Прах и Обещания

Хаос поглотил внутренний двор замка. Каменные плиты зияли трещинами, словно сама твердыня изнывала под натиском невидимой силы. Вдали доносились отголоски боя — предсмертные крики, лязг металла, погребальный грохот рушащихся стен. Но для Сакуры эти звуки сливались в единый, безликий гул. Она слышала не их. Она услышала его. Удар. Не просто взрыв — разлом самой ткани бытия, такой сокрушительный, что воздух вокруг задрожал в предсмертной агонии. Удар, после которого чакра не восстанавливается. Никогда. Сакура застыла, словно ее собственное сердце остановилось, оглушенное этим эхом. И тут ее пронзило чувство, знакомое лишь тем, кто стоял слишком близко к смерти любимого человека. Не звук, не зрение — леденящее прикосновение угасающей чакры. Саске рухнул. Его чакра оборвалась, рухнула в бездну, словно перерубленная нить. — Нет… — прошептала она, и голос утонул в горле. Он там. На грани. Он… умирает. Сакура шагнула вперед, будто подтолкнутая невидимой рукой. Но никто не толкал — это рвалось изнутри. Страх и ярость, отчаяние и любовь — все смешалось в неистовом вихре, и тело получило приказ: двигаться. Малышка на руках вздрогнула от нового взрыва, дрожь пробежала по ее маленькому тельцу. Сакура прижала ребенка к груди, на мгновение заслонив ее ушки ладонью. — Все хорошо… — она старалась говорить мягко, но голос предательски дрожал. — Моя хорошая… я здесь. Сердце бешено колотилось, словно стремясь вырваться из груди, отсчитывая секунды, которые могли быть потеряны для них обоих. Тяжелый грохот раздался снова, ближе, оглушительнее. Пыль посыпалась с потолка, словно пепел надежды. Впереди, в самом сердце замка, пульсировала чудовищная чакра Мадары, давящая, как смертоносная лавина. Сакура резко вскинула голову. Если я побегу сейчас… я потеряю его. Навсегда. Она закрыла глаза, чтобы в последний раз почувствовать тепло маленького тела в своих руках. Ее девочка тихо посапывала, тянула в рот крохотный кулачок, не подозревая, что мир вокруг рушится. — С тобой… с тобой ничего не случится, — прошептала Сакура одними губами. — Я обещаю. Она подошла к нише в стене — маленькому укрытию, которое создавала неделями, бережно переплетая печати, накладывая слои защиты, усиливая их ночью, пока стража дремала. Сакура прикоснулась к стене, и бумажные талисманы вспыхнули мягким изумрудным светом. Защита ожила. — Прости… — она прижалась губами ко лбу дочери. — Я не могу взять тебя туда. Я не смогу ему помочь, если буду бежать. Она бережно опустила малышку внутрь, укрыла теплым одеялом, и печати сомкнулись вокруг укрытия, скрывая звук, свет, чакру. — Ты увидишь его, — шепнула Сакура, ее пальцы дрожали. — Я приведу его. Клянусь жизнью. В ее глазах искрилась решимость — сплетение страха и ярости, отчаяния и безграничной любви. Сакура поднялась, глубоко вдохнула, и ее лицо мгновенно преобразилось. Из нежной матери она превратилась в хладнокровную, сосредоточенную, смертельно опасную медика-куноичи ранга S. Он там. И он не один. Я иду к нему. Первые несколько шагов дались ей с неимоверным трудом — не физически, а эмоционально: каждый инстинкт вопил, требуя вернуться к дочери, защитить ее. Но другой голос — ледяной, рациональный — твердил: Если Саске умрет сейчас, мы погибнем все. Она стиснула кулаки, чувствуя, как в кончиках пальцев зарождается и пульсирует чакра. Коридор был полуразрушен, завален обломками. Под ногами хрустел щебень. Сверху капала вода или кровь — было сложно разобрать. Но Сакура двигалась стремительно, неслышно, словно призрак. Она знала этот замок, как свои пять пальцев. Знала все потайные ходы, секретные лестницы, укрытия, где можно было избежать встречи с врагом. Она могла идти на звук — и сейчас она действительно шла так. Каждый новый взрыв впереди отзывался болью в ее груди. — Держись, Саске… — шептала она, не замечая, как пальцы сжимаются до боли. Коридор впереди был наглухо завален. Она прикоснулась ладонью к камням, и чакра вспыхнула, прокладывая себе путь сквозь толщу стены. В образовавшуюся брешь Сакура просочилась, используя технику плотных мышечных нитей, которой Цунаде учила ее долгие годы. Ее внутренний голос не умолкал: Я следовала за ним всю свою жизнь. Но сегодня… …сегодня я иду не за ним. Она замерла в тени разрушенной лестницы. Снизу доносились удары такой силы, что камни содрогались. — Я иду вместе с ним, — прошептала она. — Рядом. И двинулась дальше. Мимо нее пронеслись двое охранников Мадары — она скользнула в нишу за колонной, активируя технику подавления чакры. Дыхание затаилось, сердце почти остановилось… но их миновала опасность. Она шла вперед, не останавливаясь. Каждый ее шаг был выверен и точен. Каждый поворот — как у опытного разведчика. Каждое движение — словно у прирожденного убийцы. Но внутри… внутри каждая чакровая нить вибрировала, как струна, чутко улавливая местоположение Саске. Вытягивая невидимую нить, связывающую их судьбы. И эта нить вот-вот должна была оборваться. Сакура, почти бегом, преодолела последний пролет лестницы. Впереди зиял арочный проход, сквозь который пробивался багровый свет. Шаринган. Или Сусаноо. А может — кровь. Она оперлась рукой о стену, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Я чувствую тебя… — прошептала она. — Не умирай. Только не сейчас. И вышла в коридор, ведущий прямо ко внутреннему двору, где решалась судьба мира. И отныне каждый ее шаг был уже не бегством… …а осознанным походом в ад. По собственной воле.

***

Коридор вился змеей, узкий и зловещий, словно утроба смертельной ловушки. Под ногами хрустели потрескавшиеся камни, кое-где мерцали призрачные отблески давно утративших силу печатей. Сакура скользила вперед, бесшумная, словно сама тьма укрывала ее в своих холодных объятиях. Она чувствовала чакру Саске — слабую, надломленную, словно хрупкую кость, которую пытались сломать. Она шла, ведомая этим отчаянным зовом… пока не замерла, как вкопанная. Будто сотканный из самой ночи, перед ней вырос шиноби. Высокий, сложенный из крепких жил и мышц, в черных наплечниках, с маской, скрывающей половину лица, словно темный занавес. На плаще алел знак личной стражи Мадары. Его чакра сочилась угрозой, плотная и тяжелая, как сам мрак. Мимо него нельзя было пройти. Он смотрел на нее безучастно, словно палач, которому исход уже известен. — Харуно Сакура, — произнес он низким, хриплым голосом, от которого по спине пробежал мороз. — Приказ: доставить тебя к Мадаре. Живой. Он шагнул вперед, и в голосе прорезался лед: — Пока. Сакура не дрогнула. Не отступила ни на шаг. Даже не попыталась спрятаться. Она подняла взгляд, и в глазах ее плескался арктический холод. — Уйди, — прошептала она, словно лезвием бритвы. Шиноби скривил губы в подобии усмешки, это был даже не смех, а лишь презривое движение губ, означающее «как мило». — У тебя нет выбора. — Ошибаешься, — прошептала Сакура, и в голосе прозвенела сталь. Ее рука взметнулась вверх. Чакра взорвалась фонтаном. Зеленая вспышка, ослепительная, как удар молнии, и удар, скрытый так же искусно, как годы назад удар Цунаде. Шиноби отшатнулся, но удар обрушился на каменную стену, оставив в ней зияющую вмятину, словно камень был из сухой глины. — Медицинская чакра… в бою… — мужчина прищурился, словно хищник, почуявший опасность. — Значит, придется забирать тебя без рук. С этими словами он растворился в воздухе. Воздух дрогнул от напряжения. Сакура обернулась за долю секунды до удара. Локоть врезался в плечо, она гасит силу падением, перекатывается по полу, поднимаясь в едином, стремительном движении. Техника «Чакровая нить» — едва заметна, подобно паутине — цепляется за выступ в стене, перетягивает ее в сторону, ускользая от смертоносного клинка. Раз, два, три. Его атаки обрушивались, как удар молнии. Ее ответ был точен и смертоносен. Он рассекает воздух мечом, она пробивает диафрагму кулаком, опаленным чакрой. Он хватает ее за руку, она впечатывает пальцы в нервную точку, прожигая болью. Он пытается сломить ее захватом, она ломает его стойку, используя собственный вес и технику рывка. — Ты не была такой раньше… — выдохнул он, отступая, словно раненый зверь. — Что с тобой сделал он? Сакура сжала кулак, ее глаза потемнели. — Это сделала я. Ее ладонь вспыхнула чакрой — розово-зеленой, как закатная заря. Удар. Его меч рассыпался в осколки, словно карточный домик. Следующий удар — под ребра. Третий — в горло, но сдержанный, чтобы не убить сразу. Он рухнул на одно колено, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. — Ты… не сможешь… — прохрипел он, его глаза заволокла тьма. Сакура наклонилась ближе, словно хищная птица над добычей. — Смогу. Я должна. Еще один резкий удар, и мужчина провалился в беспамятство. Она стояла над ним, ощущая, как бешено колотится сердце, как дрожит чакра от перенапряжения. Пальцы ее подрагивали, но она выпрямилась, словно стальной стержень. На мгновение она взглянула на поверженного врага — не со злостью, а с усталым пониманием: впереди будут десятки таких же. Она глубоко вдохнула, наполняя легкие прохладным воздухом. Он был только первым. Теперь меня будут искать. Но она уже не остановится. Сакура двинулась дальше, влекомая мрачной решимостью. Полоска света впереди казалась разрывом в сгущающейся тьме. Сакура вырвалась на полуразрушенную поляну, и дыхание застряло в горле, когда ее глазам открылась ужасающая картина. Земля была выворочена наизнанку, словно воронка от падения гигантского метеорита. Камни расколоты на куски. В воздухе кружился пепел, как предвестник неминуемой гибели. Сусаноо Саске исчез бесследно — лишь остатки фиолетовых реберных структур рассеивались в воздухе, словно дым. И среди всего этого хаоса — он. Саске стоял на коленях, опираясь дрожащей рукой о землю. Пряди волос упали на лицо, скрывая его взгляд. Грудь вздымалась судорожно, словно он пытался вдохнуть саму жизнь. С каждой секундой по его одежде стекала кровь, обагряя землю багровым цветом. Чакра вокруг него была рваной и истощенной, как изорванный флаг. Но он держался, цеплялся за жизнь. Он еще жил. И над ним возвышался Мадара. Недвижимый, как изваяние. Холодный, словно смерть. В его руке пульсировало нечто черно-фиолетовое — смертоносная техника, готовая сорваться с цепи и разорвать Саске на части. Лицо Мадары было спокойным, как у человека, уверенного в своей непогрешимости, которому никто и ничто не сможет помешать. Сакура сделала шаг вперед. Земля хрустнула под ногой. Оба обернулись. Саске поднял голову. Его взгляд был стеклянным, тяжелым от боли и отчаяния… но как только он увидел ее силуэт, в глубине глаз вспыхнуло что-то живое, словно искра надежды во тьме. Что-то теплое и отчаянное. — Са…кура… — прохрипел он, словно заклинание. Она хотела броситься к нему. Хотела схватить его, прижать к себе, заслонить от неминуемой смерти. Но Мадара поднял руку, и движение воздуха словно застыло. — Ты пришла, — произнес он тихо, словно подводя итог. — Именно так я и ожидал. Сакура остановилась, как громом пораженная. Стиснула кулаки до побелевших костяшек. Почувствовала, как ломается внутри что-то человеческое, и просыпается то, что она долго подавляла — сила, рожденная материнством и любовью, а не войной. Мадара смотрел на нее со снисходительным любопытством, словно на интересную фигуру на шахматной доске. — Ты пришла сделать выбор. Правильный — и ты спасешь обоих. Он наклонил голову, словно ждал ответа нерадивой ученицы. — Неправильный… Его чакра вспыхнула, словно маленький ад, поднимая столб пыли в воздух. — …и ты потеряешь все. Тишина, словно саван, опустилась на поле боя, мир затаил дыхание в предчувствии неизбежного. Сакура смотрела на Саске. На кровь, запекшуюся на его губах. На руки, дрожащие от боли. На взгляд, в котором читалась одна отчаянная мольба: Не подходи. Но она шагнула вперед. И земля под ее ногами не сломалась. И воздух не остановился. И сердце не дрогнуло. — Я сделаю свой выбор сама, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — Не ты. Ее глаза вспыхнули зелено-розовым светом — как оживающая сила, проснувшаяся в самый темный час. И Мадара улыбнулся впервые за весь бой. В его улыбке не было ни тепла, ни сочувствия, лишь холодный расчет. — Интересно.

***

Горячий, рваный ветер хлестал по лицу, засыпая пеплом истлевшие останки поля боя. Обломки скал ощетинились вокруг, словно сломанные зубы чудовищной твари, что пережевала судьбы целого сонма шиноби. От смрада гари першило в горле, но даже он не мог заглушить въедливый запах крови — металлический привкус смерти, который Сакура научилась распознавать безошибочно в любом кошмаре. Она стояла на зыбкой грани меж двух безжалостных сил. Меж призрачным прошлым и трагичным будущим. Меж ускользающей жизнью и тем ледяным, чуждым сердцу «миром», что уготовил Мадара. За спиной, словно тяжкий груз вины, Сакура чувствовала Саске. Он силился подняться, судорожно ловя ртом воздух, ноги дрожали, словно подкошенные. Она ощущала его взгляд, полный отчаянной мольбы, невысказанной просьбы остановиться… но слова застряли в горле, словно комья пересохшей земли. Каждая попытка вдохнуть казалась изнурительной битвой за последний глоток жизни. Мадара — воплощенное спокойствие — наблюдал за ними с безучастным любопытством. В его глазах плясало красно-фиолетовое пламя — отблеск чудовищной силы и леденящего душу равнодушия к людским страданиям. Он стоял недвижно, словно вся эта кровавая бойня была для него лишь досадной заминкой, незначительной преградой на пути к великой цели. Именно в этот миг, в звенящей тишине, пропитанной предчувствием неминуемой гибели, Сакура медленно наклонилась и подняла с земли кунай. Холодный металл обжег ладонь, словно осколок льда. Оружие скользнуло в пальцы легко и послушно, будто истосковавшись по её прикосновению. Но это было лишь робкое начало. Сакура подняла руку… и кожа на её запястьях вспыхнула сложным, замысловатым узором. Не привычным светом чакры — нет, это был свет печатей. Тех самых, которые она ночами наносила на свою кожу, пока утомлённая охрана наивно полагала, что она сломлена и обессилена. Тех, которые она с маниакальным упорством зашивала себе под кожу, рискуя навсегда потерять руку, если малейшая ошибка разрушит хрупкий баланс. Тех, что она создала не как бездушное орудие войны, а как отчаянную, последнюю надежду матери, готовой любой ценой защитить своё дитя и того, кого любит всем сердцем. Печати ожили, запульсировали в унисон с бешено колотящимся сердцем. Чакра хлынула по венам, подобно лаве, обжигая мышцы, кости, словно поток свежей, животворящей крови. Розовая, с едва заметным изумрудным отливом — цвет, подобного которому прежде не знала её рука. Порыв ветра трепал розовые пряди, разметал их по плечам. Дыхание Сакуры выровнялось, стало ровным и глубоким. И сила, прежде дремавшая под кожей, пробудилась, словно хищный зверь, готовый броситься в бой — не слепая ярость, но осознанное, непоколебимое обещание. Мадара едва заметно приподнял бровь, на лице мелькнула тень мимолётного удивления. — Ты решила сражаться? — его голос, отточенный и ледяной, резал слух, словно скрежет металла по стеклу. — Воспротивиться судьбе, которую сама же и выбрала для себя? Сакура сделала шаг вперёд, навстречу неминуемой гибели. Её лицо было непроницаемым, спокойным, как у человека, что давно смирился с неизбежным, принял единственно верное решение. — Я — не бездушный инструмент в твоих руках, — её голос звенел, как натянутая струна. — И не жалкая пешка в твоей безумной игре, и уж тем более — не трофей, которым ты собираешься хвастаться перед поверженным миром. Печати на её руках вспыхнули яростным пламенем, и земля под ногами содрогнулась от высвобождающейся силы. — Я — Харуно, — произнесла она с гордостью, словно бросала вызов самой судьбе. Мадара усмехнулся, но глаза оставались холодными, бесстрастными. Лишь на мгновение в их глубине промелькнула… что-то живое, человеческое. Слабый отблеск заинтересованности. Тень едва уловимой осторожности. — И я выбираю свой путь сама. Последнее слово, словно брошенный вызов, прорезало спертый воздух, раскололо ледяную тишину. И ветер, подхватив эхо её слов, яростно рванулся вперёд, будто сам мир в ужасе отступал перед её непреклонной решимостью. Раскалённое поле боя превратилось в зловещую арену для столкновения трёх могучих сил. 1. Мадара — возвышался над ними, непоколебимый, как вековой дуб, прочно укоренившийся в пропитанной кровью земле. Его чакра давила на пространство, словно неумолимая гравитационная волна, сминая всё живое на своём пути. Он был не просто врагом — он был законом, жестоким и бесчеловечным, переписанным по его прихоти. 2. Саске — обессиленный, поверженный, стоял на коленях, кровь струилась по подбородку, прерывистое дыхание вырывалось из груди с хрипом. Но даже в этом жалком, истерзанном теле, в его глазах… В его глазах горел всё тот же неугасимый огонь решимости, что и в тот роковой миг, когда он впервые переступил черту, соблазнённый жаждой силы. Он не был сломлен. Его тело согнулось под тяжестью ран, но дух остался несгибаемым. 3. Сакура — стояла между ними, хрупкая и беззащитная, словно тонкий стебель цветка, выросшего на выжженной, мёртвой земле. Сила, что питала её, не рождалась из ненависти, не подпитывалась злобой. Сила, которой не управляла слепая жажда власти и тотального контроля. Сила, рождённая не на поле брани, а в тот далёкий миг, когда чья-то крошечная ладошка впервые доверчиво сжала её палец. Её чакра не сверкала ослепительным блеском, как у Саске, не обладала древней, первобытной мощью, как у Мадары. Она была живой. Сакура стояла, высоко подняв руку, светящиеся печати пульсировали в такт с её сердцем, кунай зажат в ладони, готовый в любой момент обрушиться на врага — но всё это было оружие второстепенное, лишь средство для достижения цели. Главным оружием была она сама. Мадара смотрел на неё с нескрываемым презрением, выжидая. — Итак, — произнёс он с насмешкой, — что же ты выберешь, Харуно? Меня, и жизнь в новом мире? Его, и бесславную смерть вместе с ним? Или свою никчемную слабость, которая приведёт тебя к неминуемой гибели? Саске, превозмогая боль, попытался подняться, но непослушное тело отказывалось повиноваться. Он хрипло выдохнул, словно выплёвывал слова по слогам: — Сакура… не… надо… Но она уже знала, что должна сделать. В её сердце царила тишина. В голосе звучало спокойствие. Решение было принято бесповоротно. Она сделала шаг вперёд, навстречу опасности. Потом ещё один. И встала прямо перед Саске, заслонив его собой. Её тело — непробиваемый щит. Её любовь — нерушимая клятва. Её сила — осознанный выбор. Она подняла кунай, но не как безжалостная убийца. Как верный защитник. Сакура расправила плечи, словно готовясь к последнему, смертельному бою. Положила вторую руку на грудь — над собственным сердцем, которое отчаянно билось в унисон с сердцем мужчины за её спиной. — Я выбираю… — её голос дрогнул, словно надломленный стебель, но в нём не было ни капли страха, — свободу, которой ты так отчаянно пытаешься меня лишить. Она смотрела прямо в глаза Мадаре, не отводя взгляда. — Я выбираю не твою безумную, искажённую реальность. И не ту трагичную судьбу, что ты уготовил моему ребёнку. Мадара замер, словно поражённый невидимой силой. Впервые за долгое время. Сакура подняла руку, словно благословляя их обоих: — Я выбираю нас. Саске, едва дыша, попытался схватить её за край одежды — не как проявление слабости, а как безмолвную мольбу о прощении. Но она лишь накрыла его ладонь своей, сжала её в ободряющем жесте. И её печати вспыхнули ослепительным светом, создавая вокруг них обоих тонкий, но непробиваемый щит из чистой, концентрированной чакры. — Если нам суждено умереть — я умру рядом с тобой. Но я не сдамся без боя. В тот миг мир действительно замер, затаил дыхание. Пепел перестал кружиться в воздухе, застыл неподвижно. Ветер стих, оставив после себя звенящую тишину. Воздух словно сгустился, стал плотным и осязаемым, словно осязаемая стена, отгораживающая их от надвигающейся тьмы. Мадара сделал едва слышный вздох, словно очнулся от глубокого сна. Его глаза сузились, в них промелькнул недобрый огонь. — Значит… — прошептал он, словно пробуя вкус чужой, неведомой ему решимости, — ты выбрала войну. Сакура гордо вскинула голову, отбросив с лица разметавшиеся пряди. — Нет, Мадара. Я выбрала семью. И земля под их ногами содрогнулась, покрылась глубокими трещинами — от силы, которую Сакура в этот миг впервые приняла в себя полностью и без остатка.

***

Момент, когда всё, казалось, должно было низвергнуться в бездну, обернулся точкой, где мир… переродился. Сакура, подобно статуе, высеченной из решимости, застыла меж двух надвигающихся бурь, с кунаем, сжатым в руке, и Саске, укрытым за её спиной. Но не сталь клинка и не таинственные печати под кожей вершили судьбу. Нет, главным было то пламя, что разгоралось… внутри. Чакра в её ладонях не просто вспыхнула — она воспылала симфонией. Розово-зелёный свет, нежный, словно лепестки сакуры, и в то же время острый, как раскалённый клинок, захлестнул её руки. Он обвивал пальцы, пульсировал в запястьях, вливался в мышцы. Каждый вихрь этой энергии был живым, словно эхо сердца, бьющегося за двоих: за того, кто угасал за её спиной, и за ту, что ждала их возвращения в укромном убежище. Это не была техника, рождённая под рукой Цунаде. Не была заимствована из древних свитков. Это было её. Её воля, выплавленная в огне испытаний. Её любовь, ставшая щитом и оружием. Её ярость, долго томившаяся в заточении, наконец вырвалась на свободу. Мадара презрительно вскинул подбородок, но в его глазах на мгновение промелькнула тень — едва заметный проблеск удивления, который Сакура и представить себе не могла в этом неколебимом существе. Она произнесла тихо, но так, что воздух дрогнул в предчувствии надвигающейся бури: — Моя семья — не твоя игрушка. Чакра вокруг неё взорвалась ослепительным сиянием, и земля под ногами содрогнулась, покрываясь сетью трещин. Каждая песчинка, казалось, не выдерживала силы, что хлынула в её тело. Её голос окреп, в нём появилась сталь: — Не твоё оружие. — Не твой инструмент. — Не наша кровь для твоей войны. Её взгляд, прямой и бесстрашный, прожигал Мадару насквозь. На его висках проступили первые капли пота — не от усталости, а от первобытного, незнакомого чувства… угрозы. Опасности, которую он не смог предвидеть. Она сделала неуловимый полшага вперёд. И Мадара, живая легенда, тень, окутавшая мир, человек, чьё имя заставляло армии трепетать и падать ниц, — отступил. Всего на один шаг. Но этот шаг потряс сами основы мироздания. В этот миг Сакура осознала: Он — не бог. Его сила — не всемогуща. Он тоже видит в ней силу, способную противостоять ему. И именно в этот миг… внутри неё что-то сломалось безвозвратно — но не она сама. Раскололась на тысячу осколков её тишина. Обратились в прах её сомнения. Рухнуло всё, что держало её в клетке самоограничений. Она подняла руку выше — и чакра вспыхнула подобно рассвету, прорывающемуся сквозь завесу ночи. Это был переломный момент. Для неё. Для Саске. Для всей истории мироздания. Когда осела пыль битвы, Сакура, обессиленная, опустилась на колени рядом с Саске. Он едва удерживал веки отяжелевшими, дыхание было хриплым и прерывистым, но в его глазах читалось изумление человека, узревшего чудо. Она бережно подхватила его под плечи. Руки дрожали, но держали его уверенно, словно стальные оковы. Его голова склонилась к её плечу, тёмные пряди волос коснулись щеки. Она слышала стук его сердца — тяжёлый, неровный, словно каждый удар вопрошал: Ты здесь? Это правда ты? Она прошептала ему в ответ: — Я здесь… — Я с тобой. — И я не позволю ему отнять ни тебя, ни нашу дочь. Но взгляд её был устремлён не на Саске. Она смотрела прямо на Мадару. И всё, что было в её взгляде прежде — страх, сомнения, смирение, — исчезло бесследно. Теперь в нём горела решимость, уверенность, стальная непреклонность. Не взгляд пленницы, смирившейся с судьбой. Не взгляд жертвы, ожидающей неминуемой гибели. Взгляд равного врага. Мадара отвечал на её взгляд долго, молча. Ветер играл с прядями его волос. Его мантия колыхалась, словно ночная тьма, тщетно пытающаяся поглотить свет. Наконец, он произнёс: — Похоже… — его голос был тихим, едва различимым, но каждое слово резало воздух, — я серьёзно недооценил тебя. В его словах не было ни угрозы, ни признания. Лишь констатация факта, предвещающая новую главу в битве, которая только началась. В его глазах вспыхнуло пламя, и на долю секунды Сакура почувствовала: он перестал видеть в ней лишь мать, пленницу, слабое звено. Теперь он видел в ней силу. Опасную. Непредсказуемую. Силу, способную разрушить его тщательно выстроенный план. Мадара сделал шаг назад, и чакра вокруг него забурлила, образовав плотный, зловещий вихрь, — словно он готовился перейти ко второй, ещё более разрушительной фазе боя. Сакура же крепче прижала Саске к себе. Её пальцы нежно коснулись его щеки. Она чувствовала его дыхание, горячее и неровное, на своей ладони. Сердце билось так сильно, что дрожь отдавалась во всём теле. Она не знала, что ждёт их впереди. Не знала, сколько времени им осталось. Но она знала главное: Она изменила правила игры. Больше не Мадара будет решать, кто она и кем должна быть. Больше не страх станет управлять её действиями. Больше не судьба будет диктовать ей, кого любить и кого терять. Она гордо подняла голову. Смотрела прямо в глаза Мадаре. И больше не пряталась. Теперь игра пойдёт по её правилам. Конец главы.