Пробудившийся

Пир в логове Пепельной Стаи напоминал мне сцену из документального фильма о природе, снятую в режиме «экшен-кэм». Если быть точным, это было похоже на то, как стая гиеновидных собак терзает тушу жареной антилопы, но с элементами первобытного барбекю и ужасающим на вкус квасом. Мясо саблезубого тигра, условно поджаренное на костре прямо в центре казармы, имело консистенцию автомобильной покрышки и вкус кирзача, приправленного нотками гвоздики и отчаяния. Столовых приборов за столом не проглядывалось, так что мясо ели руками. Вернее, когтями и зубами, отрывая куски со смачным хрустом рвущихся сухожилий и запивая мутной бражкой, которая с первого же глотка выжигала рецепторы и напрочь убивала остатки здравомыслия. Я сидел в углу на груде шкур, пахнущих пылью, по́том и задницами предыдущих обитателей. От меня теперь тоже несло. Люцией. Её мускусный, доминантный аромат витал вокруг моего тела словно невидимый щит. Химическое предупреждение «посторонним вход воспрещён». Взгляды, которые на меня периодически бросали волки, изменились. Открытой враждебности поубавилось. Её сменило настороженное любопытство и, как мне показалось, у некоторых самцов — тупая зависть. Быть отмеченным дочерью вожака, одной из сильнейших воительниц клана, было знаком отличия, пусть и полученном столь унизительным и в то же время восхитительным способом. Сама Люция восседала у костра, как звезда телеканала National Geographic. Волчица была центром всеобщего внимания. Сильная и уверенная. Её низкий, хриплый смех периодически заглушал общий гам, чавканье и рычание. Но, я каждый раз ждал её взгляд. Время от времени голубые глаза, отражающие пламя костра, находили меня в полумраке, задерживаясь на мгновение. В них вспыхивала та знакомая искра — смесь собственничества, голода и дикого огня, что загорелся у озера. Она ко мне ни разу не подошла, но присутствие Люции рядом было практически ощутимо, словно заряженная атмосфера перед грозой. Мне стало скучно, и я, Александр Воронов, кандидат в неудачники всея Руси, решил провести свой первый научный эксперимент в мире Эмбрионы. Меня мутило от адской бражки, а в миске с мясом плавало нечто, напоминавшее вырванный глаз саблезуба. Я полез в рюкзак и достал заветную пачку своих сухарей. Обычные, «Юбилейные», с оттенком соли и ностальгии по цивилизации. Стараясь действовать незаметно, раскрыл пачку и осторожно похрустел одним из них. Боже, какая же благодать. Сидевший неподалёку Торк, с интересом наблюдал за мной, словно ребёнок за фокусником. — Что это? — спросил он, поводя носом в воздухе. — Пахнет... сухо. И скучно. Как пыль. — Это сухари, — сказал я. — Пища из моего мира. Для сильных духом и слабых желудками. Волк фыркнул, настойчиво протягивая лапу. Пришлось делиться. Торк с подозрением положил сухарик в пасть, разжевал, и уши антропоморфа внезапно насторожились, а хвост дёрнулся. — Странно, — произнёс волк, задумчиво. — Хрустит. И... ничего. Совсем ничего. Но... приятно. Давай ещё. Пришлось отдать ему всю пачку. Скоро вокруг меня собралась небольшая группа волков, привлечённая необычным запахом и реакцией Торка. Сухари исчезли мгновенно. Это был мой первый, крошечный, дипломатический успех. Кто-то принёс мне в обмен кусок странного, сладкого, липкого корня, от которого зубы тут же слиплись. Кто-то всучил горсть сушёных ягод с терпким, винным привкусом, от которых заслезились глаза. Я сидел, пережёвывая дары, и чувствовал себя первобытным купцом, ведущим меновую торговлю. Главное открытие ждало меня позже. Когда пир пошёл на спад, и воины начали расходиться по своим углам, засыпая прямо на шкурах, я всё ещё не мог сомкнуть глаз. Адреналин, страх и странное возбуждение всё ещё бушевали в крови. Я выбрался на один из внешних балконов-мостков, опоясывавших ствол-казарму. Отсюда открывался вид на спящий Древоград, освещённый лишь светом двух лун — большой, кроваво-красной, висевшей в зените, и меньшей, серебристо-зелёной, только что поднявшейся над лесом. Воздух был прохладен и свеж. На его фоне запахи древесного города — дым, мясо, звери — ощущались ещё острее. И тут я увидел его. Прямо у стены, в трещине коры, рос невзрачный цветок. Маленький, с фиолетовыми лепестками. Он был точь-в-точь похож на простую герань, которая росла в нашем мире на каждом подоконнике. «Пеларгония печатая», — автоматически определил внутренний ботаник, заглушая вопли паникёра. Я прикоснулся к цветку, и на пальцах остался знакомый запах. Горьковатый и терпкий. Однако здесь, в этом мире, запах был... иным. Гуще. Плотнее. В нём чувствовалась едва уловимая, но отчётливая вибрация, словно цветок был не просто растением, а миниатюрной биохимической фабрикой. Мгновение спустя я услышал шаги. Из тени вышла Люция. Она подошла ко мне. Серебристая шерсть отливала в лунном свете. Она сбросила доспехи и была только в короткой тунике из мягкой кожи. Выглядела волчица усталой, но собранной. Как всегда. — Не спится, Беспородный? — голос был тихим, с оттенком усталой снисходительности. — Слишком много впечатлений для одного дня, — честно ответил я. — И ваш мир... он пахнет… слишком уж интенсивно. Мои человеческие рецепторы не справляются. — Ты привыкнешь, — сказала она, подходя ближе и опираясь о перила неподалёку. Лохматое плечо коснулось моего, и я снова почувствовал исходящее от волчицы тепло. — Или сойдёшь с ума. Так, обычно бывает с теми, кто теряет запах. Или же, никогда его не имел. — Спасибо за обнадёживающую перспективу. — Это не перспектива. Это констатация факта. Люция повернулась ко мне, её голубые глаза стали серьёзными. — А ты сегодня не испугался. Там… У озера. Многие самцы пугаются, когда я проявляю инициативу. Ищут более покладистых и менее... зубастых. — Мне... понравилось, — признался я, глядя в зрачки, в которых отражались обе луны. — Это было... как бы сказать… честно. Хотя в нашем мире, вероятно, подобное поведение осудили бы. — Понравилось, — она повторила с лёгкой, почти невидимой усмешкой. — Опять твои странные, плоские словечки. Это не должно «нравится» или «не нравится». Голод либо есть, либо его нет. Ты либо принимаешь моё доминирование, либо бросаешь вызов. Третьего не дано. — А если приму и брошу вызов одновременно? — рискнул я показать гонор, чувствуя, как адреналин снова начинает подступать. Её ушки дёрнулись, а в уголках пасти дрогнуло подобие улыбки, обнажившей кончики клыков. — Тогда это будет очень интересно. И наверняка больно… Для тебя. Она снова понюхала воздух вокруг меня, и выражение волчьей морды сменилось на лёгкое разочарование. — Ты всё ещё пахнешь мной. Но уже слабее. Твоя кожа... она вроде и впитывает, но не удерживает. Как камень, который быстро остывает на ветру. Жаль. В голосе Люции прозвучала нотка разочарования, которая почему-то задела меня за живое. Я не хотел, чтобы её интерес, моя единственная защита в этом мире, угасал. Инстинктивно, почти отчаянно, я сорвал тот самый фиолетовый цветок и растёр его между пальцами, поднося к носу, чтобы перебить хоть на мгновение её собственный аромат, который, казалось, теперь определял моё существование здесь. Случилось нечто, что перевернуло всё с ног на голову. Запах герани, усиленный или искажённый миром Эмбрионы, ударил в нос не просто терпкостью, а бурлящей волной. Концентрированной, почти осязаемой, физически ощутимой. Это был не просто запах. Послание. Химический сигнал, несущий в себе простую, но мощную команду: «Успокойся. Любопытствуй. Будь открыт». Я увидел, как Люция вздрогнула всем телом, как от удара током. Её глаза расширились, зрачки превратились в чёрные точки, поглотившие синеву. Она сделала резкий шаг назад, носом судорожно ловя воздух. Уши волчицы прижались к лохматой голове. — Что это? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Что ты сделал? — Я... просто понюхал цветок, — пробормотал я, ошеломлённый собственной реакцией. Аромат вокруг меня продолжал витать облаком. — Нет! — Люция медленно покачала головой. Её дыхание участилось, став прерывистым и поверхностным. — Это не просто запах. Это... Он пахнет... Ты пахнешь... Волчица не могла подобрать слова. Она смотрела на меня с новой, дикой смесью голода, изумления и чего-то похожего на страх. Её собственный мускусный аромат, исходящий от антропоморфного тела, внезапно стал гуще, насыщеннее, словно в ответ на мой вызов. Но, теперь в нём считывалась неуверенность. Я понял. Эффект земной герани, которую иногда используют в ароматерапии для снятия стресса и тревоги, здесь, в мире, где запахи были языком и оружием, превращался во что-то большее. Это был лёгкий, но явно работающий на волках феромон. Подавитель тревоги и ингибитор агрессии. Вызывающий любопытство и... открытость. — Пахну чем? — настаивал я, чувствуя, как ускоряется пульс. Я замер в эпицентре созданного мной же химического шторма. — Ты пахнешь... тишиной, — прошептала она, и голос самки дрожал. — Тишиной в центре бури. Так не пахнет никто. Никто! Это... магия? Запретная? Она больше не доминировала. Она была заинтригована, сбита с толку, поймана в ловушку нового, незнакомого аромата, который шёл вразрез со всеми инстинктами. Люция медленно, почти неуверенно приблизилась. Уже не как охотник к добыче, а как исследователь к необъяснимому феномену. Её руки поднялись и коснулись моей груди, но на этот раз без когтей, почти с нежностью и с опаской. Пальцы с мягкими подушечками скользнули по моей коже, ощупывая структуру, такую отличную от её собственной. — Ты гладкий, — прошептала она, и рычание стало глубоким, вибрирующим мурлыканьем, полным изумления. — И тёплый. И... спокойный. Её морда прижалась к моей шее, и влажный нос снова, жадно, вдохнул мой новый, усиленный запах. Волчица издала странный, сдавленный звук. Нечто среднее между стоном и рыком, в котором не читалось угрозы. Только капитуляция. — Я хочу... понять тебя, — произнесла она голосом, полным незнакомой ей неуверенности и жажды познания. — Я хочу знать, какой вкус у такой тишины. Что скрывается за ней. Язык, шершавый и горячий, провёл влажную полосу по моей шее от ключицы до уха. Ощущение было настолько интенсивным, что я, не выдержав, застонал. Мои руки сами потянулись к ней, запутавшись в густой, шелковистой шерсти спины. Я ощутил под пальцами мощные, играющие мышцы, скрытые под бархатистой кожей. На этот раз всё было иначе. Не было борьбы за доминирование. Было взаимное, почти научное исследование. Она снова прижалась к моему телу, но теперь её движения были медленными, выверенными, будто волчица боялась спугнуть хрупкое равновесие. Её когти осторожно скользили по моей спине не царапая. Лишь оставляя мурашки и следы лёгкого, приятного давления. Горячие бёдра тёрлись о мои, и я чувствовал сквозь тонкую кожу туники жар её тела, сконцентрированный и влажный. Она отступила на шаг. Глаза Люции пылали в лунном свете. Но теперь это был словно огонь одержимости. — Сними это, — приказала она, но в тоне сквозила просьба, мольба. Я скинул футболку. Она рассматривала мой голый торс с полным отсутствием шерсти. В её взгляде не было отвращения, только жгучий, ненасытный интерес, смешанный с благоговением. — Покажи мне, — прошептала она. — Покажи мне всего себя. Без уловок. Без запахов. Просто... себя. Я взял её руки и приложил их к своей груди, потом к животу. Пальцы с мягкими подушечками дрожали, скользя по моей коже. — Вот, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я весь тут. Обнажённый. Без запаха. Без защиты. Простой человек. — Нет, — волчица покачала головой. Её дыхание стало прерывистым, горячим. — Теперь у тебя есть защита. И запах. Твой собственный. И он... сильнее когтей. Люция резким движением, сбросила с себя тунику. Её тело было великолепным и пугающим в своей звериной мощи. Густая серая шерсть покрывала его от плеч до самых ступней, скрывая и в то же время откровенно подчёркивая каждую выпуклость мышц, каждую впадину. Соски на пышной груди были тёмно-серыми, почти чёрными. Сейчас они затвердели и налились, приподнимая тонкую, короткую шерсть вокруг ореолов. Ниже в основании живота, шерсть образовывала густой, аккуратный треугольник, скрывающий её женственность. Волчица подошла вплотную, и на этот раз наша кожа встретилась без преград. Ощущение было шокирующе-сексуальным, почти невыносимым. Тепло её тела, удивительно мягкая, как бархат, шерсть, и под ней — стальные, напряжённые мускулы. Люция была невероятно сильной, и осознание этого, смешанное с её нынешней уязвимостью, заставляло кровь приливать к паху, возбуждая до потери пульса. Я провёл руками по спине, вниз к основанию позвоночника, где начинался хвост. Он был пушистым, тяжёлым и невероятно живым. Когда я коснулся его у самого основания, Люция вздрогнула всем телом и издала тот самый глубокий, довольный, вибрирующий рык. Хвост тут же обвился вокруг моей ноги, притягивая меня ещё ближе, властно и нежно одновременно. — Здесь, — прошептала она, опускаясь со мной на груду мягких шкур, приготовленных для ночлега на открытом балконе. Лунный свет был нашим единственным свидетелем, заливая серебристую шерсть молочным сиянием. На этот раз её ласки были другими. Медленными, тщательными и дотошными. Она исследовала моё тело шершавым языком, словно пытаясь запечатлеть его вкус, текстуру и отклик. Каждое прикосновение когтей её пальцев было выверенным — не царапающим, а лишь обозначающим границы, по которым каждый раз пробегал электрический разряд наслаждения. Волчица была нежна, но в этой нежности всё равно проскальзывала звериная, сдерживаемая сила. Готовность в любой момент снова превратиться в бурю, если наш эксперимент выйдет из-под контроля. Когда она снова приняла меня, это было не вторжение, а медленное, неотвратимое, захватывающее дух погружение. Внутренние мышцы её лона, удивительно сильные, эластичные и будто живые, сжали меня с такой силой, что я закричал от невыносимого, почти болезненного наслаждения. Она двигалась с новым, почти медитативным ритмом. Бёдра работали плавно, но неумолимо, словно приливы, подчиняющиеся луне. Её глаза не отрывались от моих. В них я читал не только страсть, но и глубокое, почти одержимое любопытство. Люция изучала каждую мою гримасу, каждый сдавленный стон, каждую судорогу наслаждения, как учёный, фиксирующий данные о новом виде. Её рычание нарастало, становясь громче, глубже, переходя в сплошную, грудную вибрацию, исходящую из самой её груди. Я вцепился в шерсть на бёдрах, чувствуя, как теряю контроль над телом и разумом. Она наклонилась. Горячее дыхание обожгло моё ухо. Голос прозвучал хрипло и прерывисто: — Так вот кто ты... Вот твой настоящий запах... Запах наслаждения... Потери контроля... Он... Пьянит... Слова, смешанные с вибрацией рыка, стали для меня триггером. Я кончил, выкрикивая её имя, вцепляясь в шерстяные ягодицы так, будто волчица была единственным якорем в бушующем море ощущений. Её оргазм наступил мгновением позже. Не вой, как в прошлый раз, а долгий, сдавленный, глубокий стон. Тело сжалось вокруг моего члена в серии мощных, волнообразных спазмов, выжимая из меня последние капли. Люция рухнула на меня, тяжёлая, вся мокрая от пота. Её шерсть была влажной, горячей и пахнущей общей страстью. Дыхание было частым и прерывистым. Мы лежали так долго, слушая, как бьются сердца, постепенно успокаиваясь. Ветер шептал что-то на своём языке в листве гигантских деревьев. — Ты... — начала девушка, но замолчала, будто не находя слов, уткнувшись мордой в моё плечо. — Я, что? — спросил я, всё ещё не в силах прийти в себя. — Ты не должен уметь так пахнуть, — прошептала она, и в голосе снова послышались нотки страха. — Так не пахнут беспородные. Так пахнет... сила. Нефизическая. Другая. Та, что была давным-давно запрещена. Она подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд стал серьёзным, почти суровым. — Этот цветок... Забудь о нём. Не показывай никому и не рассказывай, что произошло. Понял? Если Старейшины или, что хуже, Лисы или Пантеры узна́ют... — она недоговорила, но я понял. Случайно я наткнулся на нечто запретное этого мира. На магию? Возможно. На тонкую магию запахов. Магию, которая могла влиять на разум, на инстинкты, на саму суть таких сильных существ, как Люция. Она снова легла на спину, прижавшись к моему боку. Хвост всё ещё по-хозяйски обвивал мою ногу. Волчица заснула мгновенно, с лёгким, мурлыкающим посапыванием. Я же лежал и смотрел на чужие звёзды, на две луны, которые не должны были висеть на небе. Я думал о цветке. О простой герани. Неужели, один-единственный, почти сорняковый цветок мог так кардинально повлиять на волчицу? Как он смог так сильно изменить поведение? Что же тогда могут сделать другие растения? Те, что растут в этом мире и пропитаны его магией от корней до пестиков? Я вспомнил о семенах помидоров в своём рюкзаке. «Кровавые королевские». Что, если я проращу их здесь, в этой почве, под кроваво-красным светом двух лун? Какими они станут? Какие свойства приобретут? Мои мысли прервало лёгкое, почти неслышное движение в тени на балконе соседнего дома дерева. Я повернул голову и замер. Там в глубокой тени, стояла та самая пантера, которую я видел днём. Её гладкая, угольно-чёрная шкура сливалась с мраком, и только глаза — два зелёных, холодных огонька — горели в темноте, пристально разглядывая нас. Меня и спящую Люцию. Она определённо видела всё. И по тому, как пантера медленно и демонстративно облизнулась, проведя длинным розовым языком по своим клыкам, я понял… Она подглядывала не просто так. Оценивала. Впитывала информацию. Её интерес ко мне, как к диковинке, теперь был подкреплён тем, что она только что видела... И, я был в этом уверен, учуяла. Пантера мягко улыбнулась. Точнее, пасть антропоморфной красотки растянулась в беззвучном, хищном оскале, полном обещаний и угроз. Затем она развернулась и бесшумно растворилась в темноте, оставив после себя лишь чувство леденящей тревоги и чёткое осознание: что-то случится. Я для неё был не просто беспородным. Я был носителем запретного знания. И, похоже, об этом теперь знает не только волчица.