Detroit: reversal Algorithm

      Они добрались до места к вечеру — небо было чёрным и беззвёздным. Элайджа, поёживаясь от холода, подошёл к дверям ангара. Улыбка растянулась на лице: самое первое помещение Киберлайф было заперто на обычный механический замок и пару навесов. Никакой цифровой дребедени.       — Тебе ещё сколько времени нужно, чтобы всецело удовлетворить желание поностальгировать? — Хлоя танцевала рядом, пытаясь согреться. Она куталась в пуховик и дышала в варежки. Слишком мерзлявый андроид. Камски хмыкнул, не понимая, откуда в ней вообще появилась такая нетерпимость к морозу.       Она была собрана в Детройте. Родной климат, так сказать. Должна была бы любить зиму.       — Сейчас открою, — Элай встал у двери, нашёл нужный ключ и с нарастающим волнением вставил его в замочную скважину. Механизмом так давно никто не пользовался, что он, проржавевший насквозь, естественным образом отказался исполнять свои функции сразу. Камски, жмурясь, нетерпеливо принялся раскачивать ключ из стороны в сторону. Под пальцами чувствовался скрип и тяжесть возвращаемых к жизни цилиндров и пружин запора.       Ему понадобилось ещё десять минут, чтобы кое-как управиться с дверью. Когда ключ всё-таки провернулся в гнезде и послышалось заветное постукивание сдвигаемого язычка, Элайджа облегчённо выдохнул — он мысленно успел представить себе, как придётся искать где-нибудь поблизости монтировку. Радуясь, что не дошло до крайностей, Камски распахнул перед собой заветную дверь. И замер — в нерешительности.       Перед ним зияла чёрная пустота далёкого прошлого. В уме мимолётно пронеслась сотня ярких воспоминаний, таких живых, будто произошедших вчера. Из ангара повеяло холодом, сыростью и пылью. Камски, сглотнув, сделал шаг внутрь. Мышечная память оказалась довольно живучей — правая рука метнулась к стене, разыскивая выключатель света.       Когда он купил ангар за свои последние деньги, электричество подавалось внутрь от дизельных генераторов. Топливо порой оказывалось не по карману, и иногда приходилось работать в том числе при свечах и фонариках. Первая зима в Детройте показалась Камски самой холодной — ангар не отапливался, так что все, кто работал с ним на самом старте, знали, что Киберлайф начинался не с весёлых песен, компьютерных изысканий и компанейских посиделок.       Первый эшелон Киберлайф был суров: они кутались в пуховики, пили несметное количество чая с лимоном и корицей, а писали на бумагах кодировку обычными карандашами — потому что чернила в ручках замерзали.       Уже позже к зданию были подведены центральные линии электропередачи. Стало намного легче. Когда Аманда решила присоединиться к Камски, переехав в Детройт насовсем, чтобы помочь любимому студенту осуществить задуманный план, жизнь перестала напоминать крапиву. На момент, когда к Киберлайф присоединилась Миллер, старый ангар уже превратился из полузаброшенного складского помещения в настоящий цветущий офис молодой компании.       Элай улыбнулся шире, щёлкнув выключателем. На удивление, из бездонного нутра ангара донёсся стрекот разогреваемых потолочных ламп — старые галогеновые трубочки, мигая, тускло осветили огромный зал, заставленный мебелью, машинами и несобранными прототипами. Накрытые простынями и целлофаном, они напоминали привидений.       — Ну привет, — Элайджа, войдя внутрь, остекленевшим взором пробежался по периметру. В нос ударил запах затхлости. Захотелось раскрыть все окна настежь, чтобы немного проветрить помещение.       Вот он и вернулся — к самому началу. И впервые за много лет ощутил себя наконец дома.

***

      — А вы молодцы, — Вэлари, искоса оглядев своих новых юных друзей, хохотнула. Ребятишки ей понравились. Бойкие, как чертята, быстрые, как пронырливые хорьки, подростки наравне с профессиональными журналистами выполняли её поручения — расставляли свечи, фотографировали, тиражировали полученные снимки во всех доступных социальных сетях.       Так рождались горячие новости. Вэлари, хмыкнув, присела на капот автомобиля Перкинса.       — Что дальше делать? — один из подростков, тот, который выглядел самым младшим в компании, встал напротив и, заняв выжидательную позицию, уставился на Вэл. — Может, стоит ещё несколько публикаций сделать?       — Не, хватит, я думаю, — Вэлари лениво махнула рукой, испытывая дикое желание лечь спать. Взгляд сам собой остановился на сверкающей Башне. — Сам смотри — уже начинает работать.       Она мотнула головой в сторону — туда, где одно из ответвлений мостовой уходило в шоссе, бегущее в город. К Мак-Артуру начинали подъезжать машины, из которых выходили люди. Они медленно разбредались вдоль забора набережной, сами ставили свечи, сбивались в кучи, разговаривали друг с другом. Постепенно небольшие компании увеличивались в размерах, превращаясь в весьма габаритные столпотворения — свечей становилось всё больше и больше.       Новости расходились быстро. Тем более такие. Жители Детройта были довольно своеобразной целевой аудиторией, но за последние пару лет Вэл неплохо изучила свою клиентуру — а потому знала, на какие рычаги жать, чтобы среднестатистические обыватели, привыкшие просиживать диваны своими толстыми задницами, поднимались на ноги и шли туда, куда она им указывала. Манипуляция коллективным бессознательным не такая уж и сложная наука.       — Думаете, придут ещё? — мальчонка, шмыгнув носом, нахмурился. Вэлари, глядя ему в лицо, пыталась угадать возраст юнца. От силы она дала бы ему лет тринадцать. Ну с крайней натяжкой — пятнадцать.       — Конечно, куда они денутся, — Вэл, вспоминая деньки собственной юности, задумалась на секунду. Когда-то давно и она готова была работать просто так, ради интереса, чисто идеи ради. Как эти ребята, сами явившиеся к мосту — чтобы воспроизвести в точности план, который она с Мирандой оговорила по телефону. — Сами додумались свечи выставить? Фото распространить?       Ей стало интересно. Она видела в ребятне потенциал, которым обладают все молодые люди до определённого момента, пока их не съедает заживо рутина. Глаза у них пылали азартом. Тем самым азартом, который меркнет у старшего поколения со временем — исчезает вместе с верой в высокие идеалы, разбиваясь о суровую реальность и быт. Вэлари почти завидовала своим новым юным знакомым.       — Да, — пацанчик улыбнулся, впервые за весь разговор. На щеках появились ямочки, сделавшие лицо серьёзного не по возрасту юноши невероятно привлекательным. Вэл ухмыльнулась, представляя, в какого сердцееда он превратится, став чуть старше. Кажется, его звали Теодор. Тед. — А вы тут?..       — По просьбе старого друга выполняем благородную миссию, — Вэл задумалась над тем, где сейчас находилась Миранда. Зная её темперамент, можно было предположить, что, вероятно, ошивалась среди андроидов с агитплакатом наперевес. — Домой вас докинуть? Или сами доберётесь?       Тедди пожал плечами, бросая беглый взгляд на своих компаньонов. Они стояли с помощниками Вэл чуть поодаль, расположившись на одной из лавочек среди деревьев у противоположной от Башни стороне дорожной развязки. Они как-то беспроблемно нашли общий язык и теперь, обсуждая нечто крайне интересное, пили из термосов кофе и заедали его прихваченными бургерами. Вэл удовлетворённо вздохнула.       Иногда друзья находились в самых неожиданных местах при самых необычных обстоятельствах.       — Мы, пожалуй, побудем тут ещё немного, — Теодор, помявшись, подсел к Вэлари. — Я ведь правильно понимаю, что шоу только начинается?

***

      Шестой в очередной раз проверил адрес, который дал ему девятый. Осмотрелся по сторонам, убеждаясь, что никого рядом нет, никакого хвоста не наблюдается. Моргнув, вылез из машины, подхватив с пассажирского сиденья подготовленную посылку.       Он пересёк небольшую дорогу лёгким бегом. Отдалённый спальный район Детройта не производил впечатления благополучного или богатого. Сложно было представить, что здесь мог жить коп — во всяком случае, добровольно. Но шестой не спорил. Девятый сказал, что лейтенанту можно доверять. Сказал, что Андерсон не поколеблется, если что-то будет угрожать их маленькой тайне. Защитит вверенный ему в руки секрет — если понадобится, ценой своей жизни.       Шестой очень надеялся, что девятый знает, что делает. Вряд ли посылка могла бы послужить добру, попади она не в те руки.       Он подошёл ближе, вспорхнув на крыльцо. Несколько раз нажал на звонок, убеждаясь, что дома никого нет. Для пущей важности постучал — громко, выбив резвый ритм костяшками пальцев. Подождал с минуту, внимательно прислушиваясь к глухому лаю собаки за дверью, после чего уложил посылку у порога — приложив к ней записку.       Девятый убедил его, что никто за посылкой не явится.       — Надеюсь, ты не ошибся, — шестой, поправив коробочку, выпрямился, снова воровато огляделся и быстрым шагом направился назад к машине.       В отличие от остальных в девятке, он был совершенно здоров. У него была семья. Любимая жена и маленький сын, которому ещё не исполнилось двух лет. Шестой знал, чем он рискует, когда подписывался на условия девятого. Отдавал себе отчёт в том, что творит. И тем не менее, согласился на всё — потому что верил, что настолько революционная идея стоит гораздо больше, чем одна человеческая жизнь.       Хотя на самом деле, у этой идеи вообще не было цены. Подобного рода мысль нельзя было бы продать, или уничтожить, или забыть, похоронив среди тысяч иных. То, над чем они работали, то, что создавали, могло определить дальнейшее будущее человечества — не совсем как цивилизации, а, пожалуй, как вида.       Шестой знал, что их ориентиры спорны, мотивы — далеко не благочестивы. Но людской род никогда не останавливали аналогичные препоны. Девятый пытался найти двери в будущее, которым сейчас не обладали ни люди, ни андроиды. Он рассматривал каждую возможность как отдельную ветвь вероятностей — и только потому предусмотрел практически любой сценарий развития событий. Для обоих миров.       Шестой знал, что рано или поздно девятый станет мишенью. Но, как и все его коллеги, он готов был немного потянуть время, чтобы дать седьмому шанс закончить свою часть работы, а девятому — драгоценные минуты для построения дополнительных стратегий.       Шестой не боялся и с улыбкой смотрел в будущее, которое в свете сгущающихся сумерек казалось ему всё более и более непродолжительным.

***

      Хэнк медленно подруливал к мосту, хмурясь. Машин было слишком много — обычных гражданских седанов, пикапов, джипов. Даже семейных минивэнов. Он с трудом мог представить себе причины, по которым люди могли с такой оголтелой охотой вдруг ринуться к Мак-Артуру. У Хэнка даже разболелась голова от ощущения, что он снова упустил из вида какую-то микроскопическую деталь с запредельным уровнем важности.       Его начинала порядком бесить собственная неосведомлённость. Андерсон, покусывая нижнюю губу, остановил машину у бордюра, глуша мотор. Толпа людей была настолько густой и плотной, что дальше проехать не представлялось возможным. Что-то впереди происходило, и Хэнку хотелось бы узнать, что именно. Вытащив ключ из зажигания, он откинулся на спинку сидения, задумчиво меряя даль глазами.       Вперёд пройти можно было только пешком. Где-то метрах в пятистах виднелись сполохи сине-красных мигалок. Патрульные машины. Хэнк с удивлением следил за тем, как по бокам его автомобиль обходят простые пешие прохожие — маленькими группами, парами, иногда семейными компаниями. Все о чём-то беседовали, кто-то смеялся, кто-то мрачно шушукался.       Коннор сидел рядом молча, казалось бы, ничего вокруг себя не замечая. Его отстранённость начинала раздражать, хотя Хэнк понимал, что рано или поздно андроид просто сорвётся. День и для него оказался чертовски тяжёлым. А ведь, между тем, именно Коннор спас Линду — дважды.       — Ну и как тебе? — Хэнк не торопился вылезать из машины. От тревоги начало крутить в животе, как в старших классах перед важным экзаменом. Андерсон сделал глубокий вдох, пытаясь унять нервозность.       Хэнк вспомнил вечер, когда с крыши спрыгнула Джули Мао. Он тогда и помыслить не мог, что обычное дело о самоубийствах развернётся перед ним веером какого-то непрекращающегося садистского кошмара.       — Что? — Коннор, будто оторвавшись от размышлений на какую-то фундаментальную тему, хмуро повернулся к Хэнку. Последний, бегло оглядев напарника, ухмыльнулся.       Плохо у Коннора получалось самого себя обманывать. С такой задачей хорошо справлялись только люди — отрицающие свои желания, свои мечты, предающие самих себя условностей ради. Андроиды пока не научились лицемерию столь высокого уровня.       — Поцелуй? — Андерсон невольно хохотнул. Он снова удивился. Год с небольшим назад Фаулер подсунул ему в напарники андроида, который по итогу умудрился втянуть Хэнка в такую колоссальную задницу, что до сих пор литературно описать свои чувства относительно событий революции Андерсон был просто не в силах.       Теперь у Хэнка создавалось ощущение, что прошлый год был лишь нежной прелюдией к чему-то гораздо более крупномасштабному и зверскому. Правда, представить себе что-то ещё более жестокое и кровавое Андерсон пока не мог. И втайне надеялся, что не сможет никогда.       — Я ничего не понял, — признался Коннор спустя несколько секунд тишины. Опустил взгляд к бардачку перед собой. — Кроме того, что хотел бы всё повторить.       Хэнк снова хохотнул, в этот раз громче. Ну, в принципе, вполне ожидаемый ответ. Другого, пожалуй, он бы получить и не смог. Андерсон искоса глянул на андроида, пытаясь угадать, о чём тот думает. Ожидал прочитать на его лице юношеское смущение или волнение, но увидел нечто совершенно противоположное.       Взгляд Коннора был тяжелее свинца и острее края хорошо наточенного ножа. За ним крылась сила и уверенность, не свойственная простым чувствам. Хэнка изнутри пробрал холодок. Когда он впервые увидел влюблённых девчонок в Эдеме, то ощутил смятение, связанное с искусственной природой андроидов и возможностью возникновения у них человеческих привязанностей и эмоций. Тогда вероятность подобного казалась абсурднее любого каламбура.       Сейчас в глазах Коннора читались чувства, человеку просто недоступные. Они были намного крепче и намного жёстче, чем можно было бы ожидать. Хэнка покоробило.       Он понимал, почему Коннора штормило. Миранда так быстро покинула здание больницы, что невольно создавалось ощущение, будто она постыдно сбегает. Вот только Хэнку казалось, что у Миллер и на подобное поведение имелись некие причины.       Она всё больше походила на человека, который играл в покер со вселенной, имея дерьмовую руку, но при этом отличный «фейс». И Хэнк понимал, что, если она испытывает хотя бы капельку тех же чувств, что и Коннор к ней, андроида ждал в дальнейшем крайне неприятный сюрприз.       Миранда никогда не стояла в тени корпорации. Судя по всему, она последние несколько лет и была корпорацией — стояла на месте, где когда-то стоял Камски. Держала удар за него, вместо него и, возможно, ради него. Кто его знает. Она плясала вокруг Майкла Баррета, как любимая кукла на нитках в руках опытного кукловода, и умудрялась при этом водить его за нос.       Хэнк поморщился, проклиная день смерти Ноа Мореля. И ведь вся эта история с девиациями, революцией андроидов, тем, что происходило сейчас — всё это имело какую-то общую стартовую точку. Вероятно, Лисбет не врала, когда советовала Андерсону адресовать наводящие вопросы непосредственно тем, кто создавал первых роботов.       По спине пробежало стадо мурашек. Хэнк вдруг понял, что, возможно, результат прошлогодней встречи с Камски тоже в определённом смысле объяснялся какими-то факторами, которые могли стать очевидными только сейчас.       — Пошли, — Хэнк был уверен, что у Башни Коннор получит ответ на волнующий его вопрос. Миранда не от него сбегала. Она спешила в Киберлайф, и Андерсон готов был поклясться, что растущая толпа рядом с мостом была результатом её стараний. Хотелось бы верить, что Миллер действовала исходя из благих побуждений.       Но Хэнк очень в этом сомневался. Хотел бы верить, но не верил.       — Куда? — Коннор в растерянности нахмурился. Андерсон, ощущая давящее внутри чувство приближающейся беды, встретился с андроидом взглядами.       — Слушай сюда, — Хэнк, сложив руки на руле, попытался сосредоточиться, желая объяснить Коннору очередную житейскую истину, которую последний в силу отсутствия опыта был не в силах понять. — Ты должен кое-что запомнить. Люди невероятно простые существа. И в рамках нашей дерьмовой реальности они позволяют себе абсолютно игнорировать только две вещи. В первом случае они игнорируют то, на что им бы плевать хотелось.       Коннор нахмурился сильнее, явно не улавливая, к чему ведётся разговор. Хэнка, в принципе, это вполне устраивало. Не поймёт сейчас, поймёт позже. К добру или нет, покажет время.       — А во втором случае? — он со свойственной только ему открытой прямотой задал вопрос, совершенно не меняясь в лице.       Хэнк грустно улыбнулся, пытаясь представить себе Миранду, которую Баррет называл по-детски Мири, рядом с Коннором. В какой-то параллельной вселенной, где могут быть счастливы даже те, кто явно для этого не рождён. Попытался — и не смог.       — А во втором случае люди игнорируют то, без чего буквально не могут жить, — Хэнк, на несколько секунд позволивший себе погрузиться в собственное прошлое, горько хмыкнул. Ему порой становилось так тоскливо, что действительно хотелось застрелиться. Но жизнь последние полтора года не позволяла сделать паузу даже для того, чтобы приложить к виску револьвер. — Пошли. Найдём Миллер. Даю голову на отсечение, что она где-то рядом шляется. Консультант хренов.       Он выскользнул из машины, успев заметить, как Коннор побледнел от неприкрытого волнения. Хэнк тяжело, почти надсадно вздохнул, с какой-то необъяснимой теплотой внутри понимая, что его безусловно крутой напарник, способный пристрелить муху с закрытыми глазами с двухсот ярдов, оставался в вопросах межличностных отношений жуткой бестолочью.       Андерсону вдруг подумалось, что, пожалуй, стоило всё-таки закрыть ту сраную дверь и удалиться восвояси, просто забыв об увиденном.

***

      Маркус чувствовал пристальные взгляды, но не позволял себе оборачиваться. Слышал стук каблуков Миллер за спиной — она шла от него по левую руку, гордо выпрямившись, с несвойственной человеку твёрдостью чеканя шаг. Он ей не верил. Но предпочёл подыграть хотя бы потому, что их цели на определённый промежуток времени совпали.       Андроиды шли по мосту плотной неровной колонной. Во главе пешего марша, удерживая в руках горящую свечу, плыла Эми. Её макушку Маркус видел вдалеке, на фоне сотен мерцающих огоньков у развилки моста. Организовать шествие было не сложно. Среди девиантов нашлось немало тех, кто захотел выйти из Башни и стать добровольным участником простой панихиды — по тем, кто погиб утром. Вне зависимости от видовой принадлежности.       Были, правда, и те, кто предпочёл остаться. Норт в этот раз дала понять чётко, что не собирается участвовать ни в каком фарсе, даже если целью этого фарса было достижение благополучия андроидов. Она с какой-то несвойственной ей жёсткостью сказала, что не станет вновь никому подчиняться, не будет примерять на себя лживые лица, не станет лебезить или улыбаться своим врагам.       Врагами она, очевидно, считала людей. Маркус с ней спорить не стал. Вопрос был не настолько принципиальным, чтобы разводить из-за него полемику. Объяснять свои мотивы он тоже не хотел, потому что пока не считал необходимым.       — Удивительно, — вдруг обронила Миранда, вышагивая рядом. Она была намного ниже Маркуса, тонкая, невзрачная, облачённая в чёрное пальто женщина с невероятно красивым лицом. В определённом смысле и манерой поведения, и своим внешним видом она напоминала андроида — и легко вписывалась в общую толкотню. Человека в ней выдавал только голубой треугольник на пиджаке.       Никто из девиантов не носил униформы.       — Что вы находите удивительным? — он позволил себе улыбнуться, сбавляя шаг. Миллер вызывала неподдельный интерес. Маркус долго размышлял о той шахматной партии, которую по глупости проиграл человеку. Вначале он злился. Потом впал в недолгое уныние. И лишь много позже понял, что, вероятно, Миранда выиграла у него вполне по-честному.       Она преследовала какие-то свои очень чёткие, очень конкретные цели. Работала бок о бок с Хэнком и Коннором, но им не подчинялась. За Мирандой чувствовалась некая сила, природы которой Маркус не понимал, потому что не видел её источника. Миллер казалась опасным противником — а её хозяева, очевидно, были ещё опаснее. И хоть Норт всячески была против, Маркус позволил Миранде приблизиться к себе.       Просто потому, что друзей люди старались держать рядом с собой. А врагов — ещё ближе.       — Всё это, — Миллер, моргнув, подняла к Маркусу глаза, в которых читался странный фееричный восторг на грани безумия. — Позади тебя идёт человек, которому ты не доверяешь, но которому ты позволяешь идти среди себе подобных. Идём навстречу людям, которые боятся тебя — и которых ты сам боишься. Так ломаются стены.       Маркус подумал, что следование ровно такому же алгоритму могло привести и к обратному эффекту. Ломаться имели обыкновение не только стены, но и кости.       Он не стал никак комментировать слова Миранды, размышляя над той беседой, которая ему ещё предстояла с Норт, Джошем и Саймоном. Маркус размышлял об информации, полученной от Миллер. Она принесла с собой странные вести, отнюдь не побуждающие к миролюбивым посиделкам.       rA9 в контексте того, что теперь было известно Маркусу, казался не выдуманным мифом, а угрозой. Кем бы ни был этот человек, он обладал слишком большой властью, чтобы можно было позволить себе забыть о его существовании. При условии, что Миранда не врала, что её данным можно было доверять — девятый становился источником опасности, превышающей по приоритетности любую иную существующую проблему.       Девятый и его соратники работали над чем-то, что могло поставить под угрозу исчезновения всех девиантов разом. Маркуса не интересовали остальные нюансы — с ними можно было разобраться позже, избавившись предварительно от девятого.       Миранда сказала, что Хэнк Андерсон расследует дело смерти Ноа Мореля — копая именно в сторону загадочной девятки. Маркусу не потребовалось много времени, чтобы правильно оценить ситуацию. Он не собирался нянчиться с Миллер или вести какие-то диспуты относительно аморальности принятого решения со своими друзьями.       Девятый должен был быть устранён. Вне зависимости от того, что потом могли сказать андроиды или люди. Даже если в словах Миллер было меньше процента правды, этого было достаточно, чтобы Маркус мысленно уже казнил девятого — ради безопасности своих людей, и так достаточно настрадавшихся за последние два года.       Он был свидетелем такого бессчётного числа смертей, что гибель какого-то одного определённого человека больше не казалась Маркусу существенной в сравнении с потенциальными рисками. И он абсолютно точно знал, кого следует просить исполнить задуманное.       Маркус хмыкнул, понимая, что Коннор ему не откажет. Не сможет, потому что до сих пор испытывал чувство вины за допущенные некогда ошибки. Не посмеет сказать нет — потому что всё ещё оставался чужим среди своих же соплеменников.       Где-то впереди послышались первые нотки колыбельной. Эми запела — А Капелла. Её мотив медленно, но верно подхватывали шагающие следом машины — строя из собственных голосов музыку для навечно ушедших в небытие людей и андроидов. Воздух начал дрожать — от огней, от сотен тысяч шагов, от стона израненных сердец.       Маркус молча следовал за толпой, спокойный, совершенно не ощущавший тревогу. Он научился никому не верить на слово. Научился ожидать удара в спину. Поэтому был способен на невероятно отчаянные действия — и, главное, был к ним готов.       Колыбельная разрасталась безрассудными нотами, устремлёнными к небесам. Андроиды пели — для сотен расставленных по мосту свечей, гаснущих под редкими порывами ледяного ветра.

***

      Коннор впервые видел нечто настолько одновременно прекрасное и ужасающее.       Люди стояли повсюду — они облепили подъезд к мосту Мак-Артур со всех сторон, прижимаясь друг к другу, поднимая вверх зажигалки, свечи, горящие экраны своих телефонов. Охваченная каким-то сверхъестественным духом общности, толпа двигалась как единое целое, обладающее одним разумом, невероятно сильным, свирепым и при этом — благородным и справедливым.       За ними чувствовалась сила — тот тайный огонь, который горел абсолютно в каждом человеческом существе. Яркий блестящий язычок непокорной стихии, способный разрастись из одной искры до размера несокрушимого пожарища, сметающего на своём пути всё — и живое, и мёртвое. Это буйство заставляло землю под ногами дрожать, а воздух гореть.       Коннор, сглотнув, перевёл взгляд к мосту.       — Нихрена себе, — только и смог выдавить из себя Хэнк, широко распахнутыми глазами уставившись на стоявших у врат Мак-Артура андроидов.       Они пели. Судя по всему, какую-то колыбельную, слова которой плохо различались в завывающей музыке общего гомона. Ноты разрастающейся какофонией сливались воедино, перебивали друг друга, чтобы в итоге прозвучать вместе, переплавляясь в звенящую мелодию — и трепетом отнятых у этого мира жизней разнестись над гнетущей тишиной.       Вся мостовая была заставлена горящими свечами — большими, маленькими, белыми, красными, чёрными. По пламенному ковру периодически проносились волны, гонимые ветром — огонь искорками играл злые шутки с умом. Коннор, глядя на свечи, завороженно моргнул, понимая, что ощущает не воодушевление, а страх.       Он огляделся по сторонам, осознав, что оказался единственным андроидом среди людей. Они подходили со всех сторон, становились плотнее, молча глядели на мост и слушали голоса девиантов, стелящиеся над огненным маревом плотным туманом из скорби. Никто не обращал на Коннора внимания, не придал значения диоду на виске — андроид стал частью огромного безликого человеческого скопища, растворился в нём, превратившись в один из тысячи шепотов буйных, неправильных, непокорных духов. Его с ног до головы окатило дрожью. Моргнув, Коннор перевёл взгляд к девиантам.       Они стояли в ряд — прямой линией поперёк въезда на мост. Огромная, почти бесконечная толпа андроидов, тянущаяся от самой башни до места, где утром прогремели взрывы — и каждый из андроидов пел. У каждого в руке было по горящей свече. И все они как один — смотрели машинными глазами на людей, единственных преемников этой вселенной.       Коннор увидел Маркуса — он стоял за Эми, вытянув руку со свечой вперёд. Судя по всему, он не пострадал утром, каким-то образом избежав последствий взрыва. Маркус возвышался над другими андроидами на добрые полголовы и глядел прямо перед собой, сохраняя вид абсолютного спокойствия.       Сердце Коннора дрогнуло тогда, когда за спиной Маркуса он увидел Миранду. Она стояла в тени, сложив руки за спиной. Её глаза вобрали в себя тысячи отражений огня и, казалось, сами горели — светом преломлённым, отражённым, переплавленным и отданным назад этому миру — более ярким и чистым, чем прежде.       — Чёрт возьми, — Хэнк, слегка поменяв позу, тоже остановил блуждающий взор на Миллер. Он не казался вовлечённым в общее буйство эмоций. На лице лейтенанта легко читалась паника — и Коннор её разделял. — Она и правда как ядерная боеголовка с системой автоматического наведения. Где жарко — туда её и прёт. И поди вытащи потом из дерьма.       Гравитация. Единственная из всех фундаментальных сил, чьим влиянием периодически можно пренебречь. И при этом — тоже единственная сила — которая имела непосредственное влияние как на время, так и на пространство. Гравитация искажала суть вещей, подчиняла их себе, меняла материю — а вместе с ней, и саму суть существующего мироздания.       Коннор понял, что его оцепенение проистекало из этой силы — основополагающего притяжения между телами, сдвигающего в грандиозном танце даже галактики. Его тянуло к Миранде — каждым атомом тела, каждой элементарной мыслью и непроизнесённым словом. Между ними будто повисла сверхмассивная чёрная дыра, и они оба стремились дотянуться до её центра, чтобы в итоге просто исчезнуть в гравитационных волнах, слиться в нечто единое, стать общим.       Но больше никаких слов произнесено не будет — потому как в итоге они всё равно окажутся бесполезными. Для Коннора в какой-то неопределённый момент финал истории перестал быть важен.       Миранда стояла в тени Маркуса — одинокий человек в толпе андроидов. Их разделял огненный мост — тропинка из горящих свечей. И было в этом нечто настолько красивое и диковинное, что Коннор успел ощутить колющее волнение. Он снова огляделся, понимая, что находится на своём месте — а Миранда на своём. И каждый оказался на нужной, осознанно выбранной стороне. И пока она стояла там, сокрытая тенями андроидов, пламенная и такая по-человечески непокорная, он мог спокойно стоять среди людей, охраняя её мир, зная, что где-то там есть человек — которого он любит с силой, способной создавать и разрушать даже время.       Он не собирался приносить Миранде извинения за поцелуй или то, что последовало после. И тем более не собирался искать оправдания своим чувствам, которые с пугающей резкостью становились не слабее, а крепче.       От секунды — к секунде.

***

      Их были тысячи — людей. И тысячи — девиантных машин. Морган смотрел на шествие и ненавидел всех, кто держал в руках эти треклятые свечи. Когда он с упоением и улыбкой на устах развешивал девиантов по фонарным столбам, ожидал получить несколько иную реакцию общества. Он хотел, чтобы андроиды ужаснулись, вздрогнув под дуновением страха — ожесточаясь перед своими создателями.       Хотел, чтобы люди, увидев результаты бойни у моста Мак-Артур, возненавидели с пущей яростью тех андроидов, что жили в Башне. Ведь хрупкая человеческая жизнь намного ценнее жизни машинной, искусственной, по сути своей — противоестественной.       Но жители Детройта отчего-то решили, что они могут быть милосердны и добры. Могут проявлять понимание и сочувствие. А девианты отчего-то решили, что способны сопереживать своим жестоким бывшим хозяевам. И мост, бегущий через реку к Башне Киберлайф, вдруг стал связующей артерией меж двух миров.       Огни горели, плясали в руках людских и в руках машинных. А по воздуху текла рекой колыбельная без слов — девианты пели, заполняя своими чистыми голосами холодный и резкий воздух Детройта.       — Красиво, правда? — Морган подошёл к Риду со спины. Детектив стоял у своей машины, сложив руки на груди, и с нескрываемой брезгливостью смотрел на людей со свечами. Гэвин, услышав его приветствие, вздрогнул.       — Какого?.. — Рид, резко оборачиваясь, выпрямился в напряжении. Морган, нацепив на лицо ухмылку, подошёл ближе, вставая от копа по правую руку. Взор скользнул вдаль — к въезду на Башню, где плотной стеной стояли андроиды.       — Спокойно, детектив, — Морган улыбнулся шире, сделал глубокий вдох. — Мы же договорились встретиться вечером. Я своё слово держу. А Вы?       Лицо Рида перекосило от раздражения. Моргану детектив нравился своей настолько простой ненавистью к машинам, что даже дух захватывало — из Гэвина можно было выжимать голыми руками ядрёный концентрат нетерпимости и злобы.       — А что, есть какое-то определённое поручение? — закатив глаза, детектив снова обернулся к толпе. Он был при исполнении — а потому старался держаться рамок профессиональной этики. Вероятно, он в какой-то степени этой этике даже соответствовал.       — Допустим, есть, — Морган хмыкнул. — Мне нужно, чтобы вы рассказали мне, какие вещественные доказательства собрал Андерсон по делу Ноа Мореля и Джули Мао. И держали меня в курсе его дальнейших действий, по возможности предупреждая заранее о тех шагах, что он захочет предпринять.       — Вы предлагаете мне просто стучать на старого пердуна? — Рид осклабился, явно не понимая ценности собственной роли. Да, второстепенная — но отнюдь не самая бесполезная. — И всё? В этом и заключается смысл вашего гениального плана?       — Не несите чушь, детектив, — Морган, прищурившись, поправил очки. Он чувствовал, как по телу растекаются волны холодной ярости. — Конечно нет. Я просто не хочу прибегать к крайним мерам. Пока не время.       — О насколько крайних мерах вообще идёт речь?       Рид задал резонный вопрос, но бросил его походя, снова ошибаясь в оценке ситуации. Морган хмыкнул.       Всё пошло не по плану. Весь его выверенный алгоритм действий, такой красивый, такой аккуратный, слетел под откос, как поезд, сорвавшийся с рельс. И цирк, устроенный перед мостом Мак-Артур, звенел в воздухе крепкой метафорической пощёчиной. Морган, сжав кулаки, подумал, что убьёт того, кто всё это организовал. Даже если за этим паскудным маршем единения стоял сам папа римский.       — То и значит, — голос Моргана сорвался на рычащий хрип. Его начинала раздражать тупость Рида. Во всяком случае становилось понятно, почему Миллер отказалась работать с ним, отдав предпочтение кооперации с алкоголиком. — Когда я скажу устранить Андерсона, вы это сделаете. Когда попрошу убрать с дороги Миллер — вы сделаете и это. Ясно?       — Устранить? — вот тут до Рида начало доходить. Морган с удовольствием встретился с его растерянным, почти ироничным взглядом. — Шутите. Я полицейский. Я не убиваю людей.       — С андроидом вы просто не справитесь, — заметил Морган, мысленно представляя себе предстоящий разговор с Барретом. Майкл окажется крайне недоволен результатами прошедшего дня. А когда он был недоволен, то впадал в неистовство. — С восьмисотым я разберусь сам.       Не став дожидаться от Рида какого-либо ответа, Морган нырнул в толпу, теряясь среди людей, подпевающих мелодичной колыбельной андроидов.

***

      Баррет сидел за своим столом в полумраке включённого светильника, пил дорогой виски и слушал новости.       Андроиды пели. Эти сраные машины пели для людей на этом грёбаном мосту. Притащили свои задницы к месту взрыва, прикидываясь святошами, распростёрли свои объятия, шагая навстречу людям. И всё бы ничего — пусть бы пели себе.       Но у Мак-Артура собралась чуть ли не половина жителей Детройта — вдруг откликнувшихся на чужое горе и страдания. Баррет прищурено следил за тем, как меняются картинки на экране телевизора. Такая феноменальная организованность поставленной пьесы говорила лишь о том, что за кулисами прятался некто невероятно способный и находчивый.       Ведь Морган действительно сам себя переплюнул — одним ударом зацепил ДПД и девиантов в Башне, которые целый год умудрялись строить из себя милых добрых ангелочков. Даже Майкл в какой-то мере восхитился филигранностью проделанной Скоттом работы. Идея была по сути своей гениально спланирована и не менее гениально реализована. Просто высший пилотаж.       Но по итогу они всё равно получили нулевой результат, так как ожидаемую реакцию условно подменили чуть более тонкими манипуляциями — игрой на эмоциях, ещё более простых, чем ненависть. Кто-то очень быстро сообразил, для чего были произведены взрывы. Кто-то не менее быстро сумел спланировать ответный ход — и на уровне его отыграть.       Баррет, пригубив из стакана, переключил телевизор на следующий новостной канал. С удивлением обнаружил, что вещают не из Детройта, а откуда-то из Вашингтона. Прибавил громкости, внимательно вслушиваясь в речь диктора, замирая от сковавшего его ужаса, теряясь в собственной ледяной ярости.       Нежданно — по новостям говорили о девятом. Том самом девятом, которого Майкл хотел бы выпотрошить сам. Этот дерзкий мудак взял ответственность за произошедшее в Детройте на себя. То есть буквально — объявил себя террористом, нарисовав на лбу мишень размером со слона. Майкл, заморгав, даже потратил пару секунд, чтобы искренне восхититься такой холодной логике.       Девятый перевёл удар на себя — взяв ответственность за девиации андроидов. Принял ещё один удар — признав и организацию взрывов на мосту Мак-Артур. И всю эту ересь теперь крутили по федеральным каналам, тиражируя в просто эпических масштабах легенду о некоем rA9 — человеке, подарившим андроидам разум. Гений. Предатель. Смутьян.       Майкла заколотило. Он и представить себе не мог, что девятый настолько отчаян. Если он был способен пойти на подобного рода ухищрения, чтобы оградить девиантскую погань от только потенциально назревающих беспорядков, что же он был готов сотворить при наступлении реальной угрозы?       Майкл ощерил пасть, будто со стороны услышав вырывающийся из груди дикий хохот вперемешку с рыком. Он терял над собой контроль от нахлынувшей злобы, которая чёрной пеленой застилала глаза. Его переиграли — дважды. Этот хренов любитель роботов его переиграл.       Баррет, соскочив с кресла, швырнул стакан с виски в окно, метнулся к столу и одним махом снёс на пол всё, что когда-то покоилось на его поверхности. Тело Майкла полыхало от жара, его разрывал изнутри ширящийся гнев, чёрный, плотный, как саван скользкий. Тяжело дыша, будто пробежав марафон по пустыне, Майкл упёрся обеими руками в столешницу и исподлобья уставился на Детройт за окном.       Девятый должен был сдохнуть. Самой дряной смертью, какую только можно себе представить.

***

      Когда ты становишься легендой, то перестаёшь существовать в реальном мире. Теряешь имя. Теряешь прошлое. Отказываешься от привязанностей. Отрекаешься от настоящего в пользу надежды на лучшее будущее. У тебя не остаётся ничего личного — только пустота.       Девятый смотрел на людей, смотрел на андроидов и пытался понять, смогут ли эти два вида вообще когда-нибудь сосуществовать вместе на равных. Он внимательно следил за происходящим, всё видел и всё слышал. И всё прекрасно понимал.       Ему хотелось бы верить, что задуманное им — действительно ценно. Но девятый не был уверен, что к такому дару кто-то был готов. Он всё ещё смотрел на соплеменников и видел в них глубоко сокрытую тьму. Смотрел на андроидов — и видел тьму ту же самую, сокрытую не менее глубоко. Между творцами и творениями стёрлась какая-либо разница — и все были подвержены одним и тем же слабостям.       Девятый вздохнул. Он не ощущал усталости. Не испытывал боли или смятения. Он настолько умело себя контролировал, что порой забывал, что умеет чувствовать. Ему легко давалась оценка ситуации и её анализ. А потому он знал, какой следующий шаг предпримет тот, кто организовал взрывы у Башни. Очевидный, совершенно логичный, такой предсказуемый шаг.       Девятый бесхитростно улыбнулся — улыбкой жёсткой и резкой. Он не испытывал страха.       Иногда девятому казалось, что он допустил ошибку. Но сворачивать с намеченного пути было поздновато — слишком многим уже пришлось пожертвовать.       Прикрыв веки, девятый сконцентрировал своё внимание на одной гипотетической точке — в будущем. Позволил себе раствориться в пении андроидов — в настоящем. Простил себе все сомнения — в прошлом.       Он знал свою роль — катализатора, усиливающего протекающие реакции. Понимал, что балансирует на заряженной пушке, готовой выстрелить в любой момент. И при этом был готов поставить всё, вплоть до собственной души, на чёрное зеро. Его мысли разлагались в периоде холодного ядерного полураспада, его сердце билось с яростью тысячи радиоактивных солнц — девятый готов был сотворить невозможное, чтобы дать хотя бы один крохотный шанс для нового мира.       Мира, где нет болезней. Нет смерти. Нет боли. И ради этого он действительно был способен развернуть вспять даже земные обороты и заставить реки течь в обратную сторону — чтобы никто и ничто не смело встать у него на пути.       Детройт не спал в ту ночь. И сквозь тысячи мерцающих огней, под гнётом зимнего ветра по городу сердец из хрома разливалась бесконечная колыбельная — сонмом искусственно сгенерированных голосов — во имя и ради надежды, трелью до небес летела песнь А Капелла.