Вы непричастны, мистер Андерсон...

      Тишина в комнате, в которой она временно жила под крылом Эзры Андерсона была иного свойства, чем в ее старой квартире. Здесь она была бархатной, вязкой, купленной за большие заслуги или долги и оттого абсолютной. Агата стояла посреди этого безмолвия, ощущая всю ее тяжесть на плечах, как дорогой плащ. Неделя. Или больше?       Вялая и почти не спавшая, она подошла к столу, заваленному бумагами. Лабиринт из фактов и догадок, где каждая улика упиралась в глухую стену по имени Эзра Андерсон. Он был ее тюремщиком и спасителем, ключом и замком. Он впустил ее в свое логово, но сам оставался невидимым хозяином теней, что скользили за его спиной.       «Слишком удобно, — прошептала она в тишину. — Слишком уж он все держит под контролем».       Ей нужно было что-то свое. Хоть крупицу правды, не пропущенную через фильтр его воли.       Клуб в предрассветные часы был похож на оперный театр после того, как зрители разошлись, а декорации еще не убрали. Воздух, густой от ароматов ночи — табака, коньяка, дорогих духов и человеческих слабостей — застыл неподвижной пеленой. В свете одной-единственной лампы за стойкой. Винсент был похож на хранителя забытого храма. Он полировал бокал, и монотонный шелест ткани о хрусталь был единственным звуком в зале.       Агата прошла к стойке, нарушая заговорщицкую тишину своими шагами.       — Не спится, мисс Харрингтон? — его голос был низким, безразличным, как у доктора, констатирующего факт.       — Сны стали слишком реальными, Винсент, — она опустилась на барный стул, изображая усталую беспомощность. — А реальность, наоборот, напоминает дурной сон. Живешь на территории вроде не чужого человека, дышишь одним воздухом, а он… как замок с потайными ходами. И все ходы ведут в никуда.       Она провела пальцем по полированной столешнице, оставляя след на безупречной поверхности. Винсент налил ей воды в стакан и поставил рядом, продолжив полировать другие.       — Винсент, скажи... Он всегда был таким? Таким… неприступным?       Бармен поставил бокал. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по ее лицу, вычитывая больше, чем она хотела показать.       — Замки не строятся за один день, мисс. Их возводят по камешку. Обычно на костях. Или на руинах.       — На каких руинах? — ее вопрос прозвучал слишком быстро, слишком голодно. Она прочистила горло, сделав вид, что поправляет складку на платье. — Просто… трудно понять человека, который никогда не говорит о том, что было «до».       Винсент взял другой бокал. Помолчал.       — Было «до». Отец. Человек закона. Старой школы. Из тех, кто верил, что кодекс — это стена, а не гибкая проволока.       Он говорил медленно, подбирая слова, как отпирает сложный замок.       — Его убили. Не в перестрелке, не геройски. Убрали. Как несчастный случай в гиблом месте. Дело замяли. Очень быстро. Очень… профессионально.       Агата не дышала. Она ловила каждое слово, каждую паузу.       — Хозяин был молод. Он увидел, как система, которой его отец отдал жизнь, плюнула на его могилу. Потому что за убийством стояли люди, до которых закону не было дела. Или которые и были его воплощением. Он понял тогда, мисс Харрингтон, — бармен произнес тихо, но весомо, — что справедливость — это не то, что тебе дают. Это то, что ты берешь сам. Берешь и держишь. Так крепко, чтобы никто не посмел отнять.       Агата медленно кивнула. Ей больше не нужно было спрашивать. Она допила содержимое стакана одним большим глотком, а затем осторожно встала, чувствуя, как ноги стали ватными.       — Спасибо, Винсент. Вы… прояснили многое. Пожалуйста, пусть это останется между нами. Он ведь не любит, когда копаются в его прошлом.       — Будьте осторожны с тем, что вы узнали, — его голос остановил ее у лестницы. — Некоторые истины, как старые мины. Стоит наступить — и осколки прошлого покалечат ваше настоящее.       Она не обернулась, лишь кивнула, поднимаясь по ступеням. Ее разум лихорадочно работал, связывая нити. Отец-полицейский, убитый и преданный системой. И Эзра, построивший свою собственную систему — жестокую, но свою.       И тут ее осенило. Не осознание, а вспышка, озарившая обрывки воспоминаний. Реакция Эзры в кабинете, когда она описала того, неизвестного господина, из «Ариадны». В его глазах было не просто понимание или расчет. Это было что-то приглушенное, личное, почти… знакомое. Неуловимое движение мышц вокруг глаз, короткая пауза перед ответом. Он не просто подозревал. Он словно узнал кого-то в этом описании. И это узнавание было окрашено чем-то темным и давним.       Вернувшись в комнату, она подошла к окну. За стеклом просыпался город, но ее мысли были в прошлом. В прошлом Эзры. Она была не просто пешкой в его игре. Она стала свидетелем в его личной войне, которая началась задолго до ее появления. Оставалось только сложить информацию воедино и понять причастность Эзры к этому делу. Агата до сих пор не понимала его жертв ради ее дела, и, кажется, дипломат был на самом последнем месте.

***

      Воздух в кабинете Агаты был таким же, как и во всем бюро — густым и спертым, пахнущим пылью старых дел, дешевым кофе и одиночеством. За то время, когда она не посещала свое агентство, на полках и на столе осела пыль. Слабый свет настольной лампы выхватывал из полумрака груды папок, испещренную пометками карту Лондона и пятно плесени на потолке. Это было ее убежище, ее нора, вырытая на самом дне города, вдали от стремительно разворачивающихся событий.       Агата сидела за своим потертым столом, чувствуя, как ее присутствие наполняет комнату, меняя ее химический состав, чувствуя, как к ней наконец возвращается контроль. Ее. Стабильный. Эзра расположился напротив, откинувшись на стуле, который казался слишком хлипким для него. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по запыленным стеллажам, по жалкому сейфу, по решетке на окне.       — Уютное гнездышко, — произнес он, и его низкий голос прозвучал насмешливо и непривычно громко в тишине кабинета. — Настоящее логово частного сыска. Пахнет правдой. И отчаянием.       — Оно выполняет свою функцию, — парировала Агата, следя за ним. — Не привлекать внимания. В отличие от некоторых.       Уголок его губ дрогнул. Прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась без стука, впустив порцию холодного воздуха с коридора. Двое его людей, безмолвные и массивные, держали за шиворот третью фигуру. Агата с Эзрой мгновенно вскочили со своих мест. Пойманный пошатнулся, едва удерживая равновесие. Его рыжие волосы были растрепаны, на бледной щеке алел свежий синяк — немой упрек и доказательство эффективности методов Эзры. В руках он судорожно сжимал футляр с саксофоном, прижимая его к груди как последний оплот. Музыкант окинул взглядом убогую обстановку, и в его глазах вспыхнула знакомая дерзость, смешанная со страхом.       — Ну что, копы чертовы, поздравляю с поимкой опасного преступника, — его голос дрожал, но он старался это скрыть за бравадой. — Леди, рад что вы целы! Если вы хотели меня поблагодарить за спасение, то я восхищен вашим упорством.       Агата жестом отпустила людей. Дверь захлопнулась, оставив в тесном помещении троих. Девушка медленно поднялась из-за стола, ее черное классическое платье резко контрастировало с блеклой обстановкой. Она обошла юношу, ее каблуки мерно стучали по голому полу, и остановилась перед ним, заслонив собой свет лампы. Ее тень накрыла его полностью.       — Безусловно, я благодарна вам за помощь, однако, — ее голос был тихим и ровным, как поверхность воды перед бурей. — Вы здесь именно по поводу вашего поступка. Как ваше имя?       — Меня зовут Чарли, я всего лишь уличный музыкант, которого пригласили выступить в клубе!       Музыкант попытался выпрямиться, но под ее взглядом съежился вновь.       — Чарли, давайте отбросим недомолвки. В «Ариадну» не пускают поиграть на один раз. Я полагаю, вы действовали по чьему-то приказу. И сейчас вам предстоит сделать выбор: рассказать мне, чьи инструкции вы выполняли или хотя бы какие личные мотивы преследовали, — она слегка наклонилась, и ее парфюм смешался с запахом страха, исходящим от него, — или мы найдем другой способ выяснить это. Менее... мелодичный.       Из угла комнаты донесся тихий, одобрительный звук — Эзра перекладывал тяжелую зажигалку в руке. Этого было достаточно, чтобы Чарли побледнел еще больше.       — Я... мне просто заплатили, — выдохнул он. — Следить. И если что — помочь.       — Кто? — это слово прозвучало как щелчок затвора.       Его глаза метнулись к Эзре, затем обратно к Агате. Он сглотнул, словно пытаясь протолкнуть предательство сквозь сжатое горло.       — Леди... Леди Фоксхолл. Она сказала... чтобы с вами ничего не случилось.       Агата не двигалась, ее лицо оставалось каменной маской. Внутри все замерло, ожидая.       — Почему? — ее голос был лезвием, готовым вонзиться. — Что ей от меня нужно?       — Она знала! — вырвалось у Чарли, и он сам, казалось, испугался собственной прямоты. Он понизил голос до шепота, полного отчаяния. — Она знала о планах мистера Вэнса и... того господина, с которым он вас потом оставил. Знает, что тот, кого вы ищете у них. Она пыталась его вытащить сама, но...       Он замолчал, в его глазах читался ужас.       — Они на нее надавили. Сильно. Сказали, что если она еще раз посмеет вмешаться, то станет следующим «несчастным случаем». Чтобы остаться рядом с ним, чтобы хотя бы знать, что он жив... ей пришлось принять их правила. Сделать вид, что ей все равно. Но теперь... теперь ей доверяют еще меньше. С ней почти не говорят. Она в осаде. Последний раз, когда я с ней говорил, она спрашивала о вас.       Агата медленно кивнула, впитывая каждое слово. Картина прояснялась, обретая мрачные, но четкие очертания.       — Большего я не знаю, клянусь, — голос Чарли сорвался. — Я лишь... передаю сообщения. Следую указаниям.       Он посмотрел на Агату с новой, внезапной решимостью.       — Отпустите меня. Позвольте мне передать ей, что вы хотите говорить. Я попрошу ее выйти на связь. Завтра... я вернусь. С новостью. Согласием или отказом. И тогда вы скажете, где и когда.       Он сидел, ожидая приговора, мелко дрожа, но не опуская глаз. Воздух в кабинете сгустился, став тяжелым, как свинец. Решение висело на волоске.       Агата медленно перевела взгляд на Эзру. В ее глазах был не просто вопрос — целая стратегия, требующая молчаливого одобрения. Он встретил ее взгляд, его лицо оставалось гранитной маской, но она уловила почти незаметное движение глазами — знак, что он не просто согласен, а оценил ее ход.       Решение было принято без единого слова.       Агата вновь повернулась к Чарли. Ее голос прозвучал с той леденящей четкостью, что заставляет подчиняться инстинктивно.       — Согласна. Она получит свою встречу.       Она выдержала паузу, давая надежде укрепиться в его глазах, прежде чем обрушить на него всю тяжесть условий.              — Но время и место определяем мы. Сегодня. В одиннадцать после полудня.       Она повернулась к Эзре, и теперь ее взгляд был не вопросом, а требованием — частью их молчаливого диалога. Он медленно, почти лениво поднял руку, достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар и… тонкий конверт с адресом. Он положил его на стол перед Агатой, не сводя с нее холодных глаз. Она взяла конверт, ее пальцы коснулись его на долю секунды дольше необходимого — безмолвное спасибо.       — Сюда, — она протянула конверт Чарли, не раскрывая его, — Передай его леди Фоксхолл. Лично в руки. Пусть придет одна. Или с тобой, в качестве гаранта ее благоразумия. Больше — никого. Если я увижу хоть одну лишнюю тень, встреча превратится в похороны. Ваши. Понятно?       Чарли схватил конверт, как утопающий — соломинку, и кивнул с такой силой, что казалось, вот-вот сломает шею. Он бросился к двери, и та захлопнулась за ним, оставив в кабинете звенящую, густую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов.       Эзра поднялся с места, его движение было плавным и заполняющим пространство. Он подошел к окну, глядя на унылые крыши, окрашенные в грязно-серый цвет предрассветным небом.       — Квартиру нашел, как и обещал, — произнес он, его голос был низким и ровным, как стук собственного сердца Агаты. — «Грейт-Рассел-стрит, 17, квартира 4Б». Чистая. Без истории. — Он обернулся, и его взгляд был тяжелым и пристальным. — «Садовников» не снимаю. Никто тебя не тронет. Адрес встречи тот же. В моем клубе ей появляться после всего этого — чистое самоубийство. А об этой конуре… — он бросил беглый, оценивающий взгляд на убогий кабинет, — …скорее всего уже узнали. Собирайтесь, мисс Харрингтон. Поедем смотреть.

***

      Сумрак нового дня застилал высокие окна новой квартиры. Воздух был холодным и неподвижным, пахнущим свежей краской, древесной пылью и жизнями новых соседей. Агата стояла у окна, нервно теребя край тяжелого бархатного занавеса. Комната была просторной, безликой, лишенной какой-либо истории — идеальное чистое полотно для новой жизни, которая вскоре снова сменится. Эзра расположился в глубоком кресле в самом углу, сливаясь с тенями, живое воплощение молчаливой, неоспоримой власти.       Ровно в одиннадцать вечера, без опоздания даже на минуту, раздался тихий, но отчетливый стук — не настойчивый, а скорее вежливо-требовательный. Агата пересекла комнату и открыла дверь.       На пороге, закутанная в простое, темное, безымянное пальто, без единого намека на былую роскошь, стояла леди Фоксхолл. Ее лицо, уже неприкрытое вычурной маской, лишенное обильного макияжа, казалось высеченным из бледного мрамора, а в глазах, обычно томных и насмешливых, бушевала буря из страха и решимости. Чуть позади, как верный, испуганный щенок, теснился Чарли.       Мадам шагнула через порог, ее взгляд скользнул по Агате, а затем, будто наткнувшись на невидимую преграду, выцепил из тени неподвижную фигуру Эзры. Ее губы сжались в тонкую, белую ниточку.       — Я буду говорить только с мисс Харрингтон, — заявила она, и ее голос, отточенный на бесчисленных светских раутах, теперь звучал надтреснуто и жестко, как старый пергамент. — Я не знаю, какую роль мистер Андерсон играет в этой… грязной истории. Не хочу знать. Но детектив здесь — она. Если вам нужна информация, которую я принесла, говорить я буду только с ней. Это не обсуждается.       Эзра не шелохнулся. Не проронил ни звука. Лишь дым от его сигареты медленно поднимался к потолку, словно ставя точку в этом ультиматуме. Его молчание было красноречивее любой угрозы. Агата кивнула, жестом приглашая леди Фоксхолл пройти дальше, в смежную комнату, надеясь, что Эзра в силу своей гордости, не станет стоять под дверью и прислушиваться к каждому шепоту.       — Говорите. Что вы знаете о дипломате? — сказала Агата переходя сразу к делу, попутно предлагая ей заранее приготовленный чай.       Леди Фоксхолл взяла чашку дрожащими руками, сделала глубокий, шумный вдох, но пить не стала, словно готовясь не к разговору, а к прыжку в бездну.       — Тот господин, с которым вас оставил мистер Вэнс... его все зовут кодовым именем. «Паук» — Она выдохнула это слово с отвращением. — Я не знаю его настоящего имени. Никто в «Ариадне» не знает. Мистер Вэнс выслуживается перед ним за какую-то провинность, а Джон Марроу, что тогда стоял с нами… Он его правая рука. Дипломат… — ее голос дрогнул, предательски сдавшись на самом важном слове, но она с силой сжала пальцы и выпрямилась, — он в одной из его резиденций. Здесь, в стране. Не за границей. Это… это уже дает надежду. Я узнала ценой доверия клуба ко мне.       Она замолчала, ее пальцы бессознательно сжимали и разжимали пряжку своей простой сумочки, будто ища утерянную опору. Отвечая на немой вопрос в глазах Агаты о своей заинтересованности в дипломате, мадам продолжила:       — У нас… завязался роман. — признание прозвучало тихо, но откровенно, без прикрас. — Когда я потеряла своего мужа, осталась одна, сначала познакомилась с Артуром, который и пригласил меня в их закрытый круг. У всех была определенная роль. Мне, как жертве обстоятельств, никто не сказал, не предупредил о том, чем занимаются господа этого общества. А потом стало поздно.       Леди Фоксхолл сделала глоток, словно выигрывала себе время на то, чтоб подобрать мысли, вспомнить, сложить картинку воедино и дальше говорить без эмоций.       — Мне было одиноко, тяжело и однажды я даже хотела покончить с собой, а потом... потом просто смирилась, став инструментом. Годы в этой позолоченной клетке, среди масок и сплетен. А потом дипломат, он… с семьей не сложилось, одни интриги, одна работа. Искра… промелькнула. Сначала он пригласил меня на ужин — под предлогом обсуждения торговых сделок. Но все было иначе. Он ухаживал. По-настоящему. Не так, как эти придворные павлины, видящие в тебе лишь титул или очередную ступеньку. После переговоров, где этот Марроу что-то вещал, а «Паук» молчал, как гробница, мы уезжали. В ресторан. Потом… ко мне. Он даже оставался на ночь. Все завязалось так быстро, я сама стала искать с ним встреч и, как будто, снова задышала.       Она с горькой, кривой усмешкой покачала головой, глядя в пустоту.       — Он рассказывал мне потом… что в одну из таких ночей кто-то приезжал к нему в гостиницу. Поздно. Спрашивал о нем. Но сотрудники гостиницы сказали, что он не возвращался. Сначала он думал — из посольства. Потом сообразил — в такой час? Вряд ли. Мы тогда… мы тогда и не думали, что его ночевки у меня… были его спасением. Потому что в ту ночь, когда он решил вернуться в гостиницу… он исчез. На ресепшене сказали, что уехал с водителем и не вернулся. Комната до сих пор за ним, посольство платит. Как за призраком.       Ее лицо исказилось гримасой боли, с которой она не в силах была совладать.       — А я… я не знала. Думала, он бросил меня. Решила сама приехать, унижаясь, спросить… и узнала. Но было уже поздно. Я пошла к мистеру Марроу, требовала пустить меня к господину, умоляла помочь в поисках. Они отмахнулись. Сказали, что он занят, он им нужен. Его никто не прятал, чтоб искать. И тогда я все поняла. Он был у них. Я попыталась… пригрозила им. Сказала, что пойду в полицию, расскажу все, что знаю об их «торговле».       Леди Фоксхолл замолчала, ее глаза стали пустыми, уставшими, глядя в какое-то внутреннее видение.       — Они не стали спорить. «Паук»… он просто посмотрел на меня. Без гнева, без раздражения. Как смотрят на назойливую муху. И сказал: «Выбирайте. Или вы забываете о его существовании и продолжаете оправдывать наше доверие, пользуясь предложенными привилегиями, как ни в чем не бывало. Или вы присоединитесь к нему. В том же месте, где он находится сейчас. Но уже навсегда». Угроза была… абсолютной. Мне стало так страшно и за него, и за себя, и потому что я впервые с момента вступления в их клуб забеспокоилась о своей собственной жизни и о том, чего хочу я. Мне пришлось принять их правила. Сделать вид, что мне все равно. Капитулировать. Чтобы хотя бы оставаться рядом. Чтобы знать, что он еще дышит. Но теперь… теперь они отодвинули меня. Доверяют еще меньше. Я в ловушке. В роскошной, смертельной ловушке.       Агата не двигалась несколько секунд, давая тишине впитать исповедь леди Фоксхолл. Воздух в комнате был густ от откровений и страха. Затем она медленно кивнула, её взгляд стал сосредоточенным, профессиональным.       — Один вопрос, — мягко, но настойчиво прервала она тягостное молчание. — Вы упомянули резиденцию «Паука». У вас есть хотя бы предположение, где она может находиться? Район? Тип здания? Что-то, что он мог случайно упомянуть, или что вы могли заметить?       Леди Фоксхолл на мгновение задумалась, её брови сдвинулись, делая заметной еще легкую морщинку между ними.       — Дипломат… он, кажется, знал, но никогда не говорил прямо. Но однажды, когда он жаловался на «Паука», он обронил фразу… что тот любит «смотреть на город с высоты, но не с небоскребов, а с холмов». И что его «крепость» окружена тишиной, а не стеной. — Она пожала плечами, сокрушенно. — Это все, что у меня есть… Бесполезная информация.       — В нашем деле бесполезностей не бывает, — парировала Агата, уже делая пометку в небольшом блокноте, который появился в ее руках будто из ниоткуда. — Спасибо. Вы оказали нам неоценимую помощь.       Она закрыла блокнот и посмотрела прямо на леди Фоксхолл, её взгляд был твердым и обещающим. А затем мадам добавила:       — Дальнейшие контакты будем поддерживать через Чарли. Он хоть и молод, но я уверена, что не зря подобрала его с улиц. Подстегнутый юноша оказался надежнее утомленных аристократов. — В голосе мадам чувствовалось доверие к нему. — Если вам потребуется уточнить детали или донести до меня ваши планы, он вас найдет.       — И еще, леди Фоксхолл, любая помощь с вашей стороны… любая информация, любая деталь, которая покажется вам незначительной, будет критически важна, — что вспомните, немедленно передайте. «Ариадне» о визите к нам ни слова. В ваших же интересах.       Леди Фоксхолл выпрямилась, в ее глазах загорелась новая искра — не надежды, а решимости.       — Я предоставлю всё, что смогу. Всё, что услышу, всё, что увижу. Только помогите ему. Помогите нам, — ее голос дрогнул, и она прошептала почти неслышно, словно признаваясь в самом сокровенном, — Я хочу покинуть этот проклятый клуб. Уехать с ним. К нему на родину. Я хочу, чтобы всё это… всё это кошмарное великолепие… наконец-то закончилось. Делайте со сказанной мной информацией что хотите. Времени у нас остается все меньше. Мистер Руссель очень тверд в своем решении и не подпишет сомнительные документы, однако, «Ариадна» не отличается таким же твердым терпением. Боюсь, скоро мы все потерпим неудачу.       Больше не было нужды в словах. Агата кивнула — коротко, по-деловому, но в этом кивке было понимание. Леди Фоксхолл развернулась и, не оглядываясь, вышла в коридор, где ее ждал Чарли. Дверь закрылась, оставив Агату и Эзру наедине с новой информацией и новой, хрупкой союзницей, чья судьба теперь намертво сплелась с их собственной игрой.       План действий уже начал формироваться в голове Агаты: «Холмы. Тишина. Не небоскребы». Это сужало круг поисков. И теперь у них был шанс вытащить не просто дипломата, а сломать одну из ключевых фигур «Ариадны» изнутри. Игра выходила на новый виток.       Агата обернулась, прислонившись спиной к прохладной поверхности двери, чувствуя, как дрожь от только что услышанного наконец-то накрывает ее с головой. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе контроль.       В углу, в глубоком кресле, Эзра не шевелился. Его глаза были закрыты, длинные темные ресницы отбрасывали тени на резкие скулы. Казалось, он был погружен в дремоту, но он не спал — думал. Всегда думал.       Агата медленно подошла и опустилась в кресло напротив, бархат холодно принял ее форму. Она не стала ничего говорить, просто положила блокнот с записями на низкий столик между ними и ждала.       Секунды тянулись, наполненные тиканьем невидимых часов. Потом он медленно открыл глаза. В них не было и тени сна, только ясная, ледяная глубина, сфокусированная теперь на ней.       — Слушаю — его голос был низким и немного хриплым от долгого молчания.       — «Паук». Резиденция на холме, в тишине. Не небоскреб. И… роман, — выдохнула она, смакуя абсурдность последнего слова в этом контексте. — Она сломлена. И готова на всё. Это… беспрецедентно.       Эзра не спеша потянулся к блокноту, бегло пролистал страницы, оценивая аккуратность и структуру записей, потом принялся ворочать блокнот в больших ладонях.       — Сломленные — ненадежные союзники, — произнес он задумчиво. — Но отчаявшиеся… отчаявшиеся иногда способны на большее, чем хладнокровные профессионалы. «Холмы… тишина…» — он повторил ее слова, словно пробуя их на вкус. — Это… сужает круг. Значительно.       Он замолчал, его взгляд ушел в себя, выстраивая карту города и отсеивая неподходящие варианты. Агата наблюдала за ним, зная, что в этот момент его ум работает быстрее любого механизма.       — Мне нужно вернуться в клуб, — тихо сказала она, нарушая его размышления.       Эзра поднял на нее взгляд, один уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.       — Соскучилась по бархату и джазу?       — Соскучилась по своим вещам, — поправила она его. — Мне нужно собрать их и перевезти сюда. Те, что остались в моей комнате. Я успела там немного обжиться. Кстати, благодарю за жилье. А что по аренде?       — Оплачена на три месяца вперед, — бросил между мыслями Эзра, словно для него это была совершенно не требующая его внимания деталь.       Эзра изучал Агату несколько секунд, видя не просто практическую нужду, а невысказанное желание — вернуться, хоть ненадолго, в то единственное место, которое за последнее время стало хоть каким-то подобием убежища, пусть и золоченой клетки. Местом, где пахло им, его сигарами, его властью и… странным, извращенным чувством безопасности.       — Хорошо, — он наконец кивнул, поднимаясь с кресла с кошачьей грацией. — Поедем. Воздух здесь и вправду стал слишком густым от чужих признаний. — Он бросил последний взгляд на ее блокнот. — «Паук» на холме… Да. Нам есть о чем подумать в дороге.       Когда они вышли, на улице снова разыгрался дождь. Несмотря на позднее время, спать никому не хотелось и машина мягко пробиралась сквозь дождь. Лужи вспыхивали под фарами короткими бликами — будто кто-то бросал в темноту пригоршни жидкого золота. Ночь пахла бензином, мокрым асфальтом и тревогой, которая теперь стала неразрывно следовать за Агатой. Агата сидела прямо, пальцы сцеплены на коленях. Её лицо, отражённое в боковом стекле, казалось чуть бледнее обычного — не от страха, а от сосредоточенности. А Эзра с тем холодным спокойствием, за которым обычно прячут что-то слишком живое.       — Ты удивительно тихая сегодня, — произнёс он наконец. Голос его был низким, ровным, без попытки шутки.       — Иногда лучше слушать, чем говорить, — ответила она. — Особенно когда чувствуешь, что за каждым словом кто-то прячется.       Он скользнул взглядом по её профилю.       — Думаешь, мадам солгала? И правильно, я тоже ее подозреваю.       — Нет. — Агата покачала головой. — Она не лгала. Просто... знала, что говорит не всё.       Эзра коротко усмехнулся.       — В этом они все мастера.       — Они? — она посмотрела на него.       — Те, кто держит в руках больше нитей, чем остальные.       Она на секунду задержала дыхание, будто в этих словах было больше, чем просто фигура речи.       — Ты говоришь так, будто знаешь их лично.       — Я знаю этот тип людей, — отозвался он спокойно, не глядя на неё. — Они всегда вежливы, пунктуальны и уверены, что всё под контролем. До тех пор, пока кто-то не рвёт им сеть.       В голосе прозвучало нечто острое, не к месту личное. Агата уловила это — и тихо сказала:       — Ты говоришь так, будто уже видел, как сеть рвётся.       Он отвернулся к окну, а затем, словно выловил из пейзажей какую-то мысль, повернулся к ней снова.       — Возможно, — наконец произнёс он. — Но в этот раз в ней запутались не те, кто должен был.       Она не ответила. В салоне повисло молчание — плотное, как туман. Машина мчалась сквозь дождь, а между ними, невидимой, протягивалась нить чего-то похожего на понимание.       — Знаешь, — тихо сказала она спустя минуту, — если всё это действительно часть одной игры, я не понимаю, зачем им было меня трогать через мадам. Проще ведь было устранить.       Эзра перевёл на неё взгляд — короткий, внимательный.       — Возможно, ты коснулась чего-то, что им нужно сохранить. Или кого-то.       — Кого-то? — переспросила она, хмурясь.       — Не знаю, — ответил он слишком быстро, будто сам себе не верил. — Но, если они пошли на риск, значит, ты оказалась ближе, чем думаешь. К тому же, они подпустили тебя к своему главному. Это должно что-то значить.       Она чуть усмехнулась.       — Это звучит почти как комплимент.              — Это предупреждение, — спокойно сказал он. — Чем ближе к центру паутины, тем меньше шансов выбраться.       Несколько секунд они ехали молча. Дождь бил по крыше, фары выхватывали из тьмы редкие силуэты домов.       Агата посмотрела на него — в профиль, в эту сосредоточенность, за которой, как она вдруг поняла, скрывалось что-то совсем не равнодушное.       — Эзра, — сказала она тихо, — скажи честно. Ты ведь знаешь больше, чем говоришь.       Он повернул к ней голову, взгляд — прямой, но уставший.       — Каждый знает больше, чем говорит. Особенно те, кто выжил.       Она усмехнулась.       — А я-то думала, что мы в одной команде.       — Мы в одной машине, — ответил он. — Этого пока достаточно.       Её улыбка погасла.       Но где-то внутри — под усталостью, под осторожностью — мелькнуло чувство, которого она не ожидала: жалость. К нему.       Будто этот человек, с его хищной уверенностью, давно несёт что-то, о чём предпочитает не говорить вслух. Возможно, она уже знает больше, чем он сказал.       Машина свернула с главной улицы. Впереди, в тумане, мерцали огни доков.       — Эзра… — тихо произнесла она. — Если ты прав и я ближе, чем думаю… значит, ты тоже.       Он чуть повернул голову.       — Возможно. — Голос его стал тише, почти устал. — И в этом, пожалуй, наша общая ошибка.       Они замолчали.       Дождь стучал по крыше, а где-то между ритмом капель и звуком мотора рождалось новое решение.       Возвращение в «The Gentleman's Secret» было похоже на погружение в аквариум с темной, застоявшейся водой. Знакомая атмосфера клуба, заполненная лицами постоянных посетителей, была звенящей и густой. Эзра, не говоря ни слова, прошел в их «кабинет» и опустился в массивное кожаное кресло, его взгляд утонул где-то в прошлом, в тенях, отбрасываемых именем «Паук».       Агата же, словно тень, бродила по комнате. Ее пальцы скользили по холодному дереву рояля, по подоконнику, по зеркальной поверхности стола. Ее собственные мысли метались между картой города, образом дипломата в заточении и фигурой человека в кресле, который знал больше, чем говорил. Ее взгляд упал на узкую бархатную ленту, лежавшую на столике — ту самую, синюю, что когда-то лишала ее зрения, но обостряла все остальные чувства.       В ее голове возникла очень дерзкая идея. Тихими, неслышными шагами она подошла к Эзре сзади. Он не подал вида, что слышит ее, полностью погруженный в свой внутренний лабиринт. Она медленно, почти ритуально, подняла шелковую полоску ткани.       Лента мягко легла на его глаза, погрузив мир во тьму. Ее пальцы, завязывая узел на затылке, намеренно замедлились, скользнули по его коже, по тому самому месту у основания черепа, где его волосы сменялись чувствительной кожей. Он непроизвольно замер, его дыхание чуть задержалось. Она почувствовала это — его слабое место, его ахиллесову пяту. Тогда ей это не показалось.       — Я ведь заслужила награду, — ее шепот был горячим и влажным у самого его уха, нарушая его концентрацию.       Эзра не вздрогнул. Лишь легкая, почти невидимая усмешка тронула уголки его губ.       — Ну, попробуйте, — его голос прозвучал низко и расслабленно, будто он давал разрешение на пустяк.       Стоя за его спиной, она не видела его лица, но ощущала его напряжение, его ожидание. Ее пальцы медленно расстегнули пуговицы его рубашки, сняли ее вместе с жилеткой, обнажив торс. И тут ее посетила шальная, дерзкая мысль.       — Встаньте, — приказала она, и в ее голосе впервые прозвучала не просьба, а требование.       Беззвучно усмехнувшись самому себе, он помедлил, а затем послушно поднялся, заинтригованный. Она отвела его руки за спину, щелчок, и его запястья оказались скованы за спиной бархатными наручниками.       — Опуститесь на колени, мистер Андерсон, — ее голос был как патока, сладкий и тягучий. Агата мягко надавила ему на плечи, заставляя опуститься на пол. Теперь он стоял перед ней, скованный, слепой, уязвимый.       Впервые она смотрела на него сверху вниз. Власть опьяняла, как крепкое вино. Эзра позволил этому случиться, и в этом позволении была его собственная, изощренная форма контроля. Он был внизу, но не побежден.       Слепой, он наклонился вперед, его губы нашли ее пальцы, когда она провела ими по его щеке. Влажный, горячий язык лизнул ее кожу, заставив ее вздрогнуть. Затем он прижался лицом к ее бедру, его зубы легонько впились в ткань платья, удерживая ее на мгновение, прежде чем отпустить. Это был и вызов, и мольба, и просьба. Она сняла с себя платье, оставшись в одном нижнем белье, прошла непозволительно близко к нему, давая его лицу коснуться ее кожи вновь и ощутить как она выглядит и додумать картину самостоятельно.       Обойдя его, Агата опустилась на колени позади него, ее грудь прижалась к его спине. Ее руки скользнули по его торсу, исследуя каждый мускул, каждую реакцию. Ее губы коснулись его шеи.       — Я так хотела это сделать тогда, — выдохнула она, и ее голос дрожал от возбуждения. — Прикоснуться, когда мои руки были скованы.       — Тогда будь смелее, — его бархатный баритон прозвучал прямо у нее в голове, и по ее спине пробежали мурашки.       Ее рука снова скользнула к его шее, пальцы вцепились в волосы у затылка, заставляя его откинуть голову назад. Она прижалась губами к его коже, шепча пошлые, разжигающие слова, сама заводясь от собственной дерзости и от того, как его тело отзывается на каждое ее прикосновение.              — Какая уверенная, — хвалил он ее, и в его голосе звучала неподдельная гордость и похоть. — Какая вы очаровательная, когда пытаетесь быть госпожой.       Он оставался на коленях, покорный и могущественный одновременно. Агата вновь обошла его, сев перед ним на ковре. Ее поцелуи скользили дальше по его телу. Эзра слышал ее звонкие причмокивания и прикосновение губ к своей коже. Агата дрожащими руками, расстегнула его брюки и стянула ровно настолько, насколько позволяла его поза, любуясь его полной, обнаженной уязвимостью.       Ее ладонь скользнула по нему — медленно, почти невесомо, от самого кончика, чувствуя пульсацию, до основания, где кожа была особенно горячей. Он резко вдохнул, и мускулы на его животе вздрогнули. Она вела этот танец, а он позволял ей — ее неопытность, смешанная с дерзкой страстью, была пьянящей. Ее пальцы сомкнулись вокруг него, и она услышала, как он сквозь зубы выдохнул ее имя — не приказ, а признание.       — Агата... — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого желания.       Этот звук, ее имя, вырванное из самой глубины его существа, стал для нее разрешением. Она поднялась, все еще стоя на коленях, и медленно, глядя в непроницаемую бархатную повязку, опустилась на него. Эзра вошел в нее нежно, но неизбежно, заполняя ее, заставляя голову запрокинуться от нахлынувшего ощущения. И тогда Агата начала двигаться. Медленно, томно, наслаждаясь каждой секундой, каждым сантиметром, каждым его сдавленным стоном. Она правила этим моментом, и он позволял ей, его руки, сжатые в кулаки за спиной, были единственным свидетельством невероятного усилия воли.       — Сними повязку, — его голос прозвучал низко, но не как мольба, а как следующее условие их игры, произнесенное с той же властной интонацией, что и всегда. — Я хочу видеть твое лицо.       Агата не смогла отказать. Ее пальцы развязали шелковый узел, и шелк упал на ковер. Глаза Эзры зеленые, острые и пронзительные, даже сейчас полные власти, устремились на нее. Он видел все: ее полуприкрытые веки, губы, приоткрытые в немом стоне. Он любовался тем, как она сходит с ума, как ее тело, неискушенное, но пламенное, двигается на нем в каком-то древнем, диком ритме. Она упивалась иллюзией власти, еще не зная, что это лишь еще одна, более изощренная форма его контроля.       И когда ее уже занесло в вихре собственной страсти, когда сознание поплыло, а тело начало содрогаться в предвкушении, случилось невозможное. Раздался тихий, но отчетливый щелчок. Одна, затем вторая рука высвободились из, казалось бы, надежных наручников. И, прежде чем Агата успела понять, что произошло, он, словно пантера, сорвался с места.       Эзра повалил ее на ковер, его тело, тяжелое и горячее, прижало ее к полу. Она лишь успела выдохнуть одно, единственное, полное потрясения слово:       — Как?..       Но его губы уже нашли ее, заглушив любой вопрос. Это был не поцелуй, а захват. Он врывался в нее языком, выпивая ее дыхание, ее стоны, ее жизнь, в то время как его бедра, с животной яростью, начали вбиваться в нее. Это было не обладание, а наказание, возмездие за ее дерзость, сметающее все на своем пути. Он заставил ее кончить быстро, почти жестоко, за несколько сокрушительных толчков, вырвав из нее крик, в котором смешались боль, шок и невыносимое наслаждение.       Но когда ее тело затряслось в конвульсиях, мужчина не остановился. Он продолжал двигаться, наблюдая, как она бьется в истекающем страстью параличе, не в силах вынести ни единого дополнительного прикосновения, но и не в силах его остановить. И лишь когда глаза Агаты закатились, и она полностью перестала себя контролировать, Эзра резко вышел из нее, с низким, победным стоном. Теплая жидкость коснулась ее живота, обжигая кожу горячими каплями.       Он лежал над ней, тяжело дыша, его взгляд был томным и удовлетворенным. Затем, с той же практичной эффективностью, он поднялся, достал из заднего кармана брюк носовой платок и вытер ее живот, его движения были резкими, но не грубыми.       — Никогда, помнишь? Никогда, — произнес мужчина, его голос снова обрел привычную, ледяную твердость, — ты не сможешь взять надо мной полную власть, Агата. Я даю ровно столько, сколько хочу дать. Не больше.       Он посмотрел на ее разметавшееся по ковру тело, на ее потерянное, опустошенное лицо, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение.       — Но ты меня удивила. Твоя неопытность, смешанная с этой… милой попыткой перехватить контроль. Маленькая госпожа…       Он наклонился, легко подхватил ее на руки и отнес на кровать. Агата бессильно упала на простыни, ее руки и ноги были тяжелыми, как свинец. Но когда он хотел отойти, ее рука, слабая, но цепкая, поймала его за запястье. Она потянула, и он, после мгновения сопротивления, позволил ей уронить его на себя. Их тела снова соприкоснулись, теперь в изнеможении.       Она подняла голову и поцеловала его. Это был медленный, глубокий, усталый поцелуй, полный странной нежности после бури.       — Я все равно не брошу попыток, — прошептала она ему в губы, и в ее голосе сквозь усталость пробивался знакомый вызов. — Однажды я найду способ.       Он рассмеялся тихо, почти беззвучно, и его губы снова коснулись ее — на этот раз в уголке рта, в жесте, который мог сойти за ласку.       — Буду с нетерпением ждать и с достоинством принимать любую твою попытку.

***

      Возвращение в свое бюро на следующее утро было утомительным. Особенно на фоне событий с леди Фоксхолл и ночи в уже привычном клубе, это было похоже на возвращение в другую жизнь. Пыльный, пропахший бумагой и одиночеством воздух казался теперь почти уютным. Здесь, среди хаотичных завалов собственных дел, Агата чувствовала иллюзию контроля.              Она была на своей территории.       Агата потянулась, собирая необходимые папки, чтобы наконец-то запереть контору и уйти в свою новую, временную нору, любезно подобранную Эзрой. Рука уже тянулась к выключателю, когда скрипнула входная дверь.       На пороге стоял мужчина. Высокий, сутулящийся, в потрепанном плаще цвета промокшего асфальта. Его лицо было невыразительным, с грустными, уставшими глазами, в которых читалась безнадежная, застарелая тоска.       — Мисс Харрингтон? — его голос был сухим и тихим, почти без интонаций. — Мне сказали, что вы… решаете сложные вопросы.       — Приемный день окончен, — автоматически ответила Агата, ее пальцы сжали край папки.       — Полиция отказывается слушать. Говорят, нет оснований, — он продолжал, не двигаясь с места, его взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на чем. — Я заплачу. Любые деньги. Мне просто нужна помощь.       Что-то в его отчаянии было слишком уж… стерильным. Лишенным истерики, выверенным. Но вид его был настолько несчастным, а тон — таким безнадежным, что профессиональное чутье Агаты дрогнуло.       — Хорошо, — она отступила, пропуская его внутрь. — Но не здесь.       Ее кабинет был ее святая святых, мозговым центром, где на стенах висели нити ее собственного расследования. Пускать сюда постороннего, тем более такого, было бы безумием. Она повела его по короткому коридору в допросную — маленькую, без окон комнату с голыми стенами, столом и двумя стульями. Место, лишенное личности.       Он сел, положив на стол руки с крупными, узловатыми костяшками. Рассказ его был лаконичным, выхолощенным. Пропала сестра. Ушла из дома и не вернулась. Полиция развела руками. Никаких деталей, никаких эмоций, только сухие факты, как будто он зачитывал протокол. Агата делала вид, что записывает, но все ее существо было напряжено. В его лице, в разрезе глаз, в чем-то неуловимом было что-то знакомое. Смутное, как отголосок из другого сна.       — Я изучу информацию, — сказала она, поднимаясь и заканчивая аудиенцию. — Дайте мне несколько дней. Оставьте ваш адрес, домашний номер.       Он кивнул, тоже поднявшись. И тут возникла неловкая пауза. Агата ждала, когда он выйдет первым, чтобы запереть дверь за ним. Он ждал, пропуская ее, следуя жалкому подобию манер.       И тогда, отодвигая стул, он резко, почти незаметно передернул плечом и слегка прихрамнул, делая первый шаг. Слишком быстрая, слишком инстинктивная реакция, чтобы ее подделать.       — Простите, — пробормотал он, его безразличная маска на мгновение дрогнула, обнажив гримасу боли. — Старая травма. Нога.       Ледяная волна прокатилась по спине Агаты. Она не видела самой травмы, но она знала. Знала, потому что несколько дней назад вонзила стилет именно в это место — в верхнюю часть бедра высокого мужчины в черной маске в зале «Ариадны».       Джон Марроу...       Агата не дрогнула. Не изменилась в лице. Но внутри все сжалось в комок леденящего ужаса. Они не шли напролом. Они пришли с подкопом. Игра изменилась.       — Ничего страшного, — ее собственный голос прозвучал удивительно ровно. — Я провожу вас.       Детектив почти вытолкала его из бюро, ее движения стали резкими, целеустремленными. Дверь захлопнулась, и она прислонилась к ней спиной, слушая, как его шаги затихают внизу по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле.       Не теряя ни секунды, она рванула обратно в кабинет, к своему столу. Поднять телефон и набрать номер она побоялась. Рука дрожала, когда она выводила на клочке бумаги четкие, отрывистые строчки. Не подробности. Суть.       «В бюро приходил Марроу. Под видом клиента. Разведка. Их тактика сменилась. Нужно встретиться. Срочно.»       И сложив записку вчетверо, подошла к окну и прилепила ее крошечным кусочком жеваной резинки к внешней стороне рамы, в условленном месте, невидимом с улицы. Сигнал для «садовников». Для него.       Потом она погасила свет и осталась стоять в полной темноте, вглядываясь в огни ночного города за окном. Враг был умнее, чем она думала. Они знали, где ее искать. Иллюзия безопасности рассыпалась в прах. Оставалось только ждать ответа Эзры и готовиться к новому, еще более опасному ходу.