Игра в глубину.

Автобус, пахнущий бензином и детством, выдохнул их на пыльную дорожку, затерянную в сосновом бору. Восемнадцатое июня выдалось солнечное, а воздух был густым, как суп, и пах смолой, влажной землёй и чем-то безвозвратно ушедшим — может, пионерскими кострами восьмидесятых. Вивьен Арденовна ступила на землю, и по её лицу пробежала не гримаса отвращения, а лёгкая, почти незаметная улыбка. Она сняла солнечные очки и, щурясь, окинула взглядом лагерь. - Ну что, — сказала она, обращаясь ко всей группе, состоящей из 12 ребят, — похоже на приключение. В её голосе не было ни капли сарказма. Была лёгкая усталость и тёплое ожидание. Как у взрослого, который согласился на детскую игру и сам не прочь в неё поиграть. Эйра, наблюдая за ней, почувствовала странное щемящее чувство. Эта версия учительницы была опаснее. Её было труднее ненавидеть. Их встретил «дед» — тренер с морщинистым лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Альберт Анриевич был как скала. Бесстрастный, неумолимый. - Приготовьтесь почувствовать шишки под голой ступней. Завтра в семь, на вон той площадке. — бросил он и ушёл, не дожидаясь вопросов. [Утро. Первый день.] Утренняя пробежка босиком по мокрой траве оказалась не экзекуцией, а забавным испытанием, с которым не каждый согласился, но промолчал. Вивьен, к всеобщему удивлению, сняла кроссовки и пошла рядом с ними, растягивая уголки губ, когда холодная роса щекотала пятки. - Боишься? — подразнила она Гленна Созина, который ковылял, как на иголках. - Да я... оно щекотно! Особенно от шишек… — огрызнулся тот. - Привыкнете. Считай, что это массаж стоп. Дорогой салон. — просто сказала Стерлинг, и её улыбка была не педагогической, а по-настоящему доброй. Эйра бежала, чувствуя, как сосновые иглы впиваются в ступни и со злостью пинала шишки, которые так и норовили на них наступить. Она не смотрела на Вивьен. Она соревновалась с ней в молчаливой выносливости. Это скорее был, никому не видимый поединок, о котором учительница и в помине не знала. Завтрак в столовой был войной за выживание. Каша-размазня, компот из сухофруктов. Учительница ела ту же кашу, с тем же безразличным видом, что и на педагогических советах. Морн, сидя в двух метрах, ловила каждый её жест. Она искала фальшь. И не находила. Это бесило. После завтрака день распался на череду обязательных активностей. Вивьен двигалась по расписанию, как лунатик, её вкусовые рецепторы всё ещё помнили воображаемый вкус той каши, а в спине — пристальный взгляд, который, казалось, оставил физический след. И вот, на этапе «вязание узлов», этот взгляд материализовался. Эйра сидела в стороне, безнадёжно путая верёвки. И Вивьен, повинуясь не педагогическому долгу, а глухому внутреннему импульсу, сделала шаг. На вязании узлов Стерлинг не командовала. Она помогала. - Эйра, давай я покажу, — учительница подсела к ней на бревно, и их пальцы на секунду соприкоснулись. — «Булинь» — это как объятие. Один конец обнимает, другой — держит. Морн почувствовала тепло её руки и лёгкий, знакомый запах духов, смешанный с запахом леса. Следующим испытанием был подъём по верёвке на склон. Мальчишки лезли с хохотом. Эйра ждала, пока все отвлекутся. Потом, без разбега, используя только силу рук и хватку, взобралась наверх почти бесшумно. Это был вызов, брошенный в пустоту. И пустота ответила. Сверху она увидела, как Вивьен, отойдя от группы, так же легко и молча взбирается по соседней верёвке. Не как учительница на вынужденном мероприятии, а как будто это её вторая натура. В их движениях не было равенства — было зеркальное отражение, где учитель всегда остаётся учителем, а ученик — учеником, сколько верёвок между ними ни натяни. Они оказались на гребне одновременно. Ни слова. Просто стояли и смотрели на лагерь внизу. Две одинокие фигуры, связанные невидимой нитью, которая натянулась туже любой верёвки. [Внутренний монолог Эйры]: — «Вот и всё. Даже здесь, на краю земли, ты остаёшься собой. И это сводит с ума. Почему? Почему ты всегда оказываешься сильнее, чем я полагала, не такая хрупкая как я думала? Я хотела разгадать простую загадку — учительницу в пиджаке. А ты подсовываешь мне зверя, способного на такую же молчаливую ярость, как я. Это нечестно.» [Внутренний монолог Вивьен]: — «Вот ты где. Не тень, не призрак. Потная, дышащая, реальная. И так же одинока на этой вершине, как я. Проклятие. Какая жалость. Мы могли бы... Нет. Не могли. И никогда не сможем.» - Молодец, — выдохнула Стерлинг, после минутного молчания. И в этом «молодец» не было ни капли двусмысленности. Это была оценка сверху вниз — учитель хвалит способную ученицу, как она думала. Но в нём звучала какая-то странная, почти болезненная нота — будто Вивьен говорила это той части себя, которую давно похоронила. Внизу их ждал Альберт Анриевич, красный от восторга. - Ну, Морн! — рявкнул он, хлопая Эйру по плечу. — Первый раз за весь день вижу у тебя улыбку! Аж на двадцать лет помолодела! Эйра застыла. Она и правда улыбалась? Сама не заметила. Вивьен, стоящая рядом, лишь слегка ухмыльнулась. Не та ухмылка, что осуждает. Та, что знает слишком много. Та, что понимает — эта улыбка не Альберту Анриевичу принадлежит, и не солнцу, и не победе. Она — очередной трофей в их бесконечной войне. Ритм лагеря был неумолим. Обед, потом тихий час. После спуска они растворились в толпе детей, как два корабля, разошедшихся в тумане после мимолётного сигнала. В столовой Вивьен снова ела с тем видом отстранённого выполнения долга, будто на вершине ничего и не было. А Эйра снова ловила её взгляд, но теперь уже с новой, горькой приправой — знанием того, на что способна эта женщина, когда на неё не смотрят. А после... «Тихий час» был обманом. В корпусе стоял гул голосов, пахло потом и дешёвой шоколадкой. Стерлинг услышала звон бьющегося стекла проходя по корпусу. Звук донесся из комнаты мальчиков. Она молниеносно открыла дверь. За ней была «картина маслом». Гленн стоял около разбитого окна с апельсином в руках, остальные затаив дыхание ждали реакции. - Вы головой думаете, когда что-то делаете?! Сегодня же, звони родителям и что бы они эту проблему устранили. Еще одна такая проделка и вас вышвырнут за шкирку из лагеря. Я вам гарантирую. — учительница не кричала, она холодно констатировала приговор, который пугал больше чем крик. - Мы разберемся, Вивьен Арденовна, — с улыбкой проговорил командир класса, Сайлас Кейн. - Я надеюсь ты это сейчас без сарказма сказал… Ты должен был следить за дисциплиной, а сам в этом участвовал, если не справляешься, так и скажи. — сжав кулак за спиной, ответила учительница. - Но я не виноват.. — только Сайлас хотел это договорить, как Стерлинг метнула к нему грозный взгляд. - Я все сказала. Последние слова Вивьен Арденовны ещё висели в воздухе, как дети наблюдавшие за происходящим, словно по команде, растворились в коридорах. Они инстинктивно обтекали учительницу, боясь оказаться у неё на пути. Стерлинг, не глядя по сторонам, свернула в свой угол и с глухим стуком захлопнула за собой дверь. Звук отозвался в внезапно наступившей тишине. Выждав несколько тягучих минут, Эйра выскользнула из общего помещения. Пустой коридор поглотил её. Полы скрипели под ногами, выдавая каждое движение, но она уже не могла остановиться. Ноги сами понесли её к заветной цели. Вот он — тот самый порог. Девочка замерла, а затем прильнула ухом к холодной и тонкой поверхности. Из-за неё не доносилось ни звука. Ни всхлипов, ни шагов, ни скрипа ручки. Одна лишь оглушительная, звенящая тишина. Что она там делала? Молилась? Рыдала? Или просто сидела с каменным лицом, составляя планы для наказания? Эта неизвестность жгла изнутри сильнее любого откровения. Вечером — подготовка к «мероприятию». Им нужно было придумать танец. Вивьен как ни в чем небывало, к всеобщему удивлению, не стала руководить. Она села в сторонку и сказала: «Я — зритель. Удивите меня». И Эйра увидела её в новом свете. Не учителя, а режиссёра-документалиста, который наблюдает, как стая подростков пытается создать нечто из хаоса. И в её глазах читалось не осуждение, а тот самый голодный интерес, который Эйра ловила на себе в первые дни. Они репетировали дурацкий танец под заезженную музыку. Эйра, обычно державшаяся особняком, вдруг влилась в общую массу. Она ловила взгляд Вивьен и пыталась угадать: одобряет? Смеётся? Скучает? На дискотеке под открытым звездном небом Вивьен стояла у скамеек, но не выглядела белой вороной. Она смотрела на них не как на подопытных, а как на явление природы. Шумное, нелепое, но полное жизни. Эйра не подходила. Она не танцевала, а так же одна сидела на скамейке, наблюдая за обстановкой, пока все беззаботно смеялись и двигались в хаотичном порядке. Морн знала, что Вивьен видит её. И этого было достаточно [Ночь того же дня] Перед отбоем Вивьен обошла все комнаты, чтобы пожелать спокойной ночи. - Доброй ночи, а если я услышу хоть какой-то шум, позову Эмиля, он будет играть с вами в очень интересную игру «три скрипа», я не думаю, что вам этого хочется, — сказала она, задерживаясь в дверях общей комнаты для девочек. Её голос был тихим и усталым. — Завтра будет новый день. Вивьен Арденовна не сказала «новые испытания» или «новая тренировка». Она сказала «новый день». Как будто они были не учителем и учениками, а одной командой, пережившей первый день похода. Эйра лежала в темноте и не могла уснуть. В ушах звенел её смех. Перед глазами стояло её подмигивание. Она чувствовала на своей ладони призрачное тепло её руки. Жесткий аналитик в ней бубнил: «Это стратегия. Новый уровень игры. Она меня обезоруживает». Но другая часть, та, что была просто девочкой, шептала: «А что, если это и есть она настоящая? И всё, что было до этого — просто форма? И что, если мне не нужно её разгадывать? Что, если... мне нужно просто быть рядом?» Эта мысль была самой пугающей из всех. Потому что она не вела к победе или поражению. Она вела в никуда. В тёплую, липкую, неизвестную территорию, где нет правил, а есть только этот смех, это подмигивание и это щемящее чувство под названием «может быть». Ситуация не упростилась. Она стала невыносимо сложной. Потому что теперь противником была не ледяная крепость, а живой человек. И как сражаться с тем, кого ты не хочешь разрушать и того, в кого постепенно влюбляешься?