Правдивая история неправильного мальчика

      Понимая, что тянуть бесполезно, кидаюсь открывать входную дверь, но та распахивается сама, причем с такой силой, что мне чудом не отрывает пальцы. Отец, красный и потный от злобы, встречает меня со всей свирепостью, на какую только способен.       — Какого дьявола ты клювом щелкаешь, черт бы тебя побрал?! Почему я, с сумками, голодный, уставший после работы, должен целый час ломиться в свой собственный дом, пока ты, лодырь гребаный, прохлаждаешься за своим долбаным компьютером, а?!       — П-прости, пап, я не думал, что ты…       — Ах, посмотрите на него, не думал он! — ядовито перебивает отец, захлопывая дверь с такой силой, что в гостиной дребезжит мебель. — Думалка не отросла, мыслитель хренов! Твое дело — открывать по первому стуку, а ты и с этим справиться не в состоянии! Бестолочь, самая настоящая бестолочь, вот ты кто!       Бледный, с трясущимися губами, протягиваю плохо слушающуюся руку, чтобы помочь отцу с сумками, но тот грубо отталкивает меня плечом, велев убираться к такой-то матери, а для ускорения угощает хлесткой пощечиной. От боли из глаз брызжут слезы, но я терплю, боясь разозлить разбушевавшегося предка еще больше. Наспех утеревшись рукавом, прибито отхожу подальше, чтобы не стоять у него на пути. Мельком встречаемся с Тимой взглядами: мальчик смотрит на происходящее широко раскрытыми глазами, пораженный нашими семейными взаимоотношениями. Ах, если бы он отпустил меня пораньше, как я и просил, всего этого можно было избежать, а так — увы, придется страдать, страдать и еще раз страдать. В основном, конечно же, мне.       Сгорая от стыда, виновато опускаю глаза, смущенно прикрываю пострадавшую щеку. Ничего, это еще цветочки, все могло быть гораздо хуже, если бы меня застукали в постели с пьяным подростком… Или под ним. Отцовский гнев не знает границ, но мне хорошо известно, что самое главное в таких ситуациях — это держать рот на замке и послушно подставлять требуемую часть тела, тогда он, как правило, начнет заговариваться, быстро выдохнется и устанет. Но на этот раз я не один, и, к моему ужасу, Тимоша явно не намерен молчать.       — За что вы с ним так поступаете? — с вызовом спрашивает мальчик, бесстрашно выходя вперед. Будто не замечая моего остекленевшего взгляда, он продолжает: — Он же попросил прощения и хотел исправить свою оплошность, а вы его бьете и обзываете. Зачем?       У отца багровеет лицо, ему не хватает воздуха для нового захода. Сердито бросив тяжеленные сумки на пол, он снимает потную засаленную шапку, утирает влажный лоб и тыкает мокрым кончиком в сторону Тимошки.       — Кто таков?       Опасаясь за здоровье своего хозяина, собираюсь с духом и, плохо скрывая дрожь в голосе, отвечаю:       — Это внук тети Светы, нашей…       — Тебя никто не спрашивает, бездарь! — Отец в ярости запускает в меня шапкой, заставляя заткнуться. Попав по лицу, мокрая вещь приземляется у моих ног.       Боже мой, неужели Тимофей не понимает, как сильно он меня подставляет? Бойкому мальчишке, видимо, по приколу дразнить предка, вот он и бросается словами, совершенно не думая, что со мной будет, когда я останусь расхлебывать всю кашу. Ему неведомо, на что способен мой отец, он не в курсе, что наедине с ним надо быть тихим, как мышь, и не высовываться, особенно когда он не в духе. Хорошо бы нам незаметно удалиться в мою комнату и сидеть там тише воды ниже травы, чтобы благополучно переждать бурю… Но, на мою беду, Тимоше снова неймется.       — Вот опять: за что вы унижаете собственного сына? Что он вам сделал?       — Слушай, пионер, не суй свой нос куда не просят, — раздраженно произносит отец, снимая пальто с широких плеч. — Тебе сколько лет? Шестнадцать? Семнадцать? Не тебе меня учить, как воспитывать собственного остолопа. И вообще — ты чего от бабушки сбежал, Колобок? Отвести тебя обратно, чтобы не умничал?       — А вот хамить вовсе не обязательно. Я в гостях и уйду, когда посчитаю нужным, — спокойно, не моргнув глазом отвечает Тима. Его тонкая хрупкая фигурка держится гордо и независимо, несмотря на угрожающий вид моего папаши-деспота; я же кое-как цепляюсь за стеночку между ними и испуганно слежу за ходом конфликта, боясь шелохнуться. Как самому слабому мне снова прилетает, на этот раз по уху.       — Чего рот разинул, тетеря?! А ну быстро подыми шапку и повесь ее на батарею, как полагается! — рычит отец, игнорируя возмущение Тимофея.       Всхлипывая от страха, послушно наклоняюсь за упавшей шапкой, но Тим велит остановиться. Бормочу что-то невразумительное в ответ, даже не думая слушать его суицидальные приказы. В отличие от золотого мальчика, я слишком хорошо знаю, к чему приводит неповиновение. Отец вдолбил мне это в голову еще во втором классе. Помню, мама серьезно заболела и провела в больнице около месяца. Тогда-то он и открыл широкие возможности физического и психологического воздействия на семилетнего ребенка, у которого имелись постоянные проблемы с успеваемостью и с поведением. В первый же вечер он довел меня до истерики, показав свой буйный нрав, а напоследок пригрозил, что перестанет кормить и выгонит из дома, если я кому-нибудь проболтаюсь. Я искал любую возможность подольше задержаться в школе: оставался на продленке, вызывался подежурить после уроков, помогал в столовой, умолял учителей не ставить мне плохие оценки, а лучше вообще не вызывать к доске, пока мама не выздоровеет, но, несмотря на все усилия, я знал, что, даже если каким-то чудом самостоятельно осилю всю домашку, отец все равно потребует принести ему дневник на проверку, и упаси бог, если его что-то не устроит. Достаточно даже безобидной записи об опоздании или забытой сменке, чтобы он вспыхнул, как спичка, поднесенная к огню.       Он мог лупить меня часами, изредка позволяя отлучиться в ванную, чтобы умыть лицо от слез и более-менее привести себя в порядок. Ближе к полуночи, когда весь двор и все нормальные дети уже давно спали, мы все еще могли сидеть над гребаной математикой, пытаясь найти решение очередной задачи. Я всем сердцем ненавидел этот предмет, ставший основной причиной моей боли и страданий. Примерно за неделю до этого кошмара тетя Света с дядей Гришей решили перебраться в столицу к сыну, и я воспринял их переезд как жестокое предательство. Я был уверен, что, останься они здесь, отец вел бы себя более сдержанно, зная, что мой плач и крики могут встревожить бдительных соседей. Увы, реальность оказалась такова, что они бросили меня на растерзание тому, кто должен был любить и заботиться, но вместо этого превратился в чудовище, а я прогнулся, проявил слабость и трусость, промолчал, вместо того чтобы забить тревогу и попросить помощи у взрослых, и с тех пор все покатилось по наклонной… Спустя месяц безжалостной дрессировки со мной можно было делать что угодно, я стал идеальной жертвой домашнего насилия — слабенький запуганный плакса, готовый стерпеть любое унижение, лишь бы не оказаться на улице.       «Папочка, я буду послушным, пожалуйста, прекрати! Зачем ты делаешь это со мной?»       — Т-тимофей, ты чего?! — Вздрагиваю, когда ладонь мальчика ложится на мое плечо, вытаскивая из привычного транса. Пальцы замирают в паре сантиметров от смятой шапки.       — Дядя Миша, ты не обязан терпеть такое отношение, — объясняет мальчик, не давая мне поднять отцовскую вещь. — Твой папа неправ, не нужно идти у него на поводу.       Отец невесело усмехается, скидывает тяжелые ботинки и угрожающе приближается, явно замышляя недоброе. Видя, как меня колотит дрожь, Тимофей берет меня за руку и подмигивает, мол, не дрейфь, все будет хорошо. Благодаря его поступку в мозгу яркой вспышкой оживают воспоминания из далекого прошлого, в которых мы с Антоном стоим горой друг за друга, одни против целого мира. Боже, я так отвык от этого чувства… Годы жестоких побоев превратили меня в пугливую зверушку, приученную терпеть и унижаться. Даже родная мать никогда не вступалась за меня с такой самоотверженностью, как это делал мой юный господин. Благодарно обхватываю ладонь Тимофея, отвечая взаимностью. Пусть он еще совсем юный, но зато какой стойкий духом! Настоящий боец! Отец тоже чувствует это и нервничает еще сильнее — надо же, впервые за столько лет кто-то осмелился усомниться в его правоте! Немыслимо! Он деловито упирает руки в бока, глупо лыбится, пытаясь таким образом придать себе важности, но это выглядит настолько неестественно и безобразно, что приходится переменить тактику.       — Не маловат еще, чтобы со взрослыми препираться, щенок? Может, тебя тоже научить хорошим манерам?       Боже, этот голос, эта поза, эта манера речи… Все как тогда, в первый вечер моего «перевоспитания»! Паника охватывает все мое естество, заставляя трусливо втянуть голову в плечи, но на Тимошу подобные уловки не действуют: мальчик по-прежнему сохраняет ледяное спокойствие.       — Во-первых, ум от возраста не зависит, можно дожить до седых волос и так и остаться дураком; во-вторых, я не щенок, а вполне себе человеческий детеныш, индивидуум и личность, к которой следует относиться соответствующе; а в-третьих, не думаю, что вы способны чему-то научить с таким настроем и отношением, и если полагаете, что я позволю так обращаться со мной или с моим другом, то вы глубоко заблуждаетесь.       Что? Мне не послышалось? Он правда назвал меня своим другом? После всего, что было, после всех гадостей, которые я наговорил, после всех глупостей, совершенных мною в пылу сексуальной горячки? Судя по вытянутому лицу предка, он услышал то же, что и я, а значит, это правда. Ах, Тима, Тимочка, мой милый ангел-хранитель, мой храбрый светловолосый защитник, почему ты так добр ко мне, несмотря ни на что? Неужели ты действительно не дашь меня в обиду? Во всем мире не найдется таких слов, чтобы выразить мое восхищение. Друг… Я почти забыл, как много значит это слово…       Пораженный неожиданным откровением, отец отступает на шаг, но сдаваться не намерен. Старый стервятник задумчиво водит клювом, ища, за что зацепиться, и после недолгих раздумий клюет меня в самое уязвимое место:       — А-а, так вот ты чем занимаешься, да? Опять взялся за старое? История с этим, как его… Андреем тебя ничему не научила?       — С Антоном! Его зовут Антон! — ревностно поправляю предка, смутно догадываясь, к чему он клонит.       — Какой Антон? — спрашивает Тимофей в недоумении. Из-за прошлых недосказанностей наша с ним связь начинает ощутимо слабеть. Похоже, папаша решил выдать мою самую сокровенную тайну, чтобы унизить меня еще больше и окончательно испортить наши с Тимой отношения. Вот урод, весь в ту гадкую сплетницу Алису.       — А ты не в курсе, да? — Отец демонстративно закатывает глаза, обращаясь к мальчишке. — Что же у вас за дружба такая, с секретами друг от друга?       — Дядя Миша, объясни, — просит Тимофей, заглядывая мне в глаза, но я почти не вижу его лица из-за кроваво-красных пятен, взрывающихся, словно вспышки на Солнце.       — Тимофей, я не маньяк… Да, я недорассказал кое-что, но там все сложно, и…       Отец грубо перебивает меня, выходя на передний план.       — Ой, да все просто: был у него уже дружок до тебя, еще в детском садике, по имени Антошка. Нянечки и другие родители нам с матерью все уши прожужжали: развели, говорят, бардак — то спят в одной кровати, то за ручки держатся, то уединяются в кустах и занимаются там не пойми чем, не отзываясь, когда их зовут. И ладно бы грешил с девочками, но с мальчиком!.. Тьфу, позорище!       У меня перехватывает дыхание от возмущения, руки сжимаются в кулаки, собственный голос звучит непривычно и отстраненно.       — Перестань… Прекрати…       Тимофей стоит в оцепенении, не зная, что и думать. Отец же, чувствуя свою значимость, распаляется все больше, не замечая, как меня трясет и колбасит.       — В конце концов мне надоело это выслушивать, и я сделал все, чтобы разлучить эту сладкую парочку. Отец его дружка оказался нормальным, понимающим мужиком, он быстро пошел мне навстречу. Негоже, говорит, чтобы сын ушлепком рос, уж я, говорит, за него возьмусь как следует, буду драть как сидорову козу, прививать традиционные ценности. Я за своего тоже взялся, да поздно — ничего толкового из него так и не выросло. Дурное семя, сорняк, паразит на нашей с матерью шее. Одна польза — что готовить научился, давно пора, к тридцати-то годам!..       — Ты… — задыхаясь от гнева, медленно поднимаю лицо, уставившись в одну точку — на отцову переносицу. Из-за его ядовитых речей я уже не чувствую ничего, а значит, боль будет не так страшна. И все же, прежде чем действовать, я должен знать наверняка. — Ты… Это ты постарался?.. Это из-за тебя мой лучший друг… мой Антон так резко покинул садик… Не пошел в мою школу… Не перезвонил ни разу… Это ты вычеркнул его из моей жизни?       — Конечно, а кто же еще? — с гордостью отвечает папаша. — А то бы до сих пор за ручку ходили да по углам шкерились, как два полупокера…       Я всю жизнь считал себя трусом. Слабым, бесхарактерным, пугливым существом, не способным постоять за себя, готовым терпеть и унижаться, лишь бы не трогали те, кто сильнее, кого принято бояться и уважать. Таким меня сделал отец. Таким он привык меня видеть. Поэтому он таращится, как истукан, до последнего не веря в возможность нападения, а затем… Затем мой кулак легко касается его потной рожи. Рывок получается стремительным и резким, как бросок кобры. Или мангуста. Я почти не помню, что было после того, как я буквально одним ударом сбил его с ног и сам повалился следом, помню лишь безумную, неуемную энергию, с которой мои слабенькие, совершенно не приспособленные для драк руки дубасили по всем частям тела ненавистного противника. Во мне проснулся зверь, я не чувствовал боли, наслаждаясь тем, что причинял ее сам, ощущая на губах металлический привкус крови, выкрикивая угрозы и грязные ругательства. Пружина, которую сгибали двадцать три года, наконец разогнулась, да с такой силой, что смела все на своем пути. Тиран был повержен. По крайней мере, тогда казалось именно так…