Пробудившийся

Как это часто бывает, тишина после эмоциональной бури оказалась гуще и тяжелее, чем сама стихия. Она зависла в покоях, во всём Саддо́ме Морваны, давя на слух и душу. Физическая боль от ожогов добавилась к тишине привычным, почти монотонным аккомпанементом. Пульсирующая, жгучая какофония на коже груди и руках. Однако эта боль была ничто по сравнению с той, что сидела холодным, острым осколком глубоко внутри. Болью последнего взгляда Люции. В глазах волчицы я разглядел не просто гнев или разочарование. Увидел смерть некой веры, которую волчица, вопреки всему, успела во мне поселить. Морвана выхаживала меня с отстранённой, почти хирургической точностью. Антропоморфная пантера была идеальным лекарем. Ладони с мягкими, шершавыми подушечками пальцев, аккуратно меняли повязки с мазью из светящихся грибов, пахнущую ледяной мятой и горечью дуба. Она заставляла меня пить отвары, горькие, как полынь, вгоняющие в липкий сон, где кошмары о малиновом взрыве переплетались с призрачным запахом дождя и вереска, который мне уже не принадлежал. — Боль, это просто сигнал, Александр, — говорила Морвана ровным, как поверхность озера в день безветрия, голосом. — Сигнал о том, что тело меняется. Принимает новую форму. Ты должен не заглушать его, а прислушиваться. Это язык твоего пробуждения. Пантера ни разу не упрекнула меня за неудачный эксперимент. Не выразила ни злорадства, ни сочувствия. Её интерес к моей шкурке был чисто научным. Я был всего лишь сложной, непредсказуемой и потому невероятно ценной реакцией, происходящей в лабораторной колбе под названием мир Эмбриона. — Ты ходячее противоречие, — размышляла она вслух, наблюдая, как розовая кожа на мне сменяет обугленную ткань. — В тебе есть осторожность учёного и одновременно безрассудство дикаря. Ты боишься боли, но идёшь на риск, который наши лучшие алхимики сочли бы безумием. В этом твоя сила и она же — главная уязвимость. Мне нечего было на это сказать. Любые слова теряли смысл. Всё, что я мог делать, — просто лежать и чувствовать, как во мне сражаются два начала. Одно, человеческое, слабое и напуганное, сжималось в комок от страха и раскаяния. Другое, новое, звериное и холодное, безмолвно наблюдало за метаниями, копя силу для чего-то большего. В один из таких моментов самобичевания, словно вихрь, в покои ворвался хорёк-служка. Мех зверька был взъерошен, глазки-бусинки полыхали паникой, а крылья тонкого носа заметно подрагивали. — Господин! Господин Александр! — запищал он, вскарабкавшись на кровать с ловкостью, которой я мог лишь завидовать. — Беда! Из волчьего лагеря Древограда вести! Плохие! Адреналин, горькой и знакомой волной тут же ударил в голову, развеивая туман апатии. «ЛЮЦИЯ». Её имя отозвалось эхом в душевной ране, что была свежее ожогов. — Не тяни, — мой голос прозвучал подозрительно хрипло, будто я не пользовался им целую вечность. — Люция… Дочь вождя Пепельной Стаи… — хорёк, чья грудная клетка часто вздымалась, перевёл дух. — Она… вызвалась на Кровавую Охоту! На Тентекрыла! Одна! Воздух вырвался из лёгких, как от удара под дых. Тентекрыл? Морвана демонстрировала мне изображение этого монстра на одном из занятий. Мерзкие чудовища с Перевала Теней. Слепые, но «смотря́щие» запахом, ядовитые существа, закованные в броню из живой скалы. Охота на них служила похоронным ритуалом для старых воинов, готовых к гибели. Идти на него в одиночку — не вызов. Это было самоубийство. Мучительное, яростное и публичное. — Почему? — прошептал я в пространство, уже зная ответ. — Грон просил передать, что после того, как альфа вернулась… от вас… — хорёк заёрзал, — …с ней началось твориться неладное. Альфа не ела и не спала. Вечно стояла на балконе и смотрела в сторону Леса Теней. Потом пришёл вызов от Аграна. Тентекрыл разгромила караван с припасами. Люция… вызвалась первая. Никто не посмел оспорить. Рассказ был таким ярким, что накатила физическая тошнота. Я словно видел волчицу — гордую, несломленную, с глазами, в которых погас огонёк. Видел, как она идёт навстречу смерти, предпочитая её жизни, в которой предали. Я предал! Хорёк, видя выражение моего лица, запищал ещё громче. — Госпожа Морвана уже знает! Она сказала… сказала, что «воля к смерти — последняя привилегия благородных душ, и мешать ей — дурной тон». Я ни капельки не сомневался в правдивости этой цитаты. Холодная, рациональная, принимающая смерть как данность, стерва. Но я-то таким не был и не мог принять этого. Встал и спустил ноги с кровати. Мир на миг поплыл, но я устоял. Свежие шрамы заныли, словно предупреждая. — Мне нужно идти, — в моём голосе не было ни тени сомнения. — Но господин! Вы ещё не оправились! Да и госпожа запретит! — А я не прошу у неё разрешения. План созрел быстро, выкристаллизовавшись в основном из отчаяния. Морвана была занята с послом клана Лис, обсуждая тонкости межплеменных интрижек. У меня, возможно, был час. Может, меньше. Собирать вещи не было необходимости в виду отсутствия оных. Всё имущество висело на мне. Однако теперь у меня было кое-что более ценное — знания. И страх, который наконец-то нашёл точку выхода в действии. Я подошёл к рабочему столу, заваленному осколками стекла и почерневшими от копоти флаконами. Морвана приказала не убирать здесь — как напоминание о цене ошибки. Сейчас это было мне на руку. Действовал быстро, почти не задумываясь, повинуясь глубинным инстинктам, что с недавних пор шептали из каждой клеточки тела. Не думал о рецептах или пропорциях. Думал только о ней. О Люции. О том, как шерсть волчицы колышется под порывами ветра на балконе Древограда. О запахе кожи с нотками вереска, стали и дикого мёда. О силе, с которой альфа сжимала меня в объятиях. О той хрупкости, что я увидел в её глазах в последнюю нашу встречу. Я взял со стола основу и вложил в неё не просто намерение, а всю тоску, всё отчаяние и всю решимость. Получился острый коктейль из чувств. Дикий и неконтролируемый. Добавил в него сок магического алоэ, названный мной «Слёзы Феникса». Тот должен был закрепить и стабилизировать эмоциональный вихрь. Затем, щепотку истолчённых в пыль лепестков «Ночного Вздоха». Не для усиления, для обмана. Чтобы стать тенью, ветром, пустотой для чувствительных ноздрей Тентекрыла. И последний, самый мощный ингредиент. Я провёл острым осколком стекла по ладони. Острая, чистая боль вкупе с тёмной кровью капля за каплей падала в колбу. Кровь «Пробудившегося». Катализатор, о свойствах которого я лишь смутно догадывался. Смесь в ёмкости, закипев, потемнела, приобретя цвет запёкшейся венозной крови. Она резко пахла сталью, влажным гранитом и… верностью. Звериной, безоговорочной преданностью. Я не давал смеси имени. Она была продолжением моей воли. Тут же вылил её на себя, втирая в кожу запястий, шеи и в свежие шрамы. Эффект был не мгновенным, но был сокрушительным. Мир вокруг внезапно стал… целенаправленным. Я словно нацепил на глаза конские шоры, которые отсекали всё лишнее. Больше не замечал красоты роз Морваны, не слышал журчания фонтана за поворотом. Я чувствовал только одно — направление. Тонкую, невидимую нить, протянутую вдаль, через леса и горы. Нить, сотканную из знакомого запаха, тяну́щая вдаль, словно магнит. Моё тело отчаянно рвалось в путь. Я беспрепятственно вышел из растительной клетки. Розовая изгородь даже не шелохнулась. Была ли Морвана настолько в себе уверена или новое зелье сделало меня невидимым для защитных чар растения? Не знаю. Мне было на это плевать. Я выскользнул в сумрак Леса Теней и побежал. Не замечая, что так люди не бегают. Мои босые ступни сами находили опору, тело обтекало препятствия, а лёгкие перерабатывали разреженный воздух без всяких усилий. В этот миг я вряд ли был человеком. Скорей инструментом. Орудием для спасения. Бег, казалось, длился вечность. Лес поредел, сменяясь скальными осыпями и голыми утёсами. Воздух становился ледяным, превращая дыхания в клубы пара. Ветер, пробирающий до костей, приносил с собой запах серы, разложения и… свежей крови. Её крови! Я нашёл волчицу на небольшом плато, залитом холодным, безжалостным светом луны. Картина была ужасна, словно написана мрачными красками Ада. Люция стояла, прислонившись спиной к гигантскому валуну, словно ища у него последней защиты. Её, некогда безупречные доспехи висели клочьями, обнажая окровавленную шерсть и страшные, рваные раны на боку и плече. Левая рука была неестественно вывернута и безвольно болталась. В правой альфа сжимала боевой нож, но оружие мелко подрагивало в ослабевшей руке. Морда искажена гримасой боли и ярости. Волчица тяжело, с жутким хрипом дышала. Кончик ярко-розового языка свисал на грудь. Но в глазах, в этих пронзительно-желтых звёздочках, всё ещё горело пламя силы. Над волчицей, переваливаясь с лапы на лапу и загораживая часть неба, навис Тентекрыл. Тварь была ещё чудовищнее, чем на картинке. Размером с избушку на курьих (в прямом смысле слова) ножках, его тело было полностью покрыто бронепластинами. Кожистые крылья, смахивающие на плащ демона из преисподней, частично расправлены, готовые к последней атаке. Слепая башка, увенчанная пульсирующей воронкой из кожи с хрящом, безостановочно двигалась, втягивая воздух, словно считывая им мир. Из разинутой пасти, усеянной рядами конических зубов, капала слюна. Жёлтая субстанция шипела и плавила камни, оставляя на них чёрные подпалины. От Тентекрыла тянуло смрадом разрытой могилы, медью и древним, непроглядным злом. Он явно приготовился добить жертву. Мыслей не было. Зато вспыхнула ярость. Белая, слепая, всепоглощающая ярость, которая окончательно смела страх, боль и сомнения. Она вырвалась из глотки криком. Нечеловеческим. Мои связки, как и всё моё естество исказилось, рождая рык. Низкий, вибрирующий, полный такой первобытной ненависти, что воздух, казалось, застыл. — ГХРРР-РАААААНН! Тентекрыл замер, воронка-нос затрепетала с бешеной скоростью. Он пытался учуять меня, прочитать местоположение, но зелье сделало меня призраком. Я был пустотой в мире запахов. Аномалией. Это вызвало у твари явное раздражение. Нечто непонятное, что он не мог «увидеть», нарушало охоту. Люция медленно перевела на меня взгляд. Частично отрешённый, тот снова обрел фокус. В нём вспыхнула искра не просто удивления, шока. — Саша? — хриплый шёпот, едва слышный за свистом ветра. — Уходи… Это приказ… Моё тело пронзила вселенская боль. Она не была похожа на растяжение мышц или вывих суставов. Это было словно переписывание кода, пересборка организма на атомном уровне. Кости трещали, срастаясь в новый порядок с оглушительным хрустом. Позвоночник вытягивался. Плечевой пояс расширял габариты. Кожа на спине и руках растягивалась и трещала, чтобы уступить место густой шерсти цвета старой слоновой кости, испещрённой чёрными, призрачными полосами. Пальцы вытянулись, суставы стали массивнее. Сменив ногти на кончиках пальцев, со скрежетом выдвинулись длинные, серповидные и чёрные как ночь когти. Клыки, успевшие подрасти, выдвинулись ещё дальше, превратившись в настоящие сабли, давя на губы и наполняя рот вкусом собственной крови. Я выпрямился во весь рост. Новый рост, на голову выше прежнего, и ощутил в себе мощь, от которой захватило дух. Я всё ещё был гуманоидом, но, почему-то в облике того самого саблезубого тигра, что чуть не сожрал меня в первый же день. Антропоморфной, вставшей на дыбы гибелью, обретшей смертельную форму. Тентекрыл издал рев, от которого задрожали скалы. Он развернулся, и чудовищная масса, казалось, заполонила все плато. Монстр бросился в мою сторону, словно движущаяся гора из плоти, когтей и яда. Я рванул навстречу. Внутри сознания что-то грохнуло, словно рухнувшая стена. Та самая, что отделяла Александра Воронова, ботаника из другого мира, от чего-то древнего, дремавшего в его крови. Мой звучный рык разлетелся эхом по скалам. На этот раз он прозвучал куда страшнее. Не просто вызов равному по силе, а констатация факта. Факта скорой гибели моего врага. Тентекрыл замер и нерешительно отступил. Наверное, впервые в собственной жизни. Его носовая воронка замерла, а потом вновь заработала. В каждом движении твари теперь считывалась неуверенность. Он учуял меня. Почувствовал хищника. Равного. Я атаковал. Ринулся, как таран. Новоприобретённые когти, острые как бритва и прочнее стали, вонзились в бок существа, с лёгкостью разрывая каменную шкуру. Тентекрыл взревел от боли и ярости. Крыло, тяжёлое как скала, обрушилось мне в ответ. Я не стал уворачиваться и принял удар на согнутую руку, почувствовав, как новые мускулы амортизируют чудовищную силу. Кости выдержали. Мы схлестнулись на плато в танце смерти. Он слепая, неумолимая сила природы. Я воплощение древней, хищной ярости, пробуждённой любовью, страхом и отчаянием. Мы кружили, кидались, рвали, резали и кусали. Ядовитый коготь впился в моё бедро. Адская, жгучая боль расползлась по ноге, но ярость оказалась сильнее яда. Я вырвался, оставив в куриной лапе врага часть своей плоти, вонзая в ответ клыки в основание шеи и чувствуя, как ломаются броневые пластины. Это была не битва, а бойня. Два титана, сошедшихся в смертельной схватке. Он полагался на массу и яд, я — на скорость, инстинкты и новую, неистовую силу. В последнем, отчаянном порыве Тентекрыл попытался сжать меня в объятиях и раздавить. Я резко отпрыгнул. Изменённые ноги, мощные как пружины, оторвали меня от земли. Я взмыл вверх и обрушился твари на спину, прямо на основание черепа. Когти впились в слепые глазницы, а саблевидные клыки нашли уязвимость, тонкую щель между пластинами. Я вонзил их что есть мочи, чувствуя, как ломается кость, рвутся связки и перемалывается что-то жизненно важное с глухим, влажным хрустом. Тентекрыл издал предсмертный стон, больше похожий на свист парового котла, и рухнул на землю. Массивное тело дёрнулось в последней агонии и замерло. Я лежал на остывающей туше, пытаясь восстановить дыхание. Горный воздух обжигал холодом лёгкие. Звериная форма начала отступать, но медленно, словно не желая этого. Кости с хрустом вставали на место, шерсть таяла, когти с клыками втягивались с ощущением, будто я на приёме у стоматолога, забывшего про обезбол. Через две минуты я снова стал человеком. Окровавленным, измождённым, истекающим кровью из дюжины мелких ран. Но, главное, живым! Я сполз с воняющей смертью твари и подошёл к Люции. Та всё ещё стояла, прислонившись к валуну, не веря глазам. В них не было ужаса. Было потрясение, граничащее с благоговением. И в самой глубине — крошечная, едва зародившаяся искра надежды. — Александр… — губы волчицы едва шевельнулись. — Что… ты наделал? — То, что должен был, — выдохнул я, падая перед ней на колени. Остатки сил стремительно таяли. — Я не мог… позволить… Я шокировано заткнулся, подробно разглядев её раны. Они были ужасны. Яд, должно быть, проник уже глубоко. Дыхание волчицы было прерывистым, а губы отчётливо посинели. — Зелье… — прошептал я вспоминая. На мне ещё оставались его следы, смешанные с кровью. С моей новой, целительной кровью «Пробудившегося». Я сорвал с себя остатки одежды, смочив ткань смесью крови, зелья и собственной сущности. Затем крепко прижал её к самой страшной ране на боку у волчицы. Люция вздрогнула, попыталась меня оттолкнуть, но руки не слушались. — Доверься мне, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Хоть один раз. Прошу. Она замолчала. Взгляд альфы был прикован к моему лицу. Я же смотрел, как по её телу проходят судороги. Тёмные прожилки вокруг раны начинают бледнеть, дыхание выравниваться и становится всё глубже. Чудо никто из нас и не ждал, мгновенного исцеления тоже. Однако яд отступал, отбрасывая смертельный исход. Волчица медленно, с огромным усилием подняла здоровую руку и коснулась моего лица. Грубые подушечки пальцев показались мне ледяными. — Ты вернулся, — прошептала она. В этих словах не прозвучало упрёка, лишь констатация невероятного факта. — Я никогда и не уходил, — ответил я, прижимаясь щекой к ладони. В этом жесте была вся моя боль и раскаяние. — Я просто… заблудился немного. Прости... Слов прощения я не услышал. Люция просто смотрела, но, в её взгляде я больше не видел стены, что выросла в Саду у Морваны. Было лишь понимание, усталость от битвы и что-то, что можно было принять за первый признак прощения. — Ты истекаешь кровью, — сказала она. — Ты тоже. — я огляделся. Возвращение в таком состоянии казалось мне невозможным. — Нам нужно укрытие. Люция слабо кивнула в сторону большого провала в скале неподалёку. Видимо, логово Тентекрыла. — Я думаю, хозяин будет не прочь, если мы воспользуемся его сдохшим гостеприимством. На одну ночь… Собрав остатки воли в кулак, я встал и приподнял альфу. Волчица застонала, обвив мою шею здоровой рукой. Два израненных, окровавленных создания, поплелись к пещере. Внутри стоял жуткий смрад падали, тлена и старых костей. Зато не было ветра и глаз новых хищников. Я развёл в глубине пещеры небольшой костёр из сухого помёта и обломков костей, которые валялись повсюду. Мы сели поближе к огню, прижавшись друг к другу, чтоб не мёрзнуть. Наша кровь, моя — алая и тёмная, и её — с серебристыми переливами на волчьей шерсти, ненароком смешивались. Мы не говорили друг с другом. Слова казались кощунством. Мы оба находились за гранью слов. Двумя выжившими существами, нашедшими друг друга на пороге смерти. Чуть отдохнув, я кое-как обработал раны Люции, используя собственную слюну и зелье из походной аптечки волчицы. Она наблюдала молча, пока я работал. Потом рука альфы легла мне на запястье, останавливая. — Твоя спина… — прошептала она. — Шрамы… они стали иными. Я осознал. Она искала старые шрамы от своих когтей. От нашей с ней первой ночи. Но видела только новые — «подарочки» Тентекрыла, да шрамы ожогов при магическом взрыве. Новая часть меня обновлённого. Летопись падения и пробуждения. — Люция, я… — Позже, — перебила волчица, в голосе которой звучал не привычный приказ, а просьба. Слабая и усталая. — Сначала… просто останься рядом. Живой. Она потянула меня к себе. Наш поцелуй был не страстным и не яростным. Он казался… причастием. Горьким от крови, нежным от боли, бесконечно уставшим и… бесконечно благодарным. В нём сквозил вкус прощения, которого она так и не смогла сказать вслух. На секс не было ни сил, ни нужды, ни желания. Мы просто скинули с себя окровавленные лохмотья и прижались друг к другу телами, греясь у огня. Её шерсть была удивительно мягкой и тёплой под моими ладонями. Её запах — кровь, пот, боль и несломленный характер — был для меня сейчас самым дорогим благовонием этого мира. Я чувствовал, как бьётся сердце альфы — ровно, сильно, упрямо. И как моё собственное сердцебиение постепенно подстраивается под её ритм. Засыпая в уютных объятиях волчицы, на ложе из костей в зловонной пещере, под взглядом стеклянных глаз поверженного чудовища у входа, я наконец осознал. Магия Дикого Цветка была не в зельях Морваны. Её не было в контроле над инстинктами. Истинная магия заключалась в подобной связи. В зове кро́ви к кро́ви. В тишине, которая была громче слов. В готовности стать даже монстром, чтобы защитить то, что любишь. В прощении, которое способно воскресить то, что, казалось, умерло навсегда. Я стал «Пробудившимся». Но! Пробудился не к силе зверя. Я пробудился к той части себя, что всегда знала: моё место здесь. С ней. И нигде больше.