Правдивая история неправильного мальчика

      Сколько себя помню, всегда мечтал трахнуть послушного симпатичного птенчика где-нибудь на нейтральной территории: в кустах в парке, в снятой комнате гостиницы, в школьном туалете или на задних рядах киношки, но никогда не думал, что это произойдет прямо в моей квартире, причем по инициативе самого птенца! С чего я взял, что мне вообще хоть что-нибудь перепадет? Да с того, что Тимка очень уж целенаправленно ведет меня за руку, подозрительно улыбается и ничего не говорит. Все это напоминает наши игры с Антоном: обычно мы тоже уединялись где-нибудь в тихом укромном местечке, подальше от других детей и воспиталок, чтобы нам не мешали приятно проводить время за пазлами и раскрасками, угу. Я очень скучал по этим моментам и, когда пошел учиться в школу, будучи уже в старших классах, часто упрашивал одноклассников поиграть хоть в шашки, хоть в крестики-нолики, хоть в камень-ножницы-бумагу, лишь бы на раздевание, или на поцелуй, или на массаж стоп победителю. Увы, за все одиннадцать классов мою страсть к обнажению и однополым экспериментам так никто и не поддержал; максимум, на что можно было рассчитывать, — это на стыдливую совместную мастурбацию в темном прокуренном толчке, впопыхах, в одежде, со скомканным окончанием и без намека на продолжение. Стеснительный контингент учился в моей школе, сплошные ханжи и моралисты. Что примечательно, некоторые впоследствии стали открытыми геями. Геями, но не бойлаверами, прошу заметить, это важно. Из всего класса это проклятье коснулось только меня и заметно усложнило мне жизнь.       — Ты живешь с родителями? — Увидев обилие одежды и обуви в прихожей, Тимофейка с ходу наступает на больную мозоль. Хотя он делает это своей маленькой аккуратной пяточкой и не со зла, а скорее из любопытства, я все равно болезненно реагирую на эту тему.       — Ну и что с того? Ты тоже живешь с предками, я ж не возникаю.       — Да, но не забывай, что я еще учусь, вообще-то. — Тимошка весело подмигивает, смягчая душевную боль.       Мысленно соглашаюсь с пареньком: да, он еще ученик старших классов средней школы; худощавый, не до конца сформированный, с едва заметным пушком на конечностях, немного угловатый и непропорциональный, как и все подростки, но зато такой сексуальный… Эта незрелость и одновременно притягательность хрупкого весеннего ростка нравится мне в нем больше всего. Бойлаверы, прирожденные знатоки мальчишеской эстетики, к которым я как раз отношусь, отличаются от маньяков всего одной, но весьма значительной деталью — способностью любить на расстоянии. Нужно обладать огромной, невероятной выдержкой, чтобы смотреть, но не трогать. Как только происходит прямой контакт с объектом любви, бойлавер по умолчанию становится преступником и растлителем. Я не считал себя нарушителем закона, потому что у нас с Тимуней в общем-то ничего и не было. В конце концов, мальчишка сам попросил показать ему член, я всего лишь выполнял его просьбу… Или даже приказ, ведь он из богатой, могущественной семьи, у меня не было выбора. Я просто любовался его красотой, он заметил мои знаки внимания, подпустил поближе и заставил прислуживать с помощью шантажа и угроз. Придя в очередной раз из школы, юный господин запросто мог потребовать лишить его девственности или отполировать до блеска его мальчишеское достоинство, и я не мог отказать, не имел права, и в этом не было ничего противозаконного, обычный подростковый интерес, исследование нового ради взаимного удовольствия… Ох, надеюсь, для этого мы и переместились в мою берлогу, подальше от ненужных глаз. Ну, к делу.       Вытягиваюсь по струнке, выражая полное желание подчиняться большеглазому светловолосому чуду в тоненькой домашней футболке и коротких шортиках, выгодно обрисовывающих небольшую, но весьма желанную округлость пониже плоского спортивного животика. На тонких гладких ножках маячат черненькие носочки с белыми сердечками. Я готов сорвать их по первому сигналу и хорошенько поработать языком, а затем плавно переместиться повыше, но мальчик не торопится, чинно ходит по коридору, осматривается. Господи, когда же мы уже начнем? Если для него это игра, забава, то для меня — ужаснейшая пытка. Цветочек жизни благоухает на всю квартиру, дразнит своей обманчивой доступностью. Дико хочется исследовать его влажный упругий стебелек, потеребить маленькие чувствительные колокольчики, осторожно раздвинуть нежные податливые лепестки, припасть к крошечному розовому бутончику и жадно вдыхать сладкий аромат невинности…       — А здесь ничего, уютно, — выносит вердикт Тимка, заканчивая осмотр моей скромной двушки. — Только полы липкие. К носкам то и дело что-то прилипает.       В доме и правда грязновато: последний раз мать убиралась еще летом, во время отпуска. Я, само собой, не считал нужным вмешиваться в естественный ход событий, а зачем? Система уборки, стирки и готовки налажена годами. Как говорят мудрецы: лучше не трогать то, что и так прекрасно работает. Однако своим упреком мальчик снова задевает за живое.       — Надо было предупредить, что собираешься зайти в гости.       — А я и не собирался, дядя Миша, вот в чем затык. Я жутко устал и хочу есть, но, так как ты не позаботился о еде, придется тебя немножко… наказать.       Неожиданно слышать про наказание из уст тонкого хрупкого подростка из интеллигентной семьи, но… Мне нравится, черт возьми! Да, пожалуй, так даже лучше! Не скрывая своего удовольствия, покорно опускаюсь на колени перед пацаном, кланяюсь ему в ножки, прошу не медлить, но тот не понимает прикола.       — Дядь Миш, ты чего?       — А на что это похоже? Готовлюсь принять наказание, конечно же. Ну, давай, не стесняйся, Тима. Наказывай меня так, как считаешь нужным. Я очень, очень виноват перед тобой!       Румянец на щеках моего повелителя становится ярче, он теряется, но быстро берет себя в руки, подходит ближе.       — Хочешь заслужить мое прощение, милый дядя? — Юный господин слегка выгибает спину, из-за чего его пах оказывается прямо напротив моего лица. Ох, какая прелесть!.. Пальцы сами тянутся развязать шнурочек и стянуть ненужную одежду с бархатистых бедер щедрого владыки, но я помню, что недостоин касаться его прекрасного тела без позволения.       — Я сделаю все, что ты захочешь, Тимофей. Только скажи.       — Что ж, хорошо. В таком случае я хочу, чтобы ты сейчас же поднялся с колен и отправился со мной на кухню.       — Зачем на кухню-то? Может, лучше в спальню?       Тимофей закатывает глаза и категорично идет на кухню, велев не отставать. Послушно плетусь за ним, как собачонка, с немаленьким стояком, оттопыривающим домашние штаны, с насквозь промокшими труселями и разбухшими яйцами. Странная просьба, но да ладно. Может, мальчишка хочет вымазать свой стручок майонезом и заставить слизывать? Или украсить сосочки кетчупом и дать пососать? А может, что-то еще? По словам родителей, он здорово избалован столицей, кто знает, какие у них там нравы?       — Гм, какая старая плита… — замечает Тимофей, останавливаясь напротив главного интерьера кухни. — Здесь понадобятся спички. Где они у вас хранятся?       Так как вся кровь из головы прилила к члену, не сразу соображаю, к чему ведет собеседник. Механически протягиваю ему спички и плюхаюсь на стул, не спуская глаз с его аппетитных полушарий. Футболочка так классно задралась, обнажая изящную поясницу бабушкиного внучка. На молодом гладком теле — ни волосинки, как мне нравится; золотистая кожа хорошо сохранила остатки летнего загара. Ах, как бы я хотел воспользоваться моментом и нагнуть его прямо сейчас, прижать к кухонному шкафу, сдернуть шортики вместе с трусиками, раздвинуть маленькие упругие ягодицы и засадить по самые яйца, страстно оттрахать, целуя тонкую гладкую шейку, пощипывая маленькие чувствительные сосочки, покусывая мочки прекрасных ушек, а затем излиться в девственное ребяческое лоно, так неосмотрительно оставленное без присмотра близких… Интересно, знает ли этот гаденыш, в какой опасности находится его юное очко? Я ведь старше и сильнее, легко могу свергнуть мелкого тирана, заклеймить его спермой, лишить всех привилегий… Если захочу, конечно же.       — Ну, чего расселся? Топай сюда, говорю! — Прелестный жеребеночек по имени Тимоша нетерпеливо гарцует у плиты, фыркает и машет золотистой гривой; видимо, это не первая попытка достучаться до моего плавающего сознания.       — А? Зачем?       — Как зачем? Наказывать тебя будем, забыл, что ли? — Розовощекий собственник лихо подкидывает коробок спичек, ловит и указывает на плиту.       — А при чем тут плита и спички? Любишь по-жесткому?       Тимка смеется и мягко хлопает меня по плечу.       — Для такого лодыря и лентяя, как ты, дорогой дядя, любая работа — уже наказание. Но это будет полезный урок — урок готовки. А теперь постарайся не хлопать ушами и запоминай, что и как надо делать. И не стесняйся спрашивать, если что-то непонятно. Начнем, пожалуй, с самого главного — с чистой кастрюли. Будь добр, найди ее, да побыстрее.       — Ах ты маленький!.. — Пытаюсь подобрать нужное слово. — Обломщик! Ты для этого меня сюда притащил? Чтобы возбудить и не дать? Снова? Когда ты уже придумаешь что-нибудь нормальное, что понравится нам обоим?!       Тимофей откладывает коробок спичек и безучастно пожимает плечами.       — Окей, если тебе что-то не нравится, я могу уйти. Только потом не жалуйся.       Трудно, ужасно трудно совладать с собой, когда не получаешь желаемого. Того, на что рассчитывал, о чем грезил всю ночь и половину гребаного дня. Тима не получил еды, а взамен лишал меня сексуальной разрядки. Справедливо? Не думаю. Но делать нечего, приходится смириться, ведь щупленький пацаненок, хиленький старшеклассник, которого при желании легко можно изнасиловать, а заодно заставить удалить компромат и запугать так, чтобы стал заикой до конца жизни, по-прежнему имел власть надо мной, и его слова звучали примерно так: «Делай, что говорю, или готовь жопу под размер XXL». Ох, и в кого я такой терпеливый? Имея столько возможностей воздействовать на сопляка, запертого у меня в квартире, иду у него на поводу, унижаюсь, пресмыкаюсь. И ради чего? Ради новых унижений? Ладно, посмотрим, что он задумал…       — Ладно-ладно, прости меня, я погорячился. Прошу, не уходи.       — Окей, но, знаешь, как говорил мой дедушка: если виноват, то одних извинений недостаточно, необходимо подкрепить свои слова делом. А заодно подкрепиться самим. Итак, на чем мы остановились? Ах да, чистая кастрюлька! Давай-ка, дядечка, поднапрягись!       Приходится проглотить свою ужаленную гордость и внимательно слушать все, чему учит мой молодой сенсей. Стараюсь делать все как он говорит, правда, не всегда удается сконцентрировать внимание на необходимом, постоянно что-то отвлекает. Иногда Тимик ворчит:       — Перестань пялиться на мой зад, сосредоточься на деле.       Чем больше Тим со мной возится, направляя и объясняя, тем приятнее слушаться, появляется какое-никакое желание и интерес. Я благодарен ему за выдержку и терпение, которых всегда не хватало моему отцу и школьным учителям.       Первым делом вымываю кастрюлю и разжигаю плиту, затем мы с Тимофеем отыскиваем залежи крупы и останавливаем свой выбор на гречке.       — Это самый простой, можно сказать, простейший вариант, дядя. Тебе понравится, — заверяет юный кулинар. Молча киваю, утирая пот. Для меня сложно все, что требует мало-мальской ответственности, но Тимин подход воодушевляет, с ним легко найти общий язык.       Он подробно рассказывает, сколько раз нужно промыть гречку, сколько требуется налить воды, как лучше отрегулировать газ. Сделав все как надо, устало усаживаюсь за стол, Тимка садится напротив.       — Когда закипит, установи самый минимальный режим горения, добавь полторы чайные ложки соли, хорошенько перемешай и накрой крышкой.       — Хорошо, Тима. Спасибо.       Незаметно любуюсь мальчиком, пока он не смотрит на меня. Главный вопрос, который меня мучает, — даст или не даст? Внезапно он поворачивается ко мне, подпирает голову рукой и, добродушно глядя мне прямо в глаза, спрашивает:       — Какова твоя история? Почему ты стал таким? Не поделишься со мной, раз уж мы так сблизились?       — О чем ты, Тима?       — Да все о том же: о твоей страсти к юным мальчикам, дядя Миша. Это же, мягко говоря, не совсем нормально, согласись. Фильмы, книги и прочие художественные произведения, как правило, показывают, что причиной большинства отклонений является какая-то травма, насилие или болезненный опыт. Мне интересно узнать, в чем твоя проблема. Что сделало тебя таким?       — Ну-у, я не знаю, Тима, оно как-то само получилось, — рассеянно чешу затылок, не зная, что ответить. Мне и в голову не приходило искать во всем этом первопричину или какой-то скрытый смысл, да и зачем? Никакая наука не в силах объяснить, почему мой член встает на молодых мальчиков, так зачем париться? У кого-то встает на трупы или на говно, а кого-то заводят пытки и убийства. Достаточно того, что мои хотелки еще относительно скромные по сравнению с хотелками некоторых других людей. Скромные, но не менее разрушительные.       Видя мою неуверенность, Тим выдвигает свою версию:       — Может, папа трогал тебя в детстве и повредил твою психику?       — Что за треш?! Нет, вовсе нет! С чего ты решил?       — Ты так смотрел на него за столом… Как будто сильно на него обижен. Не бойся, дядя Миша, можешь рассказать мне всю правду. Обещаю, я сохраню твой секрет. Это он сделал тебя таким? Из-за него ты так страдаешь?       Тима прав: я действительно давно и сильно обижен на отца, но обида никак не связана с сексуальным насилием. Боже упаси, нет, все гораздо проще: просто отец всегда относился ко мне как к недалекой зверушке, считал нормальным общение пинками и сквозь зубы, никогда не интересовался моими чувствами, ошибочно полагая, что их нет. Он редко проводил со мной время, никогда ничего не объяснял нормально, сразу начинал беситься и психовать, если я что-то не понимал или не получалось, поэтому проще было прикинуться мебелью, а со временем маска безразличия прилипла ко мне так, что и не отодрать. Из-за этого родители считали, что я безвольный рукожоп, постоянно упрекали в том, что мне ничего не надо и не интересно, хотя сами всегда ограждали от любых трудностей, растили в тепличных условиях, не давали пробовать и ошибаться, как всем нормальным детям. Наверное, мой интерес к мальчикам возник как ответная реакция, как протест против родительской тирании и гиперопеки. Но Тимоньке это знать необязательно.       — Мне есть за что не любить отца, но он здесь совершенно ни при чем. Ни он, ни кто-либо другой. Никто меня не трогал за интересные места, не представлялся другом родителей, не уводил за гаражи, предлагая вкусную конфету или что-нибудь в этом духе. Так что не все так однозначно, как в этих твоих фильмах и книгах.       — М, понятно, — отвечает Тимоша, переводя скучающий взгляд на кастрюлю.       Кажется, он мне не верит или верит, но не до конца. Наблюдательный юнец как будто чувствует, что я недоговариваю о главном — о своем друге детства, о первом и единственном любимом, о болезненном расставании с ним, о тоске, годами съедавшей мое разбитое сердце. Я не хочу говорить с ним об Антоне, это слишком личное, слишком ценное для меня, к тому же я не считаю, что наши тесные отношения сделали меня таким испорченным. Воспиталки-извращенки, заставлявшие светить бубенцами на глазах у всей группы, или подростковое порно, впервые увиденное в переходном возрасте, — возможно, но только не Антоха. Он — жертва, как и я. И его отец такой же бесчувственный козел, козлина, как и мой.       — Знаешь, дядя Миша, мне думается, ты мог бы изменить мнение родителей в лучшую сторону, если бы помогал им по дому. Знаешь, как была рада бабушка, когда ты перемыл всю посуду?       — Хм, думаешь?       — Конечно. Тебе ведь не сложно, а им будет приятно. Вот доварим кашу, они обрадуются твоей заботе. А если еще и посуду помоешь, так вообще будет супер. И родители довольны, и самому веселее.       С каждой минутой, проведенной вместе, начинаю ценить Тимку все больше, но, к сожалению, бабушка забирает его раньше, чем успевает довариться гречка. Удивительно, но впервые в истории извращенских хроник смазливенький мальчишка смог покинуть убежище закоренелого бойлавера с невредимой задницей и без желтовато-белесых пятен на губах и одежде, а напоследок еще и дал мне свой номер телефона, разрешив писать в мессенджере, если возникнут проблемы с варкой. Красота!       Следуя советам Тимы, довариваю гречку, выключаю газ ровно тогда, когда на дне остается немного воды — для насыщенности гранул. Пользуясь оставшимся временем, перемываю всю гребаную посуду, оставшуюся аж с пятницы, подметаю кое-где, несмотря на усталость и желание поскорее усесться за комп.       Тимик оказался прав: моя инициатива здорово обрадовала родителей. Конечно, отец по старинке находит, к чему придраться: на сей раз его не устраивает малое количество соли, на что я красноречиво ставлю перед ним солонку и прошу не гундеть. Мама, смеясь, толкает его локтем в бок и еще раз хвалит меня за старания. Отец со скрипом присоединяется и в кои-то веки выдавливает из себя слова благодарности. Настроение заметно улучшается, чувствую себя героем дня. Поужинав, иду к себе в комнату, устраиваюсь поудобнее и тепло благодарю Тиму в чате, приправляя свое сообщение множеством смайликов с сердечками и поцелуями. Мальчишка прочитывает мое сообщение, но так ничего и не отвечает. Стесняется, наверное, а может, занят уроками…