Вы непричастны, мистер Андерсон...

      В мире теней и намёков редко случаются истинные точки невозврата. Большинство решений можно оспорить, большинство союзов — расторгнуть. Но когда Эзра Андерсон надел то кольцо на палец Агаты Харрингтон, а она приняла его условия, между ними возникла новая реальность. Реальность, в которой её пешка на его шахматной доске не просто оказалась с потенциалом — она оказалась единственно возможной, заставившей его вообще сесть за игру.       Слово «Ариадна», вырвавшееся у него накануне, было не просто ключом к делу. Оно было объявлением войны. Войны, которую он не начинал, но которая пришла на его территорию. И теперь его холодный расчёт, стоявший за их сделкой, сменился жёсткой, прагматичной необходимостью. Он больше не мог позволить себе роскошь манипулировать ею из тени, как ценной, но расходной фигурой. Защита её миссии по проникновению в логово врага стала равносильна защите собственных интересов. Рискуя ею, он отныне рисковал частью своей империи.       И когда вечером третьего дня Агата переступит порог уже знакомой комнаты, она увидит в его взгляде эту новую, обжигающую истину. Они больше не были ведущим и ведомой. Отныне они были сообщниками, прикованными к одной цепи обстоятельствами, хитростью и общей угрозой.       Охранник у знакомой двери — новый, с лицом, вырубленным из гранита, — сделал шаг вперед, преграждая путь. Его взгляд был пустым и не обещающим диалога. Агата не сказала ни слова. Она лишь медленно подняла руку, позволив свету бра выхватить из полумрака массивное серебряное кольцо с витиеватым узором. Металл холодно блеснул.       Искусственное безразличие на лице охранника дрогнуло, сменившись на мгновение чем-то вроде почтительного узнавания. Он молча отступил, пропуская ее и в груди Агаты что-то коротко и ярко сверкнуло — не триумф, а странное, щемящее чувство власти. Власти, которую давал не пистолет, а всего лишь кусок холодного металла. Его металла.       Она вошла, позволив двери бесшумно слиться со стеной. Воздух внутри был густым и неподвижным и становился все тяжелее по мере ее приближения к уже знакомой двери. И когда эта дверь открылась перед ней, нос защекотал уже знакомый аромат, пропитанный амброй, старым деревом и табаком. Агата сделала шаг вглубь комнаты, и ее каблуки поглотил густой ковер.       Эзра сидел за роялем, его силуэт таял в бархатных сумерках, будто порождение самой этой комнаты. На миг в глазах Агаты мелькнула тень недоумения — неужели этот инструмент стоял здесь всегда? Возможно, она и замечала его раньше, но тогда он казался лишь частью антуража, еще одним предметом в коллекции загадочных вещей, чье истинное назначение оставалось неоднозначным. Но видеть Эзру за этим роялем, слышать, как под его пальцами рождается музыка... Это было новым измерением его личности, заставившим взглянуть на него под другим углом. Его пальцы двигались по клавишам бесшумно, извлекая приглушенную, меланхоличную мелодию, больше похожую на призрачное эхо, чем на настоящую музыку.       Она остановилась, слушая. В музыке не было ни грусти, ни радости — только холодная констатация неизбежного.       Пальто, отдающее ночной сыростью, легло на гнутую спинку кресла с тихой обреченностью. Жест был до боли будничным — и в этом заключалась странность. Она уже не думала о каждом движении в этой комнате.       Музыка не прервалась. Но что-то изменилось в спине Эзры — незаметное выпрямление, чуть более широкий разворот плеч. Он не обернулся, но его осанка теперь была не столько погружена в игру, сколько обращена к ней, невидимой, стоящей за его спиной.       — Вы поразительно пунктуальны, мисс Харрингтон, — сигара дрогнула от его слов, зажатая в зубах.       Дым, до этого струившийся ровной сизой колонной, взволнованно заклубился, разрываясь о тишину между нотами.       — Пунктуальность — последнее прибежище педантов, мистер Андерсон. И единственная роскошь, которую я могу себе позволить в этой игре.       Он коротко кивнул, не отрывая пальцев от клавиш. Жест был краток и понятен — не мешай. Музыка продолжила течь, заполняя пространство между ними.       Ее взгляд скользнул по комнате, выхватывая знакомые детали. На низком столике у стены стояла уже откупоренная бутылка бордо и два хрустальных бокала. Рассчитанный жест, как и всё у него. Она медленно подошла, налила вина только в один бокал. Поднесла его к носу — аромат терпкий, с нотками спелой сливы. Дорогое. Он всегда выбирал с умом.       Какое-то время Агата просто стояла, наблюдая за его спиной, за тем, как ложатся тени на ткань его пиджака в такт движению. Потом развернулась и двинулась к окну. Тяжелые портьеры с шорохом раздвинулись под ее пальцами и Агата оперлась о подоконник. За стеклом лежал ночной город, усыпанный огнями, безмолвный и далекий. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, погружаясь в свои мысли. О нем. Об этой странной мелодии, что лилась теперь откуда-то позади нее. О человеке, который умел создавать такие совершенные ловушки и играть на рояле с таким безупречным, ледяным чувством.       Стекло окна было холодным и непроницаемым, но в его темной глубине, как на старой фотопластинке, проступало отражение комнаты. И сам Эзра. Силуэт за роялем, поглощенный музыкой, которая казалась теперь не просто мелодией, а продолжением его воли.       Агата позволила себе смотреть. Без смущения, без попытки скрыть свой интерес. В этом отраженном мире он принадлежал только ей.       Какой вы на самом деле, Эзра Андерсон? — мысль прозвучала ясно и холодно. Вы — человек, который превратил контроль в высшую форму искусства. Вы держите этот город на коротком поводке чужих секретов. Но что движет вами? Не власть — ею вы, кажется, перенасыщены. И ведь далеко не деньги — они для вас лишь счетчики в игре.       Она наблюдала, как его пальцы, точные и уверенные, касаются клавиш. Не было ни суеты, ни страсти. Только абсолютное владение. Таким он был всегда — безупречный дирижер в собственном оркестре теней.       Но эта музыка... — она прислушалась. В ней нет злорадства, нет триумфа. Есть лишь... тяжесть. Как будто вы несете за собой шлейф чего-то, о чем предпочитаете не говорить. Одиночество? Скука? Или воспоминания, которые жгут изнутри, как этот коньяк, что вы пьете в одиночку, когда думаете, что никто не видит?       Эзра не был типичным злодеем, не был картонным манипулятором. Он был архитектором сложной, изощренной реальности, в которой сам был и богом, и пленником. И сейчас, глядя на его отражение, она понимала — его интерес к ней не случаен. В ее упрямстве, в ее нежелании ломаться, он, возможно, искал того, кто сможет выдержать тяжесть этого знания. Кто сможет увидеть в нем не только монстра, но и человека.       Агата сделала глоток вина, не отрывая взгляда от темного стекла. И впервые за все время не почувствовала себя пешкой. Она чувствовала себя... соучастницей.       Их взгляды встретились в призрачном мире за стеклом — два отражения, поймавшие друг друга. Эзра Андерсон не отвел глаз, и в его глубоких зрачках, таких же непроницаемых, как и окно, что-то шевельнулось. Мысль его, острая и нежеланная, пронзила привычную ясность: Доверие — роскошь дороже любой информации. А ты... станешь ли ты исключением? Или твоя сталь, такая притягательная, в итоге окажется мишурой?       В этот миг, все так же глядя в ночь, Агата медленно, почти лениво подняла руку. Пальцы скользнули к пуговицам на блузке. Одна. Вторая. Ткань с мягким шорохом поползла, обнажая линию плеча, изгиб шеи. Она не смотрела на него, ее взгляд был опущен в сторону, томный и отрешенный, но каждая клетка ее кожи чувствовала тяжесть его внимания.       Он замер. Мелодия продолжалась, но теперь она звучала на автопилоте. Сознание мужчины было приковано к ней. Он видел все: легкую дрожь ресниц, прикрывавших ее глаза, точный изгиб запястья, медленное движение ткани. Это был не вызов, не соблазн в чистом виде. Это был безмолвный вопрос, заданный ее кожей: Насколько далеко вы позволите мне зайти?       И он наблюдал. Жадно. Пристально. Отслеживая каждый миллиметр обнажающейся кожи, каждую складку падающей ткани. Он изучал ее, как изучают сложную партию, пытаясь предугадать следующий ход.       И в этот миг мелодия, долго копившая напряжение, начала свой финальный подход к концу.       Последний аккорд растаял в тишине, вязкой и глубокой нотой. Агата замерла, сделала еще один глоток бордо, чувствуя, как вино смешивается с напряжением в ней, постепенно его ослабляя. Затем шаги. Бесшумные, но ощутимые по сдвигу воздуха, как будто на ее глазах снова была повязка и ориентировалась она только на слух.       Его рука коснулась её обнажённого плеча, и девушку окутало облако терпкого запаха дорогой сигары и чего-то неуловимого, что было сутью его — кожи, власти, ночи.       Мужские ладони скользнули ниже, по её плечам, к талии. Пальцы нашли оставшиеся пуговицы на блузке и расстегнули их одну за другой с методичной точностью. Ткань разошлась, но он не стал стягивать её, позволив ей висеть на слегка расслабленных плечах девушки. Затем щелчок замка на её юбке. Атлас, вдруг показавшийся тяжелым и безвольным, бесшумно сполз к её ногам, обнажив округлость бёдер, упругость ягодиц и изящные подвязки на полупрозрачных чулках.       Его прикосновения к обнажённой коже были на удивление нежны, почти болезненно бережны. Он гладил ее бедра, ягодицы, словно запоминая рельеф, сдерживая вожделение, которое витало между ними почти осязаемой субстанцией, однако не набирало обороты.       Затем Эзра развернул её к себе и мягко, но неоспоримо усадил на подоконник. Ледяная поверхность мрамора обожгла разгорячённую кожу, заставив её поежиться. Он встал между её расставленных ног, руками оперся о холодное стекло по бокам от неё, запирая в пространстве между своим телом и ночным городом и оставляя на стекле следы своих ладоней.       Андерсон наклонился и поцеловал её. Глубоко, влажно, с языком, который выпытывал у неё вкус вина, ночи и её собственного, сокровенного. Отстранившись, он прошептал губами у её губ, дыхание обжигало:       — Бордо. Сорок седьмой. Шато Шеваль Блан. Надеюсь, вы оценили мой выбор.       Его губы сместились к шее, к тому месту, где пульс отчаянно бился о кожу. Лёгкий укус, заставивший её вздохнуть, и тут же — успокаивающее движение языка, ласкающего слегка покрасневшие следы. Он опустился ниже, отодвинул кружевную чашечку бюстгальтера. Губы, а затем язык обняли один сосок, потом другой, лениво посасывали, заставляя её выгибаться, и пальцами впиваться в его плечи.       Взгляд Эзры упал на едва заметный след, оставшийся от прошлой встречи — красными крапинками он еще блестел у нее под грудью. Мужчина провёл по нему большим пальцем, почти с сожалением. Затем отступил. Резко, разрывая напряжённость. Подошёл к столу, налил себе алкоголь. Агата, тяжело дыша, устроилась поудобнее, развернувшись боком на широком подоконнике. Она подтянула к себе ноги, обняв колени, чувствуя, как холод стекла проникает сквозь тонкие чулки.       Мужчина вернулся и сел рядом, в нескольких сантиметрах от неё. Бокал в его руке казался инородным предметом. Они оба смотрели в окно, на безмолвную иллюминацию города, каждый — на свои мысли, на свою войну, на невидимую нить, что теперь намертво связывала их вместе.       Молчание повисло между ними не как неловкая пауза, а как общее покрывало, под которым их мысли нащупывали друг друга. Затем он вернул на нее взгляд и через несколько мгновений позволил себе поинтересоваться:       — Расскажите мне что-нибудь о себе, Агата, — его голос прозвучал приглушенно, пока он взглядом снова возвращался к окну. — Не из дела. Что-то... настоящее.       Она удивилась просьбе, но задумалась, прижав колени к груди. Взгляд её скользнул по огням за окном, будто ища в них что-то или кого-то.       — Когда-то, в семнадцать, я сбежала из дома с бродячим музыкантом, — начала она, и в голосе её прозвучала странная смесь цинизма и ностальгии. — Он часто играл на гитаре через улицу от нашего дома и, когда я приходила, он всегда играл оживленнее, смотрел на меня, как будто только для меня и старался. Я бывала там часто, пока однажды мы не сбежали. На три дня. Мы доехали до Брайтона. Он играл на той же гитаре у пирса, а я продавала цветы, украденные из чужого сада. Я думала, это — свобода.       — Романтичный побег, — заметил Эзра, делая глоток и продолжая внимательно смотреть на любые изменения в ее эмоциях.       — Глупый, — парировала она, пожав плечами, и на мгновение в её глазах мелькнула тень той девочки в прошлом. — На третий день он попытался стащить у меня последние монеты. Я разбила ему гитару о набережную и на поезде, зайцем, вернулась домой. Тогда я поняла, что настоящая свобода — это не бегство от правил. Это знание, какие правила можно нарушить, а какие — установить самому.       Он смотрел на неё, и в его взгляде не было насмешки. Была... оценка.       — Легкость, с которой вы это говорите... Вы не сожалеете?       — Сожалею лишь о разбитой гитаре. Она была неплохой. Я могла бы украсть ее и продать за хорошие деньги, — она выдохнула, и напряжение в её плечах немного спало.       Потом её голос стал тише, серьёзнее. Впервые за весь вечер с момента ее прихода, Агата посмотрела Эзре прямо в глаза и зеленоватый отлив обоих словно синхронизировался, установив тонкую ментальную связь.       — Я боюсь «Ариадны», Эзра. Не самой игры. А того, что там не будет страховки. Что я окажусь там одна, и никто не подаст сигнал, если... — она сделала вдох, когда воздух в легких закончился, и договорила. — если что-то пойдёт не так.       Он поставил бокал на подоконник. Звук был твёрдым и уверенным. Казалось, Эзра понял о том, что она хочет сказать еще до того, как эти мысли сложились в слова в ее голове и были озвучены.       — Вы не будете одна. Каждое ваше движение будут отслеживать. Не я — это было бы слишком очевидно. Но люди, которым я плачу за неочевидность. Что касается задания... Вэнс будет не один. С ним будет человек по имени Филиппе Баюк. Тот самый водитель. Как мне удалость выяснить, он не исчез — его взяли под крыло. Ваша задача — не подходить к ним. Не пытаться говорить. Сядьте рядом. Слушайте. Они могут говорить намёками, использовать кодовые имена. «Погода», «отгрузка», «старый друг»... Вам не нужно понимать. Вам нужно запомнить. Дословно. Каждую мелочь. Потом вы повторите это мне, и уже я сам сложу пазл.       Он повернулся к ней, его лицо было серьёзным и собранным.       — Они будут знать, что вы от меня. Они будут играть с вами, проверять на прочность, пытаться перевербовать. Ваша сила — в этой маске. Маске умной, дерзкой женщины, которую Андерсон выставил вперёд, чтобы позлить их. Играйте эту роль. Позвольте им думать, что вы всего лишь пешка в нашем конфликте.       Агата кивнула, впитывая информацию. Страх отступил, уступив место холодной, ясной концентрации, но где-то за блеском ее живых глаз все еще плескались сомнения. Затем уголки её губ дрогнули.              — Значит, я должна буду терпеть их ухаживания, притворяясь, что не знаю, что они меня вскрывают, как консервную банку?       — Примерно так, — в его глазах мелькнула искорка, но Агата была уверена или хотела надеяться, что тень сожаления все же промелькнула на его лице. — Считайте это актёрским упражнением. Только с более высокими ставками.       Неожиданно для себя она рассмеялась — коротко, светло, почти по-девичьи. Звук был таким непривычным в этой комнате, что, казалось, на мгновение отогнал тени.       — Боже, — выдохнула она, покачивая головой. — Это либо гениально, либо безумно.       С внезапным порывом она вскочила на подоконник, устроившись на нём верхом, как на парапете. Её почти босые ноги коснулись поверхности, где она только что сидела и, казалось, Агата могла свесить их в тёмную пустоту за стеклом. Ее спина упёрлась в раму.       — А вы не боитесь, что я, в конце концов, решу, что их правила мне нравятся больше? — бросила она ему вызов, но в её глазах теперь играл лишь азарт.       Эзра поднял свой бокал, его взгляд скользнул по её силуэту, очерченному огнями города.       — Нет, — ответил он просто. — Потому что у них есть правила. А у нас... есть только мы. И это куда интереснее.       — Спуститесь, — его голос прозвучал как скользящий по струне контрабаса звук — низкий, вибрирующий, не терпящий возражений. — Стекло обманчиво, а высота — всего лишь соблазнительная иллюзия.       — А мне нравится эта иллюзия, — она не шевельнулась, лишь пальцы её сжали край рамы. Взгляд, уставленный в ночь, был полон отражений чужих огней и собственной горечи. — Чувствую себя изысканным манекеном в витрине ювелирного бутика, выставленным, чтобы привлекать взгляды и пробуждать желание обладать. Разве не в этом моя роль в этой пьесе?       Эзра поднялся за ней бесшумно, его силуэт поглотил скудный свет, и внезапно она оказалась в его тени, как в ловушке. Двое людей стояли на подоконнике высокого окна, освещаемые тусклым светом ночных улиц и приглушенного света торшеров в комнате.       — В таком случае, вы — самый ценный экспонат в самой приватной коллекции, — поправил он, и в его голосе зазвучали ноты не просто собственничества, а чего-то более глубокого — признания её добровольного жертвоприношения на алтарь этой игры. — И лицезреть его дозволено лишь тем, кто готов заплатить самую высокую цену.       Он уловил, как её глаза утратили фокус, углубляясь в пучину сомнений, и прежде, чем тьма успела поглотить её, он разрушил чары действием.       Медленно опустившись на колено прямо на широком подоконнике, он коснулся её ступни и поднес к своему лицу. Его щека, тёплая и слегка шероховатая от вечерней щетины, скользнула по её нежной коже от изгиба лодыжки до самого кружева чулка, где тончайшая нить узора встречалась с прозрачной поверхностью ткани. Затем — лёгкий укус зубами, зацепившимися за эластичный край. С почти ритуальной медлительностью, растягивая мгновение, Эзра стягивал чулок вниз, обнажая её ногу сантиметр за сантиметром. Шёлк с тихим, соблазнительным шуршанием соскользнул, и он, держа его в руке, как трофей, склонился и прикоснулся губами сначала к её пятке, затем к носку — жест, исполненный одновременно почтительности и нескрываемой, томящейся страсти.       Агата замерла, наблюдая за ним с высоты. Его преклонение не было унижением — оно было коронацией. Губы мужчины касались её лодыжки, ладони скользили по икре, щека прижималась к нежной коже под коленом. Каждое прикосновение было безмолвным заклинанием, вплетающим в неё нити уверенности и силы.       И она приняла эту власть. С внезапно проснувшейся, почти хищной грацией Агата подняла ногу и водрузила свою ступню ему на плечо. Лёгкое, но неоспоримое давление заставило его откинуться на оконный проём. Затем она провела подошвой по его плечу, вниз, по груди, чуть задев пряжку ремня, — едва ощутимое, пытливое движение, полное вызывающей нежности. Он не сопротивлялся, его взгляд, тяжёлый и потемневший, был прикован к ней, наполненный безмолвным одобрением.       Эзра снова взял её ногу в свои руки, и его губы вновь отправились в исследовать ее, поднимаясь выше, к внутренней стороне бедра. Его поцелуй там был и обещанием, и клятвой, и знаком принадлежности.       Они не произносили ни слова. Воздух гудел от звенящей тишины, более красноречивой, чем любая поэзия. Агата смотрела на него с новым выражением — не покорностью, а осознанной властью женщины, видящей свою силу над тем, кто казался непоколебимым, всего лишь на одно мгновение, которое Эзра позволил и так больше, чем следовало.       — Холодно, — наконец выдохнула Агата, и её голос дрогнул не от стужи, а от переполнявшего её вихря ощущений.       Мужчина легко, как полый манекен, снял её с подоконника, поставив на тёплый, поглощающий звуки ковёр. Его движения стали практичными и выверенными. Агата стояла в еще более нелепом и от того еще более привлекательном виде: расстегнутая рубашка, спущенная на одно плечо, потрепанный и скошенный от мужских ласк бюстгальтер, из которого лукаво выглядывала часть ореолы и всего лишь один чулок, аккуратно сползший до колена. Он протянул ей сложенное платье — лаконичного фасона, но сшитое из ткани, чья стоимость могла бы обеспечить безбедную жизнь на годы. Затем вскрыл футляр, где на чёрном бархате покоилось колье — не кричащее, но от ювелирного совершенства линий и игры света на гранях захватывало дух.       — Сегодня вечер требует безупречности, — произнёс он, застёгивая замок на её шее. Его пальцы на мгновение задержались на её коже, передавая сквозь холод металла своё тепло. — И этот оттенок красного... — он провёл подушечкой большого пальца по контуру её губ, смазывая идеальную линию помады, — ...чертовски идёт вам. Когда эти губы говорят, забываешь обо всех правилах и хочешь лишь одного — следовать каждому вашему слову.       Она повернулась к зеркалу, в котором когда-то видела отражение их сплетенных в вихре страсти тел и ловила его полный восхищения взгляд, подтянула чулок, закрепив его на подвязке с отточенным, почти механическим изяществом. Платье, черное и бесшумное, скользнуло по коже, как вторая тень. Пальцы, уверенные и твердые, поправили стрелку на чулке, затем поднялись к губам, чтобы восстановить размытую линию помады — алый акцент на бледном, собранном лице.       Рядом, у другого зеркала, Эзра поправлял манжеты. Его отражение было воплощением холодного спокойствия. Щелчок запонок, легкое движение, отбрасывающее прядь волос со лба. Затем он бросил взгляд на часы на запястье — тонкий, платиновый циферблат, отсчитывающий время с безжалостной точностью.       — Пора начинать, — произнес он, и его голос был лишен какого-либо волнения. — Игроки уже занимают места. Этот вечер обещает быть... интересным.       Эзра повернулся и с классической, почти церемониальной галантностью подставил ей согнутую в локте руку. Агата сделала глубокий вдох, вбирая в себя густой, пропитанный азартом воздух. На ее лице расцвела улыбка — не та, что была у нее в их уединении, а другая: безупречная, элегантная, холодная и чуть отстраненная, как у актрисы, выходящей на сцену. Она легко обхватила кончиками пальцев его предплечье.       Их появление в игровом зале было подобно появлению королевской четы на балу. Шум приглушенных разговоров, звон фишек и джазовая импровизация саксофона на мгновение затихли, уступив дорогу их молчаливому шествию. Они плыли сквозь полумрак, оставляя за собой шлейф из взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых.       Официант с подносом, уставленным бокалами, возник перед ними как по волшебству. Андерсон легким движением брови отказался. Агата, не нарушая шага, взяла узкий бокал мартини — оливка колыхнулась. Ее жест был отработанной и естественной частью образа.       Они подошли к столу, где царила оживленная, но сдержанная атмосфера. И как будто случайно, прямо напротив свободных мест, восседал Артур Вэнс. Он был поглощен игрой, но его взгляд, острый и цепкий, тут же поднялся и встретился с Эзрой, а затем медленно, с откровенным любопытством, перешел на Агату.       — Андерсон, — кивнул Вэнс, его улыбка была широкой и искусственной, как витрина дорогого магазина. — Не ожидал увидеть тебя за этим столом сегодня. Помню, ты не любил покер. А сегодня ты с таким… очаровательным сопровождением.       Эзра мягко высвободил руку, садясь на свободное место.       — Артур, — отозвался он с легкой, почти незаметной усмешкой. — Рад видеть вас в моем клубе. Мир тесен, а красивые женщины, как известно, приносят удачу. Позвольте представить — мисс Харрингтон.       Взрослый мужчина коротко кивнул, склонив голову немного набок, и сбросил немного пепла с сигары в хрустальную пепельницу, его пальцы были унизаны массивными перстнями.       — Очарован. Можете звать меня Вэнс, — произнес он, и его взгляд, тяжелый и липкий, будто пропитанный воском, оценивающе скользнул по Агате с ног до головы. У нее внутри что-то неприятно сжалось — не страх, а скорее брезгливое отторжение, смешанное с холодной ясностью: этот человек давно перестал видеть в женщинах что-либо, кроме образа и расходного материала.       — Ваше лицо ново для наших краев, мисс Харрингтон. Надеюсь, наша скромная компания не покажется вам скучной.       Агата поднесла бокал к губам, ее глаза над тонким краем стекла блеснули холодным расчетливым огнем.       — Скука, мистер Вэнс, — произнесла она четко, и ее голос был как струя ледяной воды, — удел тех, кто не умеет находить интерес в деталях. А я здесь именно за деталями и, как заметил мистер Андерсон, за удачей.       В этот момент крупье бесстрастным жестом начал раздавать карты. Шершавый шелест по сукну прозвучал как счетчик. Фишки зазвенели, делая первые ставки.       Эзра мягко коснулся ее талии, посмотрев снизу вверх, как это делал некоторое время назад в красной комнате, когда ее нога скользила по его груди. Аккуратно надавил, заставляя присесть на его колено и будто случайно заставил ее потерять равновесие и упасть, опершись свободной рукой о его плечо.       — Придется сыграть небольшую роль, дорогая, — его губы почти коснулись ее уха, а голос был тише шепота, но яснее любого приказа. — Покажи им, что ты от меня без ума.       Прежде чем она успела отреагировать, он сильнее прижал ее талию к себе. Жест был властным, но исполненным такой естественной уверенности, что он не выглядел вульгарным — лишь подчеркивал ее статус избранной.       Вэнс фыркнул, выпустив струйку дыма в их сторону.       — Что, мистер Андерсон, боитесь, что ваша удача сбежит, если выпустите ее из рук? — его усмешка была тяжелой и насквозь фальшивой.       Агата почувствовала, как губы Эзры прикоснулись к ее мочке уха, а затем — легкий, почти болезненный укус. Электрический разряд пробежал по коже, заставив ее непроизвольно вздрогнуть и инстинктивно прижаться к нему. Это было идеально — жест, полный показной страсти и скрытой угрозы.       — Постарайся, — снова прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая смесь насмешки и одобрения, что заставляла ее ненавидеть и обожать его одновременно.       Крупье выложил флоп. Карты легли на зелёное сукно с тихим, влажным шлепком: десятка пик, дама червей, семерка бубен. Три незнакомца, составившие тайный союз на тканевом покрытии стола.       Вэнс, не глядя на карты, будто их ценность была ему известна заранее, выдвинул вперёд стопку фишек. Звон был негромким, но весомым.       — Сто, — его голос прозвучал густо, как выдержанный коньяк. Взгляд, маслянистый и тяжёлый, медленно пополз по Агате, задерживаясь на изгибе шеи, на кончиках пальцев, сжимавших карты. — Итак, мисс Харрингтон, что привело вас в наш... замкнутый мирок? Искательница приключений?       Агата, устроившаяся на коленях у Эзры, сделала вид, что изучает свои карты. Пара валетов. Один смотрел на неё пустым глазом, другой — насмешливо щурился. Она чувствовала под собой твёрдость мужской ноги, а на её бедре — вес его ладони. Неподвижный, властный якорь в этом море притворных улыбок и скрытых угроз. Его палец лениво провёл по шёлку её платья, и этот легчайший жест был понятнее любой речи. Сиди смирно. Смотри. Слушай.       — Приключения находят нас сами, мистер Вэнс, — парировала она, поднимая взгляд. — Я же просто ценю красоту сложных игр. — легко, почти невесомо, она провела подушечками пальцев по шее Эзры, чуть задев корни длинных волос на затылке. Ногти скользнули по коже — нежно, но с таким точным расчетом, что по телу Эзры пробежала внезапная, предательская дрожь. Мурашки проступили под тонкой тканью его рубашки, и он едва сдержал непроизвольный вздох.       Никто, никто не осмеливался на такую вольность. Никто не знал, что его кожа там, на шее, казалось, была тайной ахиллесовой пятой, местом почти болезненной чувствительности.       Затем он тихо усмехнулся, низкий звук, рожденный глубоко в груди. Но в его глазах, встретившихся с её взглядом, вспыхнула не усмешка, а нечто темное и обжигающее — смесь ярости от потери контроля и порочного восхищения её наглостью. Его взгляд пообещал ей не просто возвращение к этому жесту, а медленную, методичную расплату за эту сладостную пытку.       — Сложные игры требуют опыта, — заметил Вэнс, его глаза сузились то ли от того, что Агата неприкрыто заигрывала со своим спутником, то ли уловил в этом жесте незаинтересованность в беседе. — Или безрассудства. Чем вы руководствуетесь?       — Интуицией, — ответила Агата, ее голос был легким, но взгляд твердым. Она намеренно позволила своим глазам на секунду встретиться с взглядом Вэнса, прежде чем опустить их, сделав вид, что смущена. — Говорят, она иногда важнее логики. Особенно когда на кону стоит всё.       Эзра, разыгрывая свою роль влюбленного покровителя, нежно сжал ее плечо.       — Я бы сказал, твоя интуиция — моя самая большая удача сегодня, дорогая, — его шутка прозвучала легко, но в глазах читалась бдительность.       — О, я приношу удачу многим, — ласково ответила она ему, но ее глубокий лисий взгляд был направлен напрямую на Вэнса, который на этот раз поймал его и уже не отпускал, заинтригованный.       В этот момент один из игроков с раздражением сбросил карты. Агата подняла бокал с мартини, сделала медленный глоток и, поставив его, внезапно наклонилась к Эзре, как бы шепча ему что-то на ухо. Вместо шепота ее губы коснулись его щеки — короткий, но однозначный публичный поцелуй.       Пока губы касались его кожи, его собственный шепот был быстр и точен, скрытый от всех за этим жестом нежности:       — Слева от Вэнса — его бухгалтер, Мейер. Боится собственной тени. Справа — Тревор, отвечает за «логистику». Оба на крючке. Говори громче, Мейер вздрагивает.       Агата отстранилась, притворно смущенная, с легким румянцем на щеках, в то время как Эзра нежно поправил прядь ее волос, его лицо выражало снисходительную нежность, идеально скрывавшую холодный расчет в глазах. Он словно показывал, хвастался, рекламировал свою новую игрушку, жестами обращая внимание на ее качества, доводя до совершенства.       — Вижу, — сказал Эзра, глядя на Вэнса, и уравнял его ставку. — Иду ва-банк.       Он двинул в центр стола всю свою стопку фишек. Звон был негромким, но финальным. Воздух за столом сгустился.       Вэнс замер, его пальцы сжали карты так, что костяшки побелели. Искусственная улыбка сползла с его лица, как маска.       — Опрометчиво, Андерсон, — просипел он. — Для столь... ранней стадии игры.       — Напротив, Артур, — Эзра откинулся на спинку стула, его рука по-прежнему лежала на талии Агаты, но теперь это выглядело не как ласка, а как демонстрация владения ключевым активом. — Я просто экономлю время. Зачем тянуть партию, когда исход предрешён? Как, например, с тем вашим... неудачным вложением в сингапурский порт. — Он произнес это почти небрежно, глядя на свои ногти. — Удивительно, как ветер с моря может развеять даже самые тщательно продуманные планы. Или... потопить корабль.       Лицо Вэнса стало еще более неприятным. Глаза Мейера, бухгалтера слева, метнулись к своему поясу с животным страхом.       — О чём ты... — начал Вэнс, но голос его дрогнул.       — О непредвиденных обстоятельствах, — мягко закончил Эзра. Он поднял взгляд, и его глаза встретились с глазами Вэнса. В них не было ни угрозы, ни гнева — лишь холодная констатация факта, страшнее любой ярости. — Иногда одно слово, сказанное не тому человеку, может обрушить целую империю. Не правда ли, Артур?       Андерсон позволил паузе повиснуть, давая каждому слову впитаться, как яду.       — Я пас, — Вэнс отшвырнул свои карты, как мусор. Его пальцы замерли на бокале, как будто в голове Артур принялся пересчитывать варианты.       — Всё решает информация, дорогой Артур, — сказал Эзра, обращаясь уже ко всему столу, но глядя на Агату. — В покере... и в жизни. Не стоит недооценивать тех, кто сидит у тебя за спиной.       Эзра медленно собрал фишки, его движения были плавными и лишёнными торжества. Выигрыш был значительным, но на его лице не отразилось ни малейшего удовлетворения. Деньги явно не были целью.       — Игра теряет свою остроту, когда противник сдает карты, не успев взять в руки тёрн, — произнес он, отодвигая стул. Его голос был громче, чем требовалось, чтобы все за столом услышали. — Думаю, на сегодня хватит. Что скажешь, дорогая? Пойдем, я угощу тебя чем-нибудь у бара. Твой мартини, кажется, успел закончиться.       Он легко поднял её со своих колен, его движение было плавным и полным скрытой силы. Агата встала, поправляя складки платья, и на мгновение её взгляд самопроизвольно вернулся к Вэнсу.       Тот сидел, откинувшись на спинку стула, пытаясь восстановить подобие достоинства, но его пальцы нервно барабанили по столешнице, а взгляд был пуст и обращен внутрь себя. Он был загнан в угол, и он это понимал. Увидев её взгляд, он попытался изобразить на лице нечто вроде снисходительной улыбки, будто говоря: «Ничего страшного, просто неудачная раздача». Но получилось жалко.       В этот момент рука Эзры обвила её талию и резко, по-хозяйски, развернула к себе. Он не стал церемониться — его пальцы вцепились в её подбородок, принудительно подняв её лицо. Его поцелуй был небрежным, быстрым и поразительно жадным — не ласка, а метка, публичное заявление прав собственности, лишающее Вэнса даже призрачной надежды сохранить лицо. В нём не было ни капли нежности, только чистая, концентрированная власть.       Отстранившись, он посмотрел на неё тяжёлым, жадным взглядом, в котором читалось: «Ты моя. И он это теперь понял окончательно». Затем, всё так же держа её за талию, повёл к бару, оставив Вэнса в окружении своих псов с его унижением и страхом. У бара, в мягком свете винтажной лампы, Агата выдохнула, и напряжение последних минут выплеснулось наружу.       — Чёрт, я чуть не швырнула этот мартини ему в это напыщенное лицо, — вырвалось у неё с внезапной, срывающейся искренностью. Глаза её горели, щёки порозовели. Она была живой, настоящей, сметающей холодную маску детектива и светской дамы одним порывом. — Вид его размякшей, испуганной рожи... Боже, это того стоило.       Эзра наблюдал за ней, прислонившись к стойке. Он видел, как азарт и торжество преображали её — делали моложе, опаснее, неотразимее. Этот живой блеск в глазах, эта небрежная улыбка, с которой она делилась с ним самой сырой, неотфильтрованной эмоцией... Он чувствовал, как в нем закипает знакомое, острое желание. Не просто физическое влечение, а жажда обладать этой внезапно раскрывшейся перед ним силой, этой вспышкой подлинной жизни.       Она вдруг осознала свою несдержанность, резкость тона. Её взгляд метнулся, улыбка погасла. Агата кашлянула, отводя глаза, и с неестественной собранностью приняла от бармена новый бокал — защитный жест, попытка вернуть контроль.       — Простите, я... — начала она, но Эзра мягко перебил.       — Не извиняйтесь, мисс Харрингтон, — его голос был низким и тёплым, каким она ещё не слышала. — Это было чертовски красиво. И, должен признать, невероятно заводит.       Воздух в баре внезапно сгустился, став тягучим и сладким, как испорченный ликёр. Звуки — приглушённый смех, звон бокалов, бархатный звук контрабаса — сплелись в один назойливый гул. Агата почувствовала, как стены смыкаются. Её пальцы сжали край стойки, костяшки побелели.       — Мне нужен воздух, — выдохнула она, и голос прозвучал приглушённо, будто из-под толщи воды.       Эзра лишь кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, выхватывая блеск испарины на висках. Он взял её под локоть — жест с виду галантный, но на деле не оставляющий выбора. Они двинулись к тяжёлой дубовой двери, отгороженной от зала бархатным полотном.       Дворик оказался каменным мешком, зажатым между высокими стенами. Влажный воздух пах ржавчиной, мокрым камнем и далёким, неуловимым ароматом цветущей где-то в темноте жимолости. Неоновая старая вывеска с надписью «Staff only» над дверью бросал на плиты слабое рассеянное пятно света, в котором медленно кружились мошки. Агата прислонилась к прохладной шершавой стене, вдыхая ночь полной грудью. Дрожь в коленях понемногу отступала, сменяясь ледяной ясностью.       — Он сломался, — прошептала она, глядя в чёрный зев переулка. — Смотрел на вас как кролик на удава. Испуганные люди прячутся по норам... Значит, приглашения не будет. Всё насмарку.              Эзра зажёг сигару. Вспыхнувшая спичка на мгновение осветила его профиль — жёсткий, невозмутимый. Он затянулся, и дым вырвался в ночь бледным призраком.              — Вы ошибаетесь, детектив, — его голос был низким и ровным, как стук капель по жести. — Зрите глубже. Он не испугался. Он увидел. Увидел, что его броня дала трещину. Что я знаю то, чего знать не должен. Завтра парочка его подручных за эту трещину ответит. Возможно, навсегда исчезнут с горизонта.       Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине.       — Но его трон не шатнется. У него своя крепость, свои козыри. А теперь... теперь у него появилась и личная обида. Мы показали ему вас. Мою новую, блестящую игрушку. Мою слабость. — Он произнёс это с лёгким, почти неощутимым оттенком насмешки. — Для такого человека, как Вэнс, нет лучшего способа отомстить, чем отобрать игрушку. Переманить. Доказать, что его чары сильнее.       Он оттолкнулся от стены, и его фигура вновь оказалась в пятне света. Его глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к ней.       — Так что советую ожидать. Приглашение не просто будет. Оно уже в пути. Охота, дорогая моя, только начинается. И в ней вам уже уготована самая сложная роль — быть одновременно и приманкой, и охотницей, мисс Харрингтон. Не перепутайте роли.       Она закрыла глаза, откинув голову на холодный камень. Тишина на какое-то время поглотила обоих. Внезапная опустошённость накатила волной, смывая адреналиновый подъём.       — Я хочу домой, — тихо сказала она, не открывая глаз. Голос прозвучал устало и по-детски беспомощно.       Эзра молча кивнул, а затем пригласил Агату войти обратно. Тяжелый воздух снова осел на плечи. Подозвав человека, выполнявшего роль администратора заведения, Эзра дал ему несколько указаний и к моменту, как они дошли до главного входа, у его порога уже возник длинный тёмный автомобиль. Водитель в безупречном костюме уже держал дверь открытой.       Перед тем как проводить её к машине, Эзра мягко взял её за локоть, заставив замедлить шаг. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, а дыхание, тёплое и пахнущее дорогим табаком, обожгло кожу.       — Что бы вы не думали, сегодня вы были великолепны, — прошептал он, и в его шёпоте слышалось нечто большее, чем просто любезность. — Платье и колье... оставьте себе. На память об этом вечере. Вашу одежду пришлю позже.       Агата почувствовала, как жар разливается по щекам. Она кивнула, не в силах найти слов, и торопливо прошептала:       — Благодарю вас, мистер Андерсон, — и это «Андерсон» прозвучало подчеркнуто, словно она хотела выделить его имя среди других мыслей. И затем задержала на нем взгляд. Она одним изящным движением скрылась в салоне автомобиля. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Эзра приказал водителю отвезти ее, куда скажет сама мисс, а сам остался стоять на тротуаре, пока огни автомобиля не растворились в ночи, и только тогда его губы тронула чуть заметная, довольная улыбка.