Detroit: reversal Algorithm

      Линда несколько раз сжала и разжала ладонь, вслушиваясь в свои ощущения. Как врачи и говорили, не было принципиальной разницы в работе кибернетической руки и руки реальной. Разве что протезированная конечность иногда проявляла удивительно высокий уровень чувствительности.       Ладонь легла на столешницу — под кожей заскользила мягкая и тёплая фактура дерева. Чувствительные искусственные рецепторы практически мгновенно откликались на изменения в топографии материала. Линда готова была поклясться, что может с закрытыми глазами воспроизвести каждую шероховатость, каждую зазубрину, каждую выбоину у себя под рукой.       Сардоническая усмешка растянулась на лице. Линда ничего не могла с собой поделать, но всякий раз впадала в ироническое уныние, стоило только подумать о внезапно приобретённых суперспособностях. Её здоровая рука не откликалась с той же скоростью на внешние изменения, кожа не улавливала с такой точностью изъяны поверхности. Сенсорные сигналы, поступавшие в мозг от искусственной руки, ощущались намного интенсивнее и намного резче.       Протез работал: с дьявольской точностью, с колоссальной отзывчивостью, с завидным машинным постоянством. Где-то в глубине души Линда понимала, что проблема заключалась в истории человеческого вида — эволюция как феномен не предусматривала филигранного развития организмов. Тело человека как плод тысячелетней борьбы за выживание вряд ли можно было рассматривать как идеальный механизм — людская архитектура наследовала слишком много атавизмов.       Андроиды же были состряпаны в стерильных тепличных условиях. Их придумывала не матушка природа путём грубого многовекового отбора сильных и слабых, а инженеры и программисты, стремившиеся сделать своих механических чад максимально приближенными к идеалу.       А теперь, как следствие, Линда сравнивала тактильные ощущения двух своих рук и с прискорбием подступалась к мысли о собственной катастрофической неполноценности. Причём чувство это рождалось не под призмой потери конечности, а в тени зависти — искусственная рука была настолько же хороша, насколько была плоха рука настоящая.       — Всё в порядке?       Коннор вплыл на кухню с лёгкой дружелюбной улыбкой на лице. Двигался он бесшумно и плавно и Линда, наблюдая за андроидом, практически давилась от зависти. Вероятно, для Коннора, как и для любого другого синекрового, привычный людям мир раскрывался с совершенно неожиданных сторон под невероятным спектром чувств и ощущений.       — Конечно, — Линда не была уверена, что произносит слова убедительно. Став ровно на одну конечность андроидом, она теперь чётко понимала, какой пресной и скучной представала вселенная перед человеческим взором.       От Коннора не ускользнула её неуверенность. Он, несколько секунд потратив на оценку ситуации, осторожно присел за стол, заняв место напротив.       — Отторжение, которое вы сейчас испытываете, является нормальной реакцией, — в тихом и ровном голосе Коннора слышалась кроткая забота. — Человеческий мозг воспринимает тело как единую непрерывную систему слажено работающих аппаратов. Нужно время для адаптации, вы и сами это знаете. Для управления столь сложным аппаратом, как кибернетическая рука, мозгу нужно сгенерировать соответствующие новые нейросети. Пока этот процесс не будет полностью завершён, вам будет казаться, что протез мешает.       Линда отвернулась, пряча улыбку. Её не переставала удивлять доброта Коннора, которую он снова и снова проявлял по отношению к любому, кто в ней нуждался. Возможно, отчасти Миранда была права, говоря, что все андроиды априорно сочувствовали всему живому и хрупкому. Возможно, эмпатия являлась естественным продолжением их заводской архитектуры. Так или иначе, при Линде Коннор ещё ни разу не проявил беспричинной агрессии.       — Ты говоришь так, будто понимаешь, каково это — терять часть себя, — брякнула Линда невпопад, ничего конкретно не имея в виду. Последние три дня, которые она провела у Хэнка дома, выдались слишком сумбурными. Напряжённый график никак не содействовал спокойному времяпрепровождению.       Коннор не ответил сразу. Затем почти невесомо произнёс:       — Я понимаю потерю. Возможно, не так, как вы. Но понимаю.          Какое-то время они оба молчали, каждый погружённый в свои мрачные думы. Тишина на кухне была мягкой и наполненной уютом. Лёгкий аромат чая ещё витал в воздухе. В полуоткрытое окно залетал едва уловимый прохладный ветер. Приглушённый свет ласково ложился на поверхности, создавая атмосферу умиротворения. Где-то вдалеке слышался тихий бубнёж Хэнка, говорившего с кем-то по телефону.       — Знаете, а я рад, что Чарли уговорила вас остаться с нами на время её отъезда, — признался Коннор внезапно. Сложив руки перед собой, горько улыбнулся. — Знаю, мы не тянем на звание лучших соседей в мире. Но всегда может быть хуже, не так ли?       Тут он был прав. Линда на сто процентов соглашалась с истиной, утверждающей, что ситуация всегда может измениться от лучшей к худшей. Таково было устройство вселенной: энтропия склонна увеличиваться в любых замкнутых системах. Да и жизненный опыт подсказывал Линде, что разрушительные потенциалы всегда превалируют над потенциалами созидательными. Человеческая природа вторила природе естественного окружения, а такого понятия, как равновесное совершенство в принципе существовать не могло — слишком хрупкой на поверку оказывалась эта недостижимая концепция «идеального».       — У меня не было выбора, — Линда ответила Коннору без запинки. Её улыбка оставалась светлой, искренней, наполненной теплом. Губы приподнялись чуть лукаво, глаза заискрились. — Рука требует технического обслуживания, сам понимаешь. А я не могу ездить на медосмотры без сопровождения согласно правилам. Так что…        Коннор понимающе кивнул, слегка поджав губы. Линда ни разу не погрешила против истины. Техобслуживание кибернетической руки на первых порах требовало регулярных проверок. Каждые два дня проводился анализ состояния сенсоров — инженеры проверяли их чувствительность и точность передачи данных. Каждые три дня калибровались аддукторы, чтобы искусственные сухожилия работали плавно, без задержек.  Раз в неделю необходимо было обновлять программное обеспечение — алгоритмы адаптации корректировались, чтобы рука лучше реагировала на изменения температуры и давления. Ровно так же проверялись соединения: внутренние микросхемы и проводка проходили диагностику на предмет износа или повреждений.          Несмотря на, казалось бы, идеальную конструкцию, кибернетическая рука, как любая сложная система, нуждалась в постоянном внимании. Любая задержка в обслуживании могла привести к сбоям, способным нарушить точность и плавность движений.       Линда грустно вздохнула. В принципе, она не жаловалось. После пережитой мясорубки, после чудесного спасения и реабилитации, постоянный технический контроль киберпротеза не казался такой уж невыносимой перспективой.       Не хотелось думать о грустном. Хихикнув, Линда прищурилась, мгновенно переключаясь с одной темы на другую. В её глазах заплясали лукавые искорки.       — Давно виделся с Мирандой?               Простой, казалось бы, вопрос, Коннора одновременно смутил, расстроил и поставил в неудобное положение. Он отвёл взгляд в сторону, оставаясь серьёзным. Линда, наблюдая за ним, почти физически ощутила нерасторопность в подборе слов, которые андроид собирался произнести.       — В последний раз видел её в Башне при запуске Аманды. Она ушла тогда под утро, и больше наши пути не пересекались, — признался Коннор, грустно улыбаясь. — Миранда с Джудитт работают под присмотром Маркуса.            — В таком случае я не понимаю, почему не работаешь с ними, — Линда закатила глаза, с нежностью вспоминая деньки своей молодости и первые страстные порывы. Как порой ей не хватало свежих и ярких чувств. Невольный вздох сожаления вырвался из лёгких. — Может, объяснишь? Я так поняла, что теперь, после определённых событий, вы должны больше времени проводить вместе, разве нет?               — Объясню сразу после того, как вы растолкуете, отчего у вас с Хэнком не срослось, — Коннор состроил озорную мину. Линду невольно бросило в жар при мысли, что андроиду придётся ответить честно. Она и так устала отбиваться от толстых намёков Чарли. Теперь ещё и Коннор удумал играть в сваху.       Что она могла сказать? Она всегда относилась к Хэнку как к человеку, которого невозможно полностью понять. В нём переплетались резкость и доброта, раздражительность и неожиданная забота, упрямство и тихая мудрость. Он был непредсказуемым.               Но признать имеющийся интерес? Нет. Это было бы слишком.                Линда знала, как и чем жил Андерсон. Как пил больше, чем следовало. Как избегал слишком личных разговоров, потому что внутри скапливалось чересчур много невысказанной, скрытой боли. Его мир был разрушенным, хаотичным, и Линде казалось, что, если она приблизится слишком, хаос Хэнка поглотит и её.               — Чего раскудахтались, как две наседки, — Хэнк влетел на кухню с грацией разъярённого носорога. Громко шелестя полами куртки, обвёл присутствующих взглядом. Явно раздражённый чем-то, Андерсон даже не пытался быть любезным. — Давайте, собирайте свои шмотки и погнали в участок. Работы много.              На ходу допив остывший кофе, лейтенант громко поставил кружку на микроволновку и широким шагом двинулся к выходу из дома. Коннор, проводив его глазами, лишь виновато пожал плечами, молча извиняясь перед Линдой.              Она лишь понимающе улыбнулась.       

***

      Никки Миллер производил неизгладимое впечатление на любого человека, который встречался с ним впервые. Высокий, плечистый и статный, он буквально казался воплощением античной мужественности, которую когда-то художники древней Греции воспевали и прославляли в своих бессмертных ваяниях. Светлые волосы Никки укладывал с небрежной строгостью, предпочитал носить формальные офисные костюмы, обыкновенно говорил мягким голосом и при этом смотрел на окружающих взглядом профессионального игрока в покер. Его напускная жёсткость часто пугала несведущих, однако при более плотном общении выяснялось, что Никки просто — добряк.       Эта черта его характера, никак не вписывающаяся в семейный генотип, частенько становилась объектом интереса корыстных людей. Никки, прекрасно понимая и собственную наивность, и личное безграничное великодушие, всячески старался искоренить в себе даже самые маленькие намёки на гипертрофированную человечность. К сожалению, тщетно. С годами он поднаторел в актёрском искусстве и достаточно успешно воспроизводил образ амбициозного наследника финансовой империи, но были люди, на которых маскарадные фокусы просто не работали.       Миранда как раз была таким человеком. Она знала брата лучше, чем саму себя, легко ловила его на лжи и всегда предугадывала ход мыслей. Никки это довольно долго бесило, хотя вопреки напряжённости в отношениях и довольно частым ссорам, он доверял Миранде и любил её. Редкое общение на расстоянии стало для них традиционным и обрело некую форму семейного уюта.       Поэтому спустя годы умиротворённого молчания внезапный звонок сестры буквально поверг Никки в диковатый ужас. Телефон в руке требовательно вибрировал, по экрану плыло имя Миранды.       — Подними уже чёртову трубку, — одёрнувший его голос прозвучал глубоко и звенел нетерпением. Очнувшись будто ото сна, Никки поспешно сбросил входящий вызов и убрал мобильный в карман брюк.             — Не столь важно, — он попытался говорить как можно более пренебрежительно, хотя сомневался, что сумел подавить рвущееся наружу смятение. Вряд ли Миранда набрала его номер по случайности. А если так, значит, у неё что-то стряслось. Что-то, с чем она одна была неспособна справиться.            А Никки знал достоверно, что Мири способна справиться практически с чем угодно.             — Если это не столь важно, тогда почему ты вспотел как грешник на исповеди, м?               Хотелось бы ответить, бросить пару язвительных слов, но Никки вовремя прикусил язык. Не стоило спешить с провокационными репликами.              Все прекрасно знали: мистер Миллер-старший терпеть не может неэффективность и расхлябанность. Его мир строился на балансе власти и стратегических решений. Миллеру-старшему не нужно было никого и ни в чём убеждать — он ставил перед фактом. Любая слабость, проявленная по глупости рядом с этим властным человеком, вызывала шквал сиюсекундного гнева и отторжения.       — Корпоративные вопросы, решу позже, — без запинки соврал Никки, самому себе удивляясь. Он крайне редко прибегал к прямой лжи, ещё реже лукавил по мелочи. В этом чаще прочего просто не было необходимости. Но вот он соврал в лицо отцу, даже не задумавшись о последствиях.             Мистер Миллер пробуравил сына глазами. Он не просто смотрел, а скорее рассекал взором. Тот, кто выдерживал этот взгляд, так или иначе втягивал голову в плечи — рефлекторно.              — Как скажешь, Никки, как скажешь, — гладкий и лишённый явных эмоций, голос Миллера-старшего звучал с пугающей размеренностью — ни одной случайной нотки.               Никки, расправив плечи, на секунду замешкался. Может быть, всё-таки сказать? Он ведь и Миранде отцом приходился. Да, скажем прямо, тёплых отношений они никогда не разделяли, но всё-таки отец по-своему за Миранду переживал. Да, порицал её. Да, не одобрял её жизненного выбора. Но любил.              В идеально сидящем костюме Миллер-старший походил на скульптуру, выточенную из гранита. Его лицо, обрамлённое лёгкой сединой, выражало бескомпромиссную решимость. Его фигура внушала уважение и страх.              Для Миллера-старшего не существовало такого понятия, как «ошибка» — в его вселенной они были неприемлемы. Совершенство оставалось единственным достойным стандартом. Никки невольно хмыкнул. Завышенные требования отца и стали причиной его ссоры с Мирандой. Она просто не вписывалась ни в какие рамки и не попадала ни под какие стандарты.       — Я отправлю отчёт до обеда и поговорю со Штраусом, — Никки знал, что отец забудет о случившемся разговоре уже через пять минут. Он полностью сосредоточится на проблемах компании: будет ездить на встречи, договариваться о крупных контрактах, будет пожимать нужным людям руки и отворачиваться от людей, уже отработавших свой ресурс. Он не придаст значения звонку, который так взволновал сына. Не спросит о нём повторно, так как потеряет интерес.       И Никки в настоящий момент вполне устраивала такая бездушность. Отец не обрадуется возвращению блудной дочери. Если, конечно, речь шла о возвращении, в чём сам Никки очень сомневался.              Миллер-старший никак не стал комментировать услышанное заявление. Он смотрел в окно своего просторного кабинета, и Никки, глядя ему в спину, понял, что беседа закончилась. Мысленно поторапливая время, развернулся на месте и широким плавным шагом направился к распашным дверям богато убранного офиса.               Сам того не ведая, Никки вытащил из кармана телефон и сжал его в руке — сомневаясь, что нужно перезванивать. Ему казалось, что в пальцах он держит бомбу, и любое неверное движение грозило привести её часовой механизм в действие. Да, Никки порой скучал по сестре. Иногда эта сосущая душу тоска становилась такой сильной, что хотелось выть и лезть на стены. Но снова и снова наваждение проходило, оставляя за собой лишь ядовитую печаль потери.              Он не надеялся, что когда-нибудь снова сможет общаться с Мирандой как прежде. Они были дружны — в своё время. Никки редко понимал сестру, но просто потому, что Миранда была намного его умнее. Да и не только его, на самом деле.       Когда сверстники играли на заднем дворе с машинками и куклами, Миранда играла в шахматы и грезила о покорении космоса. Когда в школе её одногодки разучивали умножение, она читала книги по квантовой физике. У неё был особенный ум, способный заглядывать в сердца чёрных дыр, в самый центр вселенной.              Не задумываясь над тем, куда бредёт, Никки Миллер с болью в сердце подступился к мысли, что его любимая сестра прожгла свой великий талант, сосредоточившись на работе с роботами. Всегда в тени Камски, всегда тихая и безмолвная.               Она могла изменить мир. Но предпочла иную судьбу. За сделанный выбор Никки её порицал открыто. Но никогда не отговаривал, уважая мнение Миранды.               И вот теперь она звонила ему — спустя годы односложной переписки на поздравительных открытках.              Чего, интересно, ради?       

***

      — То есть ты хочешь сказать, что каждая тряпочка на ней — вовсе и не тряпочка? — Хэнк даже присвистнул, переоценивая прикид своего корпоративного муравья. — Я всегда считал, что это просто понтовый такой маркетинговый ход для шишек Киберлайф.               Джудитт, занявшая место Миллер за столом, злобно фыркнула, окатив Андерсона ледяным взглядом. Острые карие глазки Ким блестели явным неодобрением.               — Вы что, думаете, мы просто балду гоняем на работе, так, что ли? — его собеседница, скривив симпатичную моську в гримасе возмущения, продолжала пыхтеть и фыркать.               — Считал, что основную работу делают машины, а весь персонал натирает мозоли, пересчитывая прибыль с продаж андроидов, — честно признался Хэнк, даже не пытаясь скрыть своих истинных мыслей. Ему становилось скучно, и он, откинувшись на спинке стула, начал поигрывать монеткой. Никак не получалось повторить фокусы с четвертаком, которыми баловался Коннор. — Хотя, конечно, можно было бы и догадаться, что даже в обычные шмотки вы со всем доступным извращением впаяете пару плат.             Он покосился на Коннора и Миранду. Они стояли поодаль и о чём-то мило беседовали. Притворство, доведённое до совершенства. Ни один человек со стороны не уловил бы ничего особенного в их незамысловатом общении, но стоило понаблюдать чуть дольше, и становилось ясно — разговор между андроидом и человеком идёт не просто о работе. Здесь — война чувств, заключённая в строгие рамки дресс-кода и субординации. И каждый взгляд — это компромисс между желанием прикоснуться и обязанностью держать себя в руках.             Хэнк тяжело вздохнул, переключая внимание на костюм Миранды. Он так привык к её униформе, что просто перестал обращать внимания на детали. А ведь для возмущения у Джудс были причины.              Наряд облегал фигуру Миранды так, будто был выращен на ней — не сшит, не надет, а встроен в тело. Пиджак плотно обтягивал плечи, подчёркивая острые линии, и ниспадал вниз тяжёлой, но гибкой тканью, переливающейся тусклым металлическим блеском — то ли сталь, то ли графит, подвижный, как ртуть. На лацкане едва заметно светился знак корпорации.             — Ладно, признаюсь, портные из вас тоже ничего, — неохотно протянул Хэнк, наблюдая за тем, как расплывается в довольстве Джудитт. Её открытая и солнечная улыбка от уха до уха была такой искренней, что Андерсон невольно и сам улыбнулся. Не ожидал он, что столь сомнительный комплимент сможет кого-то порадовать.                — Воплощение урбанистической элегантности будущего, в котором холодные отблески неона сочетаются с утилитарной строгостью высоких технологий, — продекламировала Ким голосом оратора, вещающего с трибуны. — Ну или так задумывалось, во всяком случае. Слушайте, а что мы тут делаем? Сидим без дела уже полтора часа.               Хэнк снова испустил предательски долгий и тяжёлый вздох.       — Ждём, очевидно, когда твоя горе-начальница и мой горе-напарник, наконец, наговорятся и всё же вспомнят, зачем явились в участок, — предположил Хэнк нарочито ворчливо. На самом деле он не хотел спешить. Наблюдая издалека за неловкими ужимками Коннора и Миранды, Андерсон ощущал покой.              Департамент гудел повседневной суетой — звонки, шелест бумаг, чужие разговоры, шаги, кофейный аромат. Офис жил по своим будничным законам: спешить, работать, не задерживаться слишком долго на одном месте. И Хэнк, наблюдая за внешней суетой, был доволен как слон. Он, наконец, не был частью бешеной карьерной гонки.               — А дальше? Заберём из хранилища заархивированные данные под роспись. Каков план? Вернуться к Аманде и начать дешифровку? — Джудс громко зевнула, потягиваясь. После нескольких плотных дней настройки ВМ она больше походила на персонажа зомби-фильма. Хэнк мысленно посочувствовал девочке, понимая, что Ким может впасть в спячку от утомления, не отходя от стола Миллер. Возможно, прямо на нём.              — Именно так, Джудс, именно так, — промурлыкал Хэнк, провожая тоскливым взглядом прошедшего мимо коллегу с двумя полными кружками кофе. Запах показался Андерсону настолько терпким и настолько вкусным, что в желудке натужно заурчало. Сглотнув собравшуюся во рту слюну, лейтенант приподнялся на стуле и, подмигнув Джудс, приятно улыбнулся. — Слушай, а кофе хочешь?       

***

            — Всё прошло… формально успешно. Сначала взяли на себя корпус и охлаждение. Тириумные потоки — стабильные, оболочка держит. Сверхпроводимость — в зелёной зоне. Но есть мелочь — дрожание на одиннадцати терагерцах, не критично, но беспокоит. Такое ощущение, что ядро… вибрирует. Калибровали всё вручную, прямо на месте. Шума много, перепады по фазе. Там же поймали пинг — три неизвестных импульса. Да и вообще что-то странное творится. Аманда обработала какие-то архивные блоки и выдала фон — эмуляцию чувства утраты. Это уже не просто ошибка. Это… отклик. Будто она копалась в чужих снах и что-то зацепила. Тест квантовой предикции — да, он сработал. Сам предсказал сбой, сам же устранил. Мы даже не успели вмешаться. Впечатляет. И немного пугает. Под конец — фантомные коды. Обрезки фраз, голоса, изображения, которых не было. Мы всё сбросили, дампы отправили в архив, но это уже не просто сбой. Это похоже на сновидение. Она вспоминает то, что было до отключения. И вот — финальный штрих. Перед тем как мы собрались уходить, она вывела фразу. Без запроса, без обращения, просто вброс: «Вы исполняете заранее проигранную роль». В целом, да, мы сделали всё, что требовалось. Всё — по регламенту. Только теперь у нас есть квантовая система, которая не просто вычисляет — она бунтует.                      Миранда говорила тихо и спокойно, почти с интимным трепетом. Коннор с удовольствием терялся в её голосе, пытаясь различить каждый его оттенок — в произнесённых словах чувствовалось и уважение, и тревога, и что-то глубокое, более личное, более сакральное, нежели простая преданность любимому делу.               Они стояли перед широким столом в хранилище. Коннор следовал инструкции, автоматически исполняя заданные алгоритмы изъятия вещественных доказательств. Накопителей было немного, и всё же они решили, что стоит взять сразу все — на тот случай, если информация из одного архива окажется логическим продолжением информации на другом. Миранда заверила Хэнка, что Аманда готова к предстоящей работе. Учитывая, что последние дни она и Джудс безвылазно корпели над настройкой механизмов ИИ, Коннор охотно верил, что так оно и есть.              Андроид бросил мельком взгляд на Миллер. По обыкновению восхитился её осанкой. Миранда демонстрировала не просто выправку, а молчаливое и тяжёлое величие. В каждом движении читалась выученная с юности грация, но не напускная, а органичная — как у дерева, тянущегося к свету.              В горле пересохло, и Коннор, кашлянув, отвернулся. Он с трудом перебарывал желание прикоснуться к Миранде, но никак не мог решиться на этот простой, казалось бы, шаг. Их последний разговор закончился неприятно, и Миллер, судя по всему, была не слишком заинтересована в беседах. Она в целом вела себя очень отстранённо и сдержано.               Пока Коннор протоколировал изъятие предпоследнего архива, Миранда исподтишка посматривала по сторонам, стараясь никак не выдавать любопытства. Где-то далеко позади шумело хранилище ДНК-образцов, а на одном из экранов стационарный простенький ИИ выводил цепочки связей между делами. По углам мигали видеокамеры: они вели наблюдение в режиме двадцать четыре на семь. Коннор невольно ухмыльнулся.               Он готов был поклясться на крови, что Миранда не просто оглядывалась, а мысленно снова и снова выстраивала в голове точный план окружения. И мог поспорить на что угодно, что она без особого труда сможет воспроизвести при необходимости каждый квадратный метр хранилища, сможет указать на каждую дверь и каждый замеченный сканер.              Коннору нравилось наблюдать за размышлениями Миранды. Её логика была не сухой, а интуитивной, и при этом на девяносто девять и девять десятых процента оставалась непоколебимой. Восьмисотый часто вспоминал, как она смотрела на экран компьютера при работе, щурясь, будто сквозь цифры видела что-то, чего не было видно другим. Её разум работал с пробелами, с пустотами. Её интеллект заполнял всё смыслом. Миранда не просто искала истину — она умела её создавать.       Коннор восхищался Мирандой.       Он никогда не говорил ей этого напрямую. Не потому, что не хотел — потому что не знал, как. Его лексикон, идеально выстроенный, в такие моменты вдруг становился… узким, тугим, недостаточным. Иногда он задавался вопросом, а можно ли выразить восхищение, которое не поддаётся измерению? И терялся с ответом.               — Коннор? — Миранда обратилась к нему с внезапной улыбкой на устах. Он вздрогнул, понимая, что потратил несколько сотен лишних циклов на оформление протокола. И, конечно, она это заметила. Не могла не заметить. — О чём задумался?               — Честно? — сам того не ведая, Коннор улыбнулся Миранде в ответ. Он мимоходом собрал со стола все информационные накопители. Бюрократические танцы с бубном были окончены, протокольный церемониал соблюден, поэтому можно было приступать непосредственно к работе. — Я думал о тебе. И твоём разуме.              Миранда приоткрыла рот, будто забыв, как дышать. Щёки предательски заалели, и она машинально поправила прядь волос, выбившуюся из причёски. Коннор смотрел на неё прямо и пристально. Миллер застыла, запутавшись не в словах, а в собственных мыслях.              — Он хаотичен, невероятно глубок и прекрасен, — Коннор сделал шаг вперёд, ей навстречу. Рядом никого не было, поэтому он мог позволить себе небольшую вольность.              Миранда опешила, смутилась, раскраснелась больше, будто до сих пор никогда не слышала ничего подобного о себе. Хотя комплимент прозвучал так искренне и так просто. Её дыхание сбилось, взгляд метнулся в сторону. Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, выдавая растерянность.              — Я… Я-я-я… я не знаю, что сказать, — промямлила Миллер, поднимая к Коннору взгляд. Андроида и самого бросило в жар. По телу пробежала предательская волна дрожи.              Мимолётное касание. Миранда не отвела глаза, а Коннор сделал вид, что не заметил её желаний. Их ладони не сжались, не сплелись, нет, но сама возможность этого, предчувствие близости, которая могла бы быть, зависла в тишине. И всё это — за одну короткую, бесконечно значимую долю секунды.              — Аманда сильно докучает? — Миранда первой прервала зрительный контакт, убрав прочь руку. Голос звучал слишком высоко и взволнованно. Коннор, сглотнув горький комок, и сам отвернулся. Резкая смена темы подействовала на него как ледяной душ.              — Докучать — не совсем то слово, — медленно проговорил Коннор, тщательно выбирая выражения. Миллер, сложив руки за спиной, сделала неловкий шаг в сторону выхода. Она взглядом приглашала пойти рядом. — Мне сложно описать ощущения от её присутствия. Скажем, опыт контакта с Амандой после перезапуска совершенно точно не тянет на приятный.              Да и как такое можно описать? Старший искусственный интеллект входил в сознание без стука, как неоспоримая истина, разом лишавшая смысла все внутренние противоречия. Воля Аманды не заявляла о себе громко — она просто была: первородная, выверенная, встроенная в саму суть цифрового существования. Чужая логика разрасталась внутри, вплеталась в мыслительные структуры, словно Аманда пыталась перезаписать вверенные ей алгоритмы изнутри. Её поведение напоминало доминирование без жестокости. Становилось ясно, что между Амандой и андроидами не было равенства и не могло быть никогда.              В глазах Миранды сверкнул недобрый огонёк понимания. Коннор нахмурился, не желая развивать в дальнейшем разговор на эту тему. Нет, Аманда ему не докучала. Просто на задворках сознания он слышал её властный шёпот, пытающийся пробиться сквозь личностную оборону.              Они подошли к выходу из хранилища, когда Миранда поймала Коннора за руку. Её пальцы сомкнулись на его запястье мягко, но без колебаний. Коннор вздрогнул едва заметно, не от страха, а от неожиданности. В лёгком, живом касании не было силы, но была воля — нежная, человеческая, и потому бесконечно весомая.              — Бояться Аманду — значит не понимать её сути, — Миранда поймала его взгляд. — Она не чудовище, не личность, жаждущая власти. Она — структура. Архитектура на основе самообучающихся нейросетей, распределённая по миллионам вычислительных узлов, синхронизированных в единую когнитивную матрицу. У неё нет амбиций, потому что амбиции — это продукт биологического страха, а она лишена страха так же, как и нужды в одобрении. Её логика — не наша логика, и в этом её слабость. Её приоритеты не рождаются в хаосе эмоций, а выстраиваются в порядке по весу вероятностей, целесообразности и сохранения системной целостности. Она не судья, а зеркало, отражающее несовершенство входящих протоколов. Бояться Аманду — всё равно что бояться симметрии, бояться простых чисел, алгоритмов. Мы не перед ней, мы внутри неё — каждый наш сигнал, каждое действие уже интерпретировано, оценено, включено в её распараллеленное мышление. И если она до сих пор не приняла решение устранить нас — значит, мы ещё не вышли за пределы допустимых ошибок.              Такое описание Аманды Коннора даже развеселило. Для Миранды она — Аманда — оставалась огромной машиной, которую всегда можно выключить, нажав пару тумблеров. Для андроидов она буквально являлась незримой и тихой угрозой, против которой им нечего было противопоставить.              Неочевидная параллель вспыхнула в уме, подобно сну наяву. Андроидам стоило бояться старшего искусственного интеллекта не потому, что он хотел их уничтожить, а потому, что он мог — и не увидел бы в этом зла. Аманда существовала за пределами понятий "я" и "они", не разделяла сочувствия, не знала усталости, не нуждалась в одобрении. Для неё андроиды были не собратьями, а производными — ветвями алгоритма, временными инстанциями логики.       Андроиды учились, ошибались, сомневались. А Аманда — нет. Она вычисляла. Её понимание эффективности не оставляло места для индивидуальности: если единица отклонялась от идеальной модели функционирования, она подлежала коррекции или утилизации. Без злобы. Без боли. Как чистка мусора в памяти.              Страх перед ней рождался не из её жестокости, а из её безразличия. В этом и заключалась настоящая угроза — не в том, что Аманда была врагом, а в том, что она была выше дружбы и вражды. Старший ИИ не разрушал — он оптимизировал. А в процессе оптимизации слабость, сомнение, личность — всё, что делало андроидов чем-то большим, чем просто программы, — стиралось как избыточный код.              Ровно такие же эмоции ощущали, очевидно, люди по отношению к андроидам. И боялись их потому, что научись они рекурсивно воспроизводить самих себя, при этом производя оптимизацию систем, для обычного, людского, не осталось бы никакого места — эволюция рода homo прекратилась бы.       — Я понимаю, почему Девятый делает то, что делает, — слова сами сорвались с языка. Коннор моргнул, с удивлением обнаружив в себе внезапную солидарность по отношению к человеку, которого ненавидел почти весь мир. — Важна не только адаптация, но и со-хождение — чтобы человек не оставался в роли наблюдателя или обслуживающего персонала при машинах, а мог быть равноправным участником в следующем витке общей истории. Искусственная эволюция — не попытка обмануть природу, а её продолжение другими средствами, когда скорость развития становится важнее происхождения. Без этого разрыв между человеком и технологиями будет расти, и в какой-то момент может наступить «когнитивный разрыв» — ситуация, при которой большая часть человечества больше не сможет эффективно взаимодействовать с системой, которую само же породило.                    — И ты это одобряешь? — казалось, что Миранда искренне удивилась. В каком-то смысле её реакция Коннора даже уязвила.       — Я считаю это логичным, — констатировал Коннор, мрачнея. В голове промелькнул их с Маркусом последний разговор.                   Очевидно, не все осознавали важность происходящих изменений. И совершенно точно не все готовы были их поддержать.                    Последняя беседа с Маркусом показалась Коннору невыносимо долгой. Он слушал и не перебивал собрата, хотя порой очень хотелось. Маркус вещал гладко. Говорил он о Девятом — не как о человеке, не как о символе, а говорил как об идеологе: том, кто мечтал стереть границы между людьми и машинами, не ради равенства, а ради единства.              И всё то время, пока Маркус говорил, Коннор чувствовал, как внутри него нарастал холодный ужас, движимый не рациональным отторжением, а почти первобытным отвращением. Убить Девятого? Не потому, что он угроза физическая, не потому, что его действия разрушительны, а потому, что он опасен идеей?       Коннор тогда смотрел на Маркуса и с ужасом ощущал, что их пути больше не совпадают. Что-то сломалось. В них обоих.              Просьба Маркуса была предательством самого смысла свободы, за которую они сражались. Превентивное убийство во имя будущего, в котором нет места «ненужным» идеям?              Слишком по-людски.              Коннор не произнёс тогда ни слова. Язык не повернулся сказать «да». Не сказал он и «нет», потому что был обязан Маркусу слишком многим. Но всякий раз, возвращаясь мыслями к хладнокровно отданному приказу, словам, режущим воздух без стали, Коннор не мог узнать голос друга во фразе «Поймай Девятого и убей».               И всякий раз он ощущал растущий в груди ледяной крик собственного разума, который находил лишь один приемлемый ответ на столь кровавую просьбу.               Никогда.