперь его дедушка доволен. Лучше не злить того, кто способен достать даже с того света. Хм. А вдруг мне все это померещилось на нервной почве? Должно же быть рациональное объяснение…       Отдавая стакан, Тимофей неожиданно произносит чужим, низким голосом:       — Не обманывайся, Миша. У всего есть цена. Ты свою еще заплатишь.       — Что? О чем ты, Тим?       Но мальчишка снова впадает в беспамятство. Вот ведь дьявольщина… Мы больше никогда не возвращались к этому разговору, и я мог лишь гадать, что именно имел в виду мой юный друг. Ясно лишь одно: бывших бойлаверов не бывает. В конце концов волк съедает доверчивого ягненка, устав играть с ним в дипломатию… Или подыхает с голоду, не в силах жрать траву и шишки.