Образ действия

— Тима ищет свет «волна»

— Ваня Дмитриенко «многоэтажные чувства»

— Аффинаж «Нью-Йорк»

Джисон медленно, с трудом переставляя ноги, бредет по заснеженному тротуару, и каждый его шаг отдается в ушах глухим, влажным хрустом свежего, нетронутого снега, смешиваясь с неровной, болезненной пульсацией нарастающей мигрени. Город вокруг замерз и погрузился в синеватую, безжизненную мглу раннего вечера, огни фонарей и окон размываются в белой пелене, но внутри Джисона все горит огнем несправедливой, едкой обиды, разливая по жилам раскаленный свинец. «В чем я вообще виноват?» — мысль, короткая и отточенная, как лезвие, бьется в его воспаленном сознании с настойчивостью дятла, долбящего кору больного дерева. Джисон уверен, что его вины в этой истории нет и быть не может — Хенджин злится необоснованно, выдвигая какие-то абсурдные, детские требования, будто у него, Джисона, есть волшебный переключатель или выбор в том, что чувствовать и помнить, а что — вычеркнуть. Разве существует срок давности для чувств? Хенджин не может, не должен требовать от него ответов на те вопросы, которые Джисон даже сам боится себе задавать. Но сейчас он чувствует себя приговоренным к наказанию за преступление, которого не совершал — за сам факт своего существования, за свою неспособность стать другим, более удобным, более бесчувственным человеком, который может выключиться и отойти в сторону вот так просто. Ситуация кажется ему вопиюще несправедливой, будто мир перевернулся с ног на голову, и теперь он один пытается идти по зыбкому песку, в то время как все остальные прочно стоят на земле. Почему он, именно он, должен испытывать это давящее, сковывающее чувство вины лишь за то, что его сердце, живое и неподконтрольное, отказывается следовать холодным, бездушным директивам разума? Он не просил этих чувств, не приглашал их, не поливал и не растил. Они просто были, как данность, как внезапно налетевшая метель, как эта пронизывающая до костей погода за окном, против которой бессмысленно спорить. Его мысли, блуждающие на скользкой дорожке, переключаются на Феликса, и в груди, под самой грудной костью, снова скрипит и ноет знакомая, плохо затянувшаяся обида. Почему?Почему Феликс, его друг, человек, которому он доверился, позволил себе так легко, так буднично рассказать Хенджину их с Минхо историю? Чего он хотел этим добиться в конечном счете? Думал, что Хенджин, узнав о «несвободном» статусе Минхо, передумает насчет него и обратит внимание на него, Феликса? Или как? Что это за игра такая, хитрая и молчаливая, в правила которой его, Джисона, даже не посвятили, но в которой он невольно стал и пешкой, и разменной монетой? Он резко, с присвистом выдыхает, словно запыхался после долгого бега, и на него внезапно, обвально обрушиваются мысли о Минхо, будто тяжелый, подтаявший сугроб с ближайшей крыши, засыпая с головой и лишая последнего кислорода. Джисон с едким сожалением вспоминает о своем собственном, так гордо провозглашенном решении остаться «просто коллегами». Идея, казавшаяся такой взвешенной и разумной — единственно спасительной в стенах его квартиры, теперь ощущается как пожизненный тюремный приговор, вынесенный им самому себе. Каждый день приходить на работу и быть рядом с ним, видеть малейшие изменения в его выражении лица, слышать оттенки его голоса на совещаниях, дышать одним воздухом, в котором витают обрывки его духов, и при этом быть никем — пустым местом, безликим соседом по офису за стеклянной дверью — это не то, чего Джисон ожидал, заключая эту сделку. Он рассчитывал на облегчение, на дистанцию, а получил постоянное, изматывающее присутствие-отсутствие, призрак того, что могло бы быть, который теперь будет преследовать его с девяти до шести, с понедельника по пятницу. Ветер, резкий и пронизывающий до костей, с новой силой рвется ему навстречу, швыряя в лицо колючие снежные иглы и заставляя рефлекторно, почти с болью, закрыть глаза. Он утыкается лицом в грубоватую шерстяную ткань своего красного шарфа, пытаясь укрыться в его складках и от леденящего порыва, и от всего несправедливого мира, что обрушился на него сегодня. И долгожданное тепло приходит, но Джисон мгновенно осознает, что это тепло скользит по его ледяным щекам горячей, от стыда и полного бессилия, солью. Он пытается сдержаться, с силой сглатывая подкативший к горлу ком, сжимая кулаки в карманах, но это не помогает, лишь усиливая спазм. Слезы текут сами, тихо и упрямо, словно пробивая плотину, которую он возводил весь день. Они оставляют на шерсти шарфа мокрые, темные, безразличные пятна, впитывая в себя всю горечь последних суток. Он плачет молча, идя сквозь густеющую метель, и прохожие, закутанные в свои пальто и спешащие по своим неотложным делам в этот поздний час, не обращают на него ни малейшего внимания — просто еще один уставший, безликий человек в холодном, равнодушном вечернем городе, где у каждого своих бед хватает. Он плачет не от грусти, а от накопившейся за день удушающей, унизительной ярости, что разъедает изнутри, как кислота. От гнетущего ощущения собственной неадекватности, которая будто бы висела на нем тяжелым плакатом, видимым всем, кроме него самого. От режущей боли, которую он с таким усердием причинил сам себе своими же руками, своими решениями и своими словами. И больше всего — от глобальной, всепоглощающей несправедливости всего происходящего, от осознания, что он стал заложником ситуации, которую не создавал и которую не может исправить. Добравшись до своего дома, Джисон с трудом, почти вслепую, вставляет ключ в замочную скважину, промахиваясь несколько раз, пока его пальцы, одеревеневшие от холода и сведенные пережитым напряжением, отказываются слушаться. Наконец, замок с щелчком поддается, и он вваливается в прихожую. Дверь захлопывается за ним излишне громко, нарушая сонную тишину подъезда, и этот звук кажется финальным аккордом всего его дня. Он отсекает шум улицы, крики машин и вой ветра, но его вновь встречает та же самая, знакомая до боли пустота квартиры. Воздух в ней неподвижен и прохладен, и тишина здесь оказывается куда громче и безжалостнее, чем любой уличный гам. Он привычно игнорирует выключатель в прихожей, предпочитая погрузиться в спасительные сумерки. Промокшие ботинки оставляют на паркете темные следы, но ему все равно. Бредя в гостиную, он наощупь находит знакомый силуэт дивана и тяжело падает на него, как подкошенный. Мягкая обивка с глухим вздохом принимает его вес, и он чувствует, как его тело, наконец-то, предательски расслабляется, выдавая всю глубину физической и душевной усталости — мышцы ноют, веки наливаются свинцом, а в груди пульсирует тупая, разлитая боль. Хан лежит в полной темноте, неподвижно, уставившись в потолок, который едва проступает из мрака. Он вслушивается в монотонный, исправный тик-так часового механизма на кухне, доносящийся сквозь приоткрытую дверь. Но этот ровный, размеренный звук, обычно успокаивающий, сегодня лишь язвительно подчеркивает полный хаос и разлад в его душе. Каждый четкий щелчок маятника будто отмеряет очередную неудачу, очередную невысказанную мысль, очередную каплю ядовитого стыда, наполняющую его изнутри. Спустя полчаса, проведенных в оцепенении, он с глухим стоном заставляет себя подняться с дивана. Мокрый снег с куртки успел растаять, оставив на ткани темные пятна и неприятный запах сырости. Он скидывает ее, и тяжелая ткань с глухим шлепком падает на пол у вешалки, где и остается. Босиком, по холодному полу, он шагает на кухню, чтобы заварить чай — хоть какая-то видимость рутины, попытка вернуть себе контроль. Механические, выверенные годами движения — щелчок включения плиты, звон ложки о фарфоровую кружку, шелест чайного пакетика — на мгновение успокаивают, погружая в подобие нормальности. Но когда он подносит кружку к лицу, и струйка пара внезапно обжигает ему губы, это маленькое физическое неудобство становится последней каплей. Он снова чувствует тот самый тошнотворный, тугой комок в горле, с которым боролся весь день. «Кажется, пора задуматься о режиме питания» — мелькает у него в голове бессмысленная, отвлеченная идея, попытка ухватиться за что-то простое и решаемое, пока все остальное рушится. Он опускается на кухонный стул, и тот противно скрипит. Взгляд, пустой и уставший, уставляется в черный квадрат окна, где мерцают размытые огни соседних домов. За каждым из этих окон своя жизнь, свои драмы, свои тихие вечера. А здесь, в его тихой кухне, в его голове снова звучат голоса, складываясь в навязчивый хор: отчетливый, резкий, полный скрытых шипов тон Хенджина; ровный, спокойный, но оттого еще более ранящий своей нейтральностью голос Феликса; и самый громкий, самый пронзительный из всех — молчание Минхо. Он снова и снова, как заевшую пластинку, прокручивает сцену совещания, выискивая в ней все новые и новые, все более изощренные и унизительные причины для самоуничижения, выискивая моменты, где он мог бы повести себя иначе, но не повел. Ему не хочется есть — даже мысль о еде вызывает легкую тошноту. Не хочется включать телевизор, чей яркий экран и фальшиво-веселые голоса будут лишь раздражать. Не хочется вообще ничего — ни музыки, ни книг, ни даже простого лежания в тишине, потому что тишины ему сегодня сполна хватило. В конце концов, он заставляет себя допить уже совершенно холодный, горький чай и лениво, еле переставляя ноги, шаркает в ванную — горячий душ, последнее, что приходит в голову, должен смыть с него всю грязь этого дня, всю липкую паутину унижений и обид. Джисон стоит под почти обжигающими струями, закрыв глаза, и вода стекает с его лица, волос, плеч, пытаясь смыть напряжение, впившееся в каждый мускул. Вытеревшись наспех грубым полотенцем, он натягивает старую, мягкую от многочисленных стирок футболку с выцветшей надписью и свободные спортивные штаны. Одежда пахнет чистотой, но не приносит ожидаемого уюта. Он снова валится на диван, и на этот раз включает телевизор пультом, который безвольно пылился под подушками. Мелькающие изображения — реклама, отрывки из сериалов, новости — становятся бесформенным белым шумом, монотонным фоном, который не требует осмысления, не требует от него никакой, даже малейшей, эмоциональной отдачи. Он просто смотрит в мерцающий экран, не видя его. Потом его взгляд падает на книгу, торчащую с полки. Он тянется за ней — тот самый роман, который он с несвойственным себе энтузиазмом начал читать на прошлой неделе, и раскрывает на заложенной закладкой странице, но буквы пляшут перед глазами. Джисон пытается вчитаться, но не может понять и абзаца. Слова, каждое по отдельности знакомые, отказываются складываться в предложения, а предложения — в смыслы. Сюжет ускользает, персонажи кажутся картонными. С раздражением, граничащим с отчаянием, он швыряет книгу на соседнее кресло, и она с глухим стуком падает на пол, а он просто откидывается на спинку дивана и лежит, уставившись в потолок, в безупречно ровную, белую поверхность, которая ничего от него не требует и ничего ему не дает. За окном давно стемнело, снег немного поутих, превратившись из яростной метели в редкие, ленивые хлопья, медленно танцующие в свете фонарей. Джисон, неподвижно лежащий на диване, вдруг с особой остротой чувствует себя запертым. Не только в этих четырех стенах, свидетелях его молчаливого отчаяния, но и в собственной голове, которая превратилась в бесконечный, запутанный лабиринт из старых и новых обид, горьких сожалений и неразрешенных, мучительных вопросов, не имеющих ответа. Он вспоминает, как Минхо смотрел на него в лифте — тот быстрый, вороватый, украдкой брошенный взгляд, промелькнувший за секунду до того, как тот отвел глаза. Взгляд, полный чего-то сложного, невысказанного, какого-то вопроса, упрека или, может быть, той же боли. И ему снова, с новой силой, хочется расплакаться от полного, детского бессилия: ведь это он сам, своими собственными руками, создал эти правила. Это он сам, желая защититься, оттолкнул его, возвел стену. А теперь вынужден страдать от последствий собственного решения, как неразумный ребенок, который, пытаясь согреться, разжег костер, а потом обжегся о него, недоумевая, почему пламя, дающее свет и тепло, способно причинять такую боль. Хотя он так искренне рассчитывал, что этот костер, эта выжженная земля между ними, позволит ему просто выжить, сохранить остатки себя и хоть какое-то душевное спокойствие. Когда стрелка часов с тихим, металлическим щелчком окончательно упирается в вертикальную черту полночи, он все еще лежит на диване, неподвижный, не в силах сомкнуть глаз и провалиться в спасительное небытие. Разум, измученный и истерзанный за день, как загнанная лошадь, отказывается отключаться, навязчиво и беспощадно снова и снова наступая на одни и те же, давно истоптанные грабли воспоминаний и самобичевания. Каждая неудачная фраза, каждый взгляд, каждая пауза проигрываются в голове с удручающей четкостью, обрастая новыми, еще более уничижительными подробностями. Этот день, начавшийся со слепящей белизны снега за окном и леденящего внутреннего холода в груди, заканчивается точь-в-точь так же — в гнетущей, звенящей тишине и полном, абсолютном одиночестве, в состоянии полной прострации, когда тело тяжело, а мысли разбиты вдребезги. Без ответов на мучившие его вопросы, без капли утешения или надежды на завтра. Он просто лежит, прислушиваясь к собственному неровному дыханию и слабой надежде, что сон, когда он все же снизойдет, принесет хоть несколько часов беспамятства и забвения. Но у него не выходит — веки тяжелы, как свинец, но сознание, вопреки всему, ясно и мучительно бодрствует, оставляя его один на один с ночью и его собственными демонами. С ночью, которая так и не приносит Джисону покоя. Вместо сна его сознание затягивает в водоворот ярких, болезненных воспоминаний, которые кружатся, как снежные хлопья за окном — белые, навязчивые, покрывающие ясность ума плотным слоем, не давая ему забыться ни на секунду и погребая под собой все попытки обрести ровное дыхание. Он снова видит их первую поездку на море: ослепительно яркое солнце, отражающееся в миллионах бликов на водной глади и слепящее ему глаза, и Минхо, кричащий от восторга, когда ледяная, пенистая волна с грохотом накрывает их с головой, увлекая в свой хаотичный ритм. «Ты видел? Видел эту рыбу?» — задыхаясь от смеха и морской воды, прокричал Минхо, его волосы темными прядями прилипли ко лбу и щекам. Он выплюнул соленую воду и крепко, почти до боли, схватил Джисона за руку, как будто боялся, что его унесет следующей волной. Его пальцы были холодными, мокрыми и скользкими, но Джисон не собирался их отпускать. «Какую еще рыбу?» — кричал он в ответ, и его собственный голос тонул в шуме прибоя и смехе, — «Я видел только твое перекошенное лицо!» — он смеялся, и это был смех, идущий из самой глубины души. Он чувствовал, как чистое, безраздельное счастье разливалось по всему его телу теплой, живительной волной, такой яркой и реальной, что она на мгновение перекрывала собой реальную температуру воды. Джисон косится на свою ладонь, лежащую на одеяле, и ему кажется, будто он все еще ощущает на коже фантомное, почти призрачное касание чужих пальцев — тех, холодных и мокрых от морской воды, что когда-то с такой силой сжимали его руку. Это воспоминание-ощущение такое яркое и реальное, что по коже пробегают мурашки. Его грудь тяжело, с усилием поднимается в тишине комнаты, и он медленно переворачивается на другой бок, лицом к спинке дивана, словно пытаясь физически убежать от призраков прошлого, которые настигают его из каждого угла. Он зажмуривается, но образ сияющего, мокрого лица Минхо по-прежнему стоит перед ним: такое же живое и неотвязное, как и много лет назад. Затем воспоминание сменяется другим, более поздним и уже лишенным того солнечного сияния: их спор из-за рядового пустяка, из-за развязавшегося мусорного пакета, оставленного в прихожей. Джисон забыл о нем, потому что спешил на утреннюю встречу, и этот маленький промах теперь висел в воздухе, как обвинение. «Я же просил тебя выбросить это утром» — раздраженно бросил Минхо, только что вернувшийся с работы, указывая на темный, неприглядный мешок, расползавшийся у порога, — «Он уже пахнет». Джисон, сидевший на полу с гитарой, медленно поднял на него глаза, прервав тихий перебор аккордов. Он скользнул по чужому лицу взглядом, наполненным не столько злостью, сколько усталой грустью, которая всегда выводила того из себя. «Мир не рухнет из-за пакета с мусором, Хо. Расслабься, я потом уберу» — его голос прозвучал спокойно, но в этой спокойной усталости читалось что-то более тяжелое — легкое пренебрежение, будто проблема Минхо была незначительной. «Потом — это когда?» — пробубнил Минхо под нос, и его плечи напряглись, как было всегда, когда ему что-то не нравилось. Он заметил, что Джисон уже вернулся к своей гитаре, к своим мыслям, поэтому, сжав губы, наклонился, схватил злополучный пакет и, не сказав больше ни слова, поплелся к мусоропроводу сам. Джисон скучающе наблюдал за его удаляющейся спиной из окна, не понимая, почему такая ерунда вызывает столько проблем. Он не видел, что дело было не в пакете, а в том, что просьбы Минхо и его дискомфорт снова оказались на последнем месте, проиграв гитарным струнам и его внутреннему миру, в который Минхо все чаще не мог попасть. Джисон задумывается о своей старой гитаре чуть дольше, чем того требует мимолетное воспоминание. В последний раз он держал ее в руках года три назад, может даже больше — в тот вечер, когда наигрывал что-то бессвязное, пытаясь заглушить нарастающее напряжение между ними. А где она сейчас — он даже не знает. Стоит ли где-то в дальнем углу, запыленная и забытая, затерявшись среди коробок с ненужными вещами? Или может он и правда потерял ее при переезде, после которого его жизнь окончательно распалась на «до» и «после»? Он смутно припоминает суету, полусобранные картонные коробки, ощущение нереальности происходящего. В той неразберихе могло потеряться что угодно, даже часть самого себя. И теперь эта мысль — что гитара, этот немой свидетель их былой, более спокойной жизни, бесследно исчезла — кажется ему горькой метафорой всего произошедшего. Но самым ясным, прорисованным до мельчайших деталей, оказывается воспоминание о том вечере, когда Минхо получил предложение по проекту. Он ворвался в квартиру, еще не сняв обувь, с сияющими, по-детски восторженными глазами, размахивая перед собой как флагом свежей распечаткой письма. Запах вечернего города и его возбужденное дыхание смешались в прихожей. «Смотри! Это же такой шанс!» — его голос звенел, переливаясь от счастья, и мелко дрожал, — «Мы сможем поехать вместе. Нас столько ждет, милый, представляешь?» Джисон же, взяв из его рук теплый еще от принтера лист, медленно, почти по слогам, прочитал условия. И почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежал леденящий холодок, сжимая желудок в тугой узел. «Это в другом городе, Минхо» — прозвучал его голос, странно глухой и чужой, — «На другом конце света. Неизвестно насколько. А моя работа? Мои проекты? Я не могу все просто так бросить». Тишина, последовавшая за его словами, была гуще и тяжелее любого крика. Она заполнила комнату, как физическая субстанция, давя на барабанные перепонки. Сияние в глазах Минхо померкло, сменившись растерянностью, а затем и первой искоркой непонимания и обиды. Он ждал радости, разделенного восторга, а получил — холодный душ практичности и страха. В этой тишине уже тогда зазвучал гулкий треск того, что они так тщательно строили все эти годы. Он вспоминает, как они молча сидели на том старом, потертом диване в их прошлой квартире, и невидимая, но ощутимая пропасть между ними росла с каждой тикающей секундой, заполняя пространство ледяной тяжестью. Вспоминает, как сказал: «Я не могу все бросить и поехать за тобой, как бездомный щенок». И как лицо Минхо исказилось от этих слов: «Речь не о том. Я просто хочу, чтобы ты был рядом». Но в тот момент Джисон уже не слышал аргументов, его собственный страх быть оставленным, его гордость и глухое, животное упрямство оказались сильнее разума и сильнее любви. Он видел не возможность, а угрозу. И сейчас, лежа в одиночестве посреди смятых подушек в своей новой, чужой квартире, он впервые с такой мучительной ясностью думает о том, что виноват в их окончательном разрыве был он сам. Не обстоятельства, не работа, не Минхо с его предложением. Минхо изначально, с первой минуты хотел ехать с ним. И это его горячее, искреннее желание таяло и сникало с каждым последующим, все более тягостным обсуждением, с каждой его, Джисона, отговоркой, с каждым вздохом, полным не веры, а страха. Вплоть до того, что он, доведенный до отчаяния его стеной, в конце концов просто сорвался и уехал один, хлопнув дверью, которую Джисон так и не решился открыть. Джисон сам отказался от него. Оттолкнул. Неужели все так? Неужели он был не жертвой обстоятельств, а их главным архитектором? Это новое видение ситуации — ужасающее, обжигает его изнутри, заставляя сжаться в комок, пряча лицо в мягкости диванной подушки. Он всегда видел себя тем, кого оставили. А оказалось, что он оставил себя одного сам. Джисон вспоминает, как будто это было вчера, слова Минхо, произнесенные в их первую за последние два года встречу, в его кабинете: — Ты не был готов к тому шагу, и я просто решил тебя отпустить, потому что понял это. А он, Джисон, так и не понял. Он видел лишь свою боль от того, что его оставили. Он не понимал, что иногда отпустить — это тоже проявление любви, пусть и отчаянное. Но он честно, до самого дна, без остатка, любил этого человека. Любил тогда, в тишине пустой квартиры после его ухода, любил все эти два года, иногда признаваясь себе в этом, и любит сейчас, лежа на скрипучем диване в гостиной и чувствуя непроходимую стену между ними, возведенную его же собственным страхом и неготовностью когда-то сделать тот самый, решающий шаг навстречу. Может, Минхо, в каком-то смысле, не выбрал его в той ситуации, но и он тоже не выбрал Минхо, хотя понимал это только теперь. Рассвет застает его все в той же позе — неподвижно лежащим на диване, с широко открытыми, сухими от бессонницы глазами, в которых не было ни следов недавнего сна, ни признаков пробуждающейся жизни. Лишь серая, холодная пустота, словно пепел от всех сожженных за ночь воспоминаний, выстилала дно его взгляда. За окном ночь медленно отступала, уступая место бледному, размытому свету очередного холодного утра. Тени в комнате становились длиннее и четче, постепенно теряя свои ночные очертания, но внутри Джисона ничего не менялось. Он лежит, прислушиваясь к нарастающему гулу города за стеклом, и этот звук кажется ему таким же далеким и не имеющим к нему отношения, как шум моря на другом конце земли. Тело тяжелое и одеревеневшее, будто все мускулы за ночь превратились в камень. Он снова чувствует пульсацию в висках — не боль, а ровный, утомительный стук, отмеряющий время, которое он провел в бесплодных размышлениях. Он видит, как первый луч солнца падает на противоположную стену, освещая пятно от пролитого когда-то кофе, но этот свет не приносит с собой никакого облегчения, лишь подчеркивая всю неприглядность его нынешнего состояния — человека, застрявшего между прошлым, которое он сам разрушил, и будущим, в котором он не видел для себя места. В офисе он появляется автоматом, словно его конечности управляются кем-то другим — его тело двигается, переставляя ноги, но разум остается в плену ночных видений, запертый в лабиринте воспоминаний и самообвинений. Мир вокруг плывет в густом, молочном тумане, лишенный четких контуров и ярких красок, а звуки — приглушенные голоса коллег, скрип дверей, гул системы — доносятся как сквозь плотную вату, не достигая сути его сознания. Он скользит пустым взглядом по готовому, но еще не украшенному каркасу рождественской ели в лобби, и этот символ предстоящих праздников кажется ему чужим и неуместным, как декорация из чужого сна. Затем он ныряет в зев лифта, и двери с мягким шорохом закрываются за его спиной, отсекая его от внешнего мира на эти несколько секунд подъема. Едва опустившись на излюбленный Феликсом диван в своем кабинете, он чувствует, как физическая тяжесть, копившаяся всю бессонную ночь, окончательно наваливается на его плечи. Спина сгибается под этой ношей, голова бессильно падает на прохладную кожаную спинку, а руки безвольно валятся вдоль тела, ладонями вверх. Он не собирается засыпать, нет — он просто хочет на одну лишь секунду, на одно короткое мгновение, закрыть глаза, чтобы хоть как-то унять невыносимую, жгучую резь под веками, накопленную от бесконечного вглядывания в потолок и в собственное прошлое. Однако глубокий, беспросветный, почти коматозный сон накрывает его с головой, подобно той самой тяжелой, соленой волне из его воспоминаний, что увлекала его когда-то вместе с Минхо. Он не слышит, как в кармане брюк назойливо звонит телефон, разрывая тишину. Не видит, как за матовым стеклом его кабинета мелькают тени — коллеги, один за другим, тянутся на утреннюю планерку мимо его закрытой двери. Его кабинет погружается в густую, звенящую тишину, нарушаемую лишь его собственным ровным, тяжелым, чуть сдавленным дыханием — единственным признаком жизни в этом застывшем пространстве. Он просыпается — или, скорее, его сознание медленно и нехотя всплывает из бездны беспамятства — только когда его слух улавливает тихое, но отчетливое и решительное: — Джисон. Голос извне звучит приглушенно, словно его зовут издалека, сквозь толщу воды или стену, и в его интонации слышится осторожность, будто тот, кто зовет, не решается подойти ближе и нарушить хрупкое спокойствие. Ответом этому настойчивому, но тихому зову остается лишь ровный, несфокусированный звук его собственного дыхания, вырывающийся из полуоткрытых губ. Пауза длится несколько секунд, наполненных лишь гулом тишины. Затем голос раздается снова, на этот раз чуть громче и ближе: — Джисон, проснись. Его мягко, но настойчиво тормошат за плечо, и он вздрагивает всем телом, как от внезапного толчка. Сон отступает медленно, нехотя. Он приподнимается, опираясь на свою ладонь, но взгляд несколько долгих, растерянных мгновений остается мутным и несфокусированным, скользя по знакомым очертаниям кабинета, не цепляясь за детали. Затем зрение понемногу настраивается, и разрозненные линии и тени перед его лицом наконец-то соединяются в знакомый силуэт. Минхо. И мозг, еще затуманенный глубоким сном, еще секунду гадает, реальность это или просто очередное, особенно яркое и жестокое продолжение его ночных галлюцинаций. Но тот не исчезает, и Джисон окончательно просыпается. Сон как рукой снимает, оставляя после лишь тяжесть в конечностях и легкое головокружение. Он уставляется на лицо Минхо, вглядываясь в его черты, пытаясь прочитать в них то, что сподвигло того переступить порог этого кабинета и нарушить их молчаливое перемирие. В горле пересыхает, и он слышит свой собственный голос, тихий и хриплый после сна: — Хо? — Ты проспал планерку. Все уже разошлись, — мягко, почти осторожно, делится тот, опускаясь на соседнее кресло. Его голос лишен упрека, в нем слышна лишь констатация факта, но от этого Джисон не чувствует себя легче. Он ощущает, как по его лицу, еще теплому от сна, мелькает волна смущения, за которой следует внезапное осознание провала. Он мысленно прокручивает утренние часы, пытаясь понять, как мог допустить такое. — Черт, — тихо выдыхает Хан, больше самому себе, и нервно, почти с силой, трет глаза основанием ладоней, словно пытаясь стереть и остатки сна, и это неприятное открытие. В наступившей паузе слышится лишь тиканье часов на стене, и Минхо, не меняя положения, вдруг задает вопрос, который повисает в воздухе тяжелым, неудобным шаром: — Ты спал ночью? Джисон замирает, так и не отрывая ладоней от лица. Пальцы непроизвольно сжимаются, впиваясь в веки. Простой вопрос оказывается точным ударом по правде, которую он не хочет признавать даже самому себе, и ответ застревает у него в горле комом. Притвориться? Сказать, что все в порядке? Но энергия для лжи у него закончилась еще прошлым вечером. Он медленно опускает руки с лица, и они тяжело падают на колени. Затем вскидывает на Минхо усталый, почти пустой взгляд, в котором нет ни привычной защиты, ни раздражения — лишь полная капитуляция. Тот молча, не отрываясь, изучает его: взгляд скользит по каждому признаку истощения, задерживаясь на тенях под глазами и бледной коже. Он наверняка видит весь этот болезненный вид, но не знает, как продолжать, учитывая сложный характер их отношений, который они сами и установили. Просто сидит и смотрит на помятое джисоново лицо, замечает едва уловимое дрожание его пальцев на коленях, и его собственные брови непроизвольно сдвигаются, образуя легкую складку озабоченности между ними. Джисону, под пристальным, но лишенным осуждения взглядом, снова кажется, что все его вчерашнее молчание, вся его холодность и попытки держать дистанцию — такие мелкие, такие незначительные и неважные на фоне простого человеческого участия, которое он читает сейчас в этих глазах. — С тобой все в порядке? — наконец нарушает молчание Минхо, и его голос звучит менее спокойно, — Ты ужасно выглядишь. Джисон, пытаясь выдавить из себя хоть что-то похожее на связный ответ, сглатывает комок, подступивший к горлу, но вместо слов из его сжатой груди вырывается сдавленный, горький, почти животный звук — нечто среднее между стоном и рыданием. Он резко опускает голову, пряча лицо в тени, и прочищает горло. Пальцы впиваются в материал брюк, силясь скрыть предательски навернувшиеся слезы, которые уже жгут ему веки. Нет. Нет, не в порядке. Ответ так и остается невысказанным, но висит в воздухе между ними, густой и неоспоримый. Минхо наблюдает, как его спина напрягается в тщетной попытке взять себя в руки, как дрожат его плечи, но сам застывает в нерешительности. Джисон его понимает, но в его собственной голове все их нелепые, выстраданные правила, вся эта мучительная игра в «просто коллег» в этот момент с треском рассыпается в прах, не выдержав простого вопроса. И ему становится мучительно совестно — то ли от того, что он не продержался и суток, то ли от того, что вообще решился на эту глупую, бесчеловечную затею. — Я принесу тебе воды, — предлагает Минхо, поднимаясь на ноги, и в его голосе слышны растерянность и желание помочь хоть чем-то, хоть каким-то простым, осязаемым действием. — Не надо, — резко, почти вбрасывает в него Джисон, все еще не поднимая головы, и его голос приглушается, ударяясь о колени, — Сядь. Пожалуйста. Он, вероятно, звучит жалко, но ночной самоанализ, тот, что перемалывал его душу до рассвета, с жестокой ясностью показал ему расстановку сил — кто был прав, а кто оказался виноват в этом запутанном клубке обид, и поэтому эта тихая просьба все-таки срывается с его пересохших губ. Просьба остаться хотя бы физически, создать иллюзию близости, потому что одно лишь молчаливое присутствие Минхо в комнате сейчас ему необходимо. Он отдает себе отчет, знает, что они не вернутся к прошлым отношениям, к тому разрушенному уровню связи, что был когда-то, но он не хочет, все-таки отчаянно не хочет, оставлять все вот так — в этом гнетущем, ледяном молчании, в роли вежливых незнакомцев, которые когда-то знали друг друга наизусть. Минхо стоит еще мгновение, а затем, без лишних слов, без вздохов или вопросов, молча опускается обратно в кресло. Он понимает: не всегда нужны слова, объятия или действия. Иногда самая большая, самая трудная и самая искренняя забота — это просто оставаться рядом, деля одно пространство и одну тяжелую тишину, принимая ее как данность и как единственно возможную форму перемирия в данной ситуации. Он знает Джисона, и знает, что ему это надо. — Минхо? Они молчат, кажется, целую вечность. Минут десять-пятнадцать, наполненных лишь гулом вентиляции и собственными тяжкими мыслями, пока голос Джисона наконец не пробивается сквозь плотную завесу тишины, слабый и неуверенный, словно он боится не только услышать ответ, но и самого звука собственного вопроса, нарушающего этот хрупкий баланс. — Да? Отклик звучит так же приглушенно, но уже четче, без колебаний. Минхо не поворачивает головы, продолжая смотреть прямо перед собой на какую-то точку на стене, но все его внимание, каждый нерв, теперь безраздельно сосредоточен на человеке, сидящем в полуметре от него. Его поза, казавшаяся расслабленной, теперь выдает скрытую готовность, будто он вслушивается не только в слова, но и в само дыхание Джисона, в его неуверенное молчание. — Быть просто коллегами… — Джисон делает паузу, подбирая слова, которые обжигают ему горло, — Это не значило, что нужно меня игнорировать, — он неосознанно шмыгает носом, осознавая, что нос заложило от сдерживаемых все утро эмоций, и его голос чуть осекается, становясь тише, — Ты вчера даже не взглянул на меня ни разу. В воздухе повисает напряженная пауза, будто наполненная невысказанным упреком — Джисону кажется, что фраза прозвучала именно так. Тишина длится достаточно долго, чтобы он успел мысленно прокрутить свою реплику и усомниться в правильности сказанного. Прежде чем раздается ответ, такой же выверенный и осторожный: — Знаю, — просто отзывается Минхо, но в его монотонном голосе слышится такая же вымотанность от этой сложной игры, — Но игнорирование проще, чем игра в «мы просто вместе работаем». Больнее, — он делает легкое ударение на этом слове, — Но проще. Ты так не считаешь? — Не знаю, — Джисон отворачивается, его взгляд бесцельно скользит по разноцветным корешкам книг в шкафу, но не видит ни названий, ни авторов, уткнувшись в пустоту где-то между болезненным прошлым и неопределенным настоящим. Он чувствует тяжесть этого вопроса, как физическую гирю на плечах. — Если ты ко мне не вернешься, — Минхо произносит это почти бесстрастно, не поднимая глаз от серого офисного пола, — Наверное, проще и вовсе не поддерживать связь. Ни к чему строить иллюзии офисного приятельства, — он ведет мыском дорогого ботинка по повторяющемуся геометрическому узору, будто вычерчивая ту самую невидимую, но непреодолимую грань, которую они оба ощущают, и поднимает взгляд, — Ты ведь не вернешься? Джисон чувствует, как каждый мускул в его теле напрягается. Он делает медленный, глубокий вдох, собираясь с мыслями, с силами, с правдой. Но ему все равно кажется, что он врет. — Да, — наконец выдыхает он, и это слово дается ему так тяжело, будто он отрывает его от самого сердца, — Но мы же можем просто попытаться общаться нормально. Без… — он замирает, не в силах подобрать определение тому, что было между ними, — Без всякого. Минхо молчит. Секунды тянутся неприлично долго, наполняя комнату гнетущим, звенящим безмолвием. Джисон, не выдержав этой пытки, снова, уже почти с мольбой, повторяет: — Можем? Минхо направляет на него тяжелый, прямой, лишенный всяких эмоций взгляд, будто буравит его насквозь, пытаясь докопаться до самой сути: — Почему ты передумал? Он не спрашивал, почему Джисон предложил остаться коллегами тогда, во время их тягостного разговора на кухне — просто молча смирился с этими спорными и неудобными условиями, приняв их как наказание или как данность. Но сейчас, видя его подавленное состояние, ему стало интересно, почему же, спустя всего пару дней, те самые правила, что Джисон сам и установил, вдруг перестали его устраивать. Что заставило его дрогнуть? Джисон чувствует, как под этим пронзительным взглядом его собственная, без того хрупкая уверенность тает, подобно воску от пламени, обнажая растерянность. Он откашливается, сухо и резко, пытаясь выиграть несколько драгоценных секунд, чтобы собрать в кучу разбегающиеся, как испуганные мыши, мысли и облечь их во что-то, напоминающее связную и достойную речь. Воздух начинает давить на грудную клетку. — Просто… — начинает он осторожно, его взгляд прикован к собственным рукам, бесцельно лежащим на коленях, как будто ответ скрыт в линиях его ладоней, — Я не думал, что это будет так. Я думал, это будет как перевести дух, получилось как перестать дышать. Он рискует поднять взгляд, нарушая негласное правило избегать зрительного контакта. Минхо слушает, не двигаясь, застыв в своей позе, и кажется, даже не моргает, полностью поглощенный каждым словом. — Ты сказал, что понял, почему отпустил меня тогда, — продолжает Джисон, и его голос становится тише, почти шепотом, словно он боится спугнуть хрупкую нить понимания, что едва наметилась между ними, — А я только сейчас начинаю по-настоящему понимать, что совершил. Я не просто отказался от поездки — я отказался от тебя, от нас. И все это время думал, что научился и могу с этим жить. Оказалось, что не могу. Во всяком случае, не вот так, как сейчас. — Как «вот так»? — мягко, но настойчиво переспрашивает Минхо, не позволяя ему уклониться от ответа. — В этой тишине, — голос Джисона внезапно твердеет, становясь низким и сдавленным, выдавливая из самой груди накопившееся за эти дни отчаяние. Он резко, почти с силой выдыхает, пытаясь вытолкнуть из себя это неприятное чувство, — Вот в этой, когда мы находимся в одной комнате, а ты смотришь сквозь меня, как будто я пустое место. Когда я знаю, что ты находишься в двадцати шагах от меня, но не имею права подойти. Это не облегчение, Минхо, это пытка. Я сам вырыл себе эту яму, я прекрасно это осознаю, но я не знал, что она окажется настолько глубокой. Он снова опускает голову, чувствуя, как по его щекам и шее разливается унизительный, предательский жар. Признаться во всем этом вслух, выворачивая свою уязвимость наизнанку перед человеком, которого он сам когда-то оттолкнул, было равносильно тому, чтобы снять с себя кожу — невыносимо больно и до жути унизительно. Минхо медленно, с глухим шумом выдыхает, и кажется, будто вместе с воздухом из него уходит часть того напряженного контроля, что он так тщательно поддерживал. Его собранная поза дает трещину, и он откидывается на спинку кресла, позволив себе на мгновение расслабиться. Взгляд, прежде такой сфокусированный и острый, становится рассеянным, уставшим, устремленным куда-то вглубь себя. — Что ты хочешь, Джисон? — задается он, и его голос звучит не обвинительным, а искренним, усталым вопросом, — Чего ты ждешь от меня сейчас? Чтобы я сказал, что все в порядке? Что вода мокрая, а небо синее? Что мы можем быть друзьями, болтать о пустяках и забыть обо всем? После всего, что было? — он качает головой, почти незаметно, — Я не скажу этого. Извини. — Я не знаю, — честно, без утайки признается Джисон, и в этой простоте слышится облегчение от того, что можно не притворяться, — Я не жду ничего конкретного, но молчать, делая вид, что мы чужие, оказалось невыносимо. Я просто хочу сломать эту стену. Хотя бы немного. — Стена была твоей идеей, — напоминает Минхо, но беззлобно, без упрека, скорее констатируя факт. — Знаю, — тихо, почти неслышно шепчет Джисон, — И я не прошу снести ее полностью. Но… — он делает глубокий, немного дрожащий вдох, будто набираясь смелости, — Может, сделаем в ней дверь? Или хотя бы окно? Чтобы не чувствовать себя в каменном мешке. Минхо перенаправляет свой взгляд в сторону окна, где за стеклом простираются белые, заснеженные крыши города, безмолвные и безразличные. Его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, начинают бессознательно, в нервном ритме, постукивать по мягкой ткани, выдавая внутреннее напряжение, которое он тщетно пытается скрыть за внешним спокойствием. — Это «окно»… — наконец произносит он, все еще глядя в белую даль, как будто обращаясь не к Джисону, а к самому себе, — На что оно будет выходить? На вежливые, улыбки в очереди за кофе? На разговоры о том, какая сегодня отвратительная погода? — Может быть, — осторожно, шаг за шагом, соглашается Джисон, понимая, что даже это — уже огромная уступка для них обоих, — Сначала на это. Потом посмотрим. Он боится надеяться на большее, боится обжечься о малейший проблеск тепла после стольких дней молчания. Сам факт того, что Минхо еще здесь, в его кабинете, и не просто присутствует, а разговаривает с ним об этом, уже кажется чем-то сюрреалистичным, почти невозможным. Может, он еще спит? Минхо кивает, коротко и сдержанно, скорее самому себе, будто принимая какое-то внутреннее решение. Он поднимается с кресла, и Джисон чувствует, как его сердце совершает резкое падение в пустоту, решив, что тот уходит, что этот хрупкий, невероятный разговор окончен, и все вернется на круги своя. Но Минхо не направляется к двери. Вместо этого он делает несколько шагов к его столу и берет пустую, давно остывшую кружку, не помнящую касаний уже несколько дней. Он протягивает ее Джисону, и этот простой жест кажется самым сложным и значительным за весь их разговор. — Пойдем, выпьем кофе, — говорит он просто, без улыбки, но и без ощутимой холодности, — У меня в кабинете. Эта аппаратная субстанция в коридоре больше похожа на химическую отраву, чем на напиток. Джисон медленно, почти неверяще, поднимается на ноги и следует за ним, чувствуя, как каждый шаг отдается в его висках смесью облегчения и новой, щемящей тревоги. Минхо у самой двери оборачивается, и Джисон замечает, как уголок его губ ползет вверх: — Только смотри не выпади из этого «окна», Хан Джисон.