Букет цветов

Высота всегда манила Дазая, но не так, как обычных людей. Его тянуло не к вершинам, а к пустоте под ногами, к чувству невесомости, к обещанному забвению. В тот день он стоял на самом краю небоскрёба, ветер трепал полы его плаща, а солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого и пурпурного. Это был идеальный момент. Дазай сделал шаг, не в сторону, а вперёд, прямо в бездну. Его тело мгновенно сорвалось вниз, и на мгновение он почувствовал эйфорию. Это был не прыжок, не падение, а скорее… прощальный взмах руки, шаг навстречу тишине. Где-то далеко внизу, Чуя, привыкший к причудам своего напарника, закатил глаза, но сердце ёкнуло. Он поднял взгляд и увидел крошечную фигурку, стремительно несущуюся к земле. Эта дурная шутка не входила в их обычный репертуар. — Дазай, ты идиот! — крикнул Чуя в пустоту, а его способность «Смутная печаль» уже начала творить чудеса. Красное сияние окружило тело падающего, замедляя его стремительный полёт. Каждый дюйм, что он пролетал, давался Чуе с невероятным трудом. Гравитация сопротивлялась, рвала его на части. Чуя чувствовал, как его мышцы дрожат от напряжения, как носовая кость трещит, а в висках пульсирует боль. Он смог, он почти смог. В последний момент, прямо над самой землей, Чуя перехватил тело Дазая. Перегрузки были немыслимы, и Дазай, вместо того чтобы открыть глаза и посмеяться над его усилиями, обмяк в его руках.

***

Два года. Два долгих года тишины. Квартира Дазая, что раньше была наполнена его бессмысленным смехом, теперь была пуста. Чуя приходил сюда раз в неделю, поливал его кактусы (каждый из которых он успел окрестить оскорбительным прозвищем), проветривал комнаты и молча сидел в кресле, глядя на город, который Дазай так хотел обнять. Он так и не признался себе, почему это делает, но в глубине души знал — это был его способ не забывать. Он чувствовал себя, как смотритель в чьём-то заброшенном саду, где даже пыль казалась чужой. В один из таких дней, стоя у окна Дазая, Чуя заметил старый, запылённый блокнот на столе. Он никогда не осмеливался его трогать, но сейчас что-то заставило его протянуть руку. На первой странице был аккуратным почерком Дазая нарисован смешной карикатурный Чуя, подписанный: «Озорной гном, которого я спас от скуки». Сердце Чуи сжалось, и он быстро захлопнул блокнот, пряча его обратно, будто совершил преступление. В другой раз, проходя мимо книжного магазина, он увидел книгу об азах маскировки. Чуя невольно остановился. Это была одна из тех, что Дазай вечно подсовывал ему с язвительными комментариями. Чуя усмехнулся, но тут же нахмурился, осознав, что он улыбается одному из воспоминаний о Дазае. А однажды, во время очередного дела, Чуя услышал в переулке до боли знакомый смех. Он замер. Обернулся. Там стоял какой-то парень, смеявшийся над глупой шуткой своего друга, и его смех был так похож на дазаевский, что Чуя почувствовал, как сердце рухнуло в пустоту. Он ушёл, стиснув зубы, стараясь не думать о том, что звук, который он ненавидел, теперь был единственным, чего ему так не хватало. Телефонный звонок вырвал его из привычной рутины. Голос на том конце провода был сдержан, но в нём слышалось удивление. — Накахара-сан, у нас есть новости. Пациент Осаму Дазай… он вышел из комы. Телефон выпал из рук Чуи. Он не верил. Не мог поверить. Два года. Два года ожидания, когда он привык к пустоте, и вот... всё в один момент изменилось. Он вскочил, схватил ключи и рванул на улицу. Улица была полна людей. Чуя, стиснув зубы, шёл сквозь суетящуюся толпу, не замечая ни витрин с яркими товарами, ни шума машин, ни смеха прохожих. Каждый шаг казался ему тяжёлым. Ему хотелось кричать от бессилия. Два года он прожил в этой гнетущей тишине, где даже его собственный голос казался чужим. Он почти привык к пустоте, когда всё снова перевернулось. Он свернул в узкий переулок. Высокие здания отбрасывали тень на тротуар, и лишь тонкая полоска света проникала сверху, освещая скромную витрину. Здесь, будто заблудившийся в каменных джунглях, ютился цветочный магазин. Внутри было тихо и прохладно. С улицы сюда проникал лишь приглушённый гул города. Воздух был наполнен влажным, землистым запахом, смешанным с тонким ароматом свежей зелени. Чуя не знал, что именно ищет, но его взгляд сразу упал на вазу у входа. В ней стояли маленькие, нежно-голубые цветы. Незабудки. Их лепестки были точь-в-точь такого же цвета, как безоблачное небо — небо, к которому Дазай так стремился. Чуя, не задумываясь, протянул руку. Его пальцы коснулись прохладных стеблей, и он почувствовал, что именно эти цветы ему и нужны. Продавщица, пожилая женщина с добрыми, морщинистыми глазами, подошла к прилавку. Она бережно взяла букет и начала оборачивать его в шуршащую прозрачную бумагу. — Очень хороший выбор, молодой человек, — сказала она, мягко улыбнувшись. — Эти цветы — символ верности и памяти. Вы их для своей девушки покупаете? Чуя резко поднял голову, его лицо вспыхнуло. Он не ожидал такого вопроса. Он сжал губы и лишь коротко мотнул головой, не произнеся ни слова. Чуя быстро расплатился, избегая её взгляда, и вышел из магазина, держа букет так, будто это было что-то невероятно хрупкое, что могло рассыпаться в любой момент. В больничной палате пахло лекарствами и ещё чем-то неуловимым, похожим на надежду. Солнечный свет заливал комнату, и в воздухе кружились пылинки, создавая призрачные танцы. Чуя сделал шаг в палату и увидел его — Дазая. Он сидел на кровати, худой, бледный, как призрак, но живой. Ироничная усмешка играла на его губах, а глаза были открыты и полны привычного ехидного огня. В этот момент Чуя, вздрогнув, вспомнил, как полтора года назад стоял за стеклом реанимации, глядя на неподвижное тело Дазая, опутанное проводами. В тот раз он не мог заставить себя войти, не мог даже заговорить с врачами. Он просто смотрел на него, бледного и безжизненного, и пустота в его душе была тяжелее, чем любые перегрузки, которые он испытывал при падении. Теперь, глядя на Дазая, живого и говорящего, Чуя почувствовал, как в его сердце что-то оттаивает. — Чуя, ты что, принёс мне цветы? Какой милый жест. Не знал, что ты настолько романтичен. — Голос Дазая был сиплым, но таким же прямым и беззаботным, как и всегда. Чуя почувствовал, как к горлу подступил ком. Ему хотелось кричать, обнять его, ударить... но он просто стоял, сжимая в руках букет. — Заткнись, Дазай. Я просто... проходил мимо. — Слова дались с трудом. Дазай лишь усмехнулся и показал рукой на тумбочку. — Поставь сюда. А теперь расскажи мне, что я пропустил за эти два года? Ты хоть немного вырос? — Ты всё тот же… — прорычал Чуя, ставя вазу с незабудками на тумбочку. Он с грохотом придвинул стул и сел, скрестив руки на груди. — Ничего не изменилось. Только ты стал ещё более... бледным. Дазай рассмеялся, и этот звук наполнил палату, разрушая тишину последних двух лет. — А ты стал ещё более хмурым, — парировал он. — Хотя куда уж дальше, казалось бы. Так что там, как дела в мафии? Неужели за два года без моего гениального ума вы не развалились? Чуя закатил глаза, но начал рассказывать, его голос стал чуть тише и серьезнее. Он чувствовал, как его сердцебиение, такое быстрое всего несколько минут назад, теперь замедлилось. Он говорил о делах, о Мори, о новых сделках, стараясь не смотреть на Дазая слишком долго. — Мори-сан... он был недоволен. Очень. Особенно после того, как твой "гениальный план" привел к тому, что нам пришлось улаживать дела с Гильдией. С тех пор он стал еще более... осторожным. Мы заключили несколько новых сделок, укрепили позиции на севере. Помнишь ту операцию в доках? Мы её закончили, но без тебя это было в разы сложнее. Дазай слушал внимательно, его взгляд блуждал по потолку, как будто он рисовал там схемы. Чуя не мог привыкнуть к тому, что этот взгляд больше не пуст. Он был полон жизни, иронии, и это заставляло Чую чувствовать себя... неловко. — А как насчёт «Крови»? Они все ещё пытаются влезть на нашу территорию? — Их лидер, тот, что с фиолетовыми глазами... попал в нашу ловушку. Теперь их нет. Все тихо. Слишком тихо. — Значит, пора снова наводить хаос, — пробормотал Дазай, а его глаза загорелись тем самым недобрым огнем, который Чуя так хорошо знал. — Что ещё? Акутагава? Наверное, все еще пытается доказать, что он достоин. — Он... стал сильнее. Слишком силен, на мой взгляд. Он стал твоей тенью, Дазай. И он был в ярости, когда ты... ушёл. Он тренировался как одержимый. — Рад слышать, — усмехнулся Дазай. — А как насчёт тебя, Чуя? Ты, должно быть, очень скучал по мне. Небось, ночами не спал, переживал, что твоему партнеру-идиоту без тебя плохо. — Я, кажется, говорил тебе заткнуться. Я просто... поливал твои кактусы, — слова вырвались с какой-то излишней резкостью. Чуя чувствовал, как внутри него боролись гнев и облегчение. Ему хотелось, чтобы Дазай просто перестал говорить и дал ему хоть немного времени, чтобы осознать происходящее. Дазай вдруг стал серьёзным. Он взглянул на Чую, и в его глазах появилось что-то, чего раньше не было — что-то искреннее. — Спасибо, Чуя. За то, что не дал им засохнуть. И... за всё остальное. Чуя на мгновение потерял дар речи. Он не привык к такой серьезности от Дазая. Не привык, что тот может быть настолько человечным. Он лишь фыркнул, отворачиваясь. — Не за что. Я все равно был в долгу. А теперь отдыхай, идиот. Тебе еще предстоит наверстать два года. Дазай медленно протянул руку и взял вазу с цветами. Он рассматривал маленькие синие лепестки, его пальцы слегка касались их. Казалось, он забыл о Чуе, о мафии, о двух годах, проведенных в темноте. Он просто смотрел на незабудки. — Ты знаешь, что они означают, Чуя? — его голос был тихим, почти шепотом. Чуя резко поднял голову. — Какая разница? Это просто... цветы. — Это не просто цветы, — мягко возразил Дазай. Он повернул вазу, и луч солнца упал на лепестки, заставляя их сиять. — Они называются «незабудки». Их имя — это призыв. Не забудь меня. Он поднял взгляд и встретился с глазами Чуи. В них читалась смесь удивления, растерянности и чего-то ещё, что Чуя так тщательно пытался скрыть. — Их лепестки похожи на небо в ясный день. Пять лепестков. Они так малы, так хрупки, но их цвет… Он такой глубокий, что кажется, будто в нём можно утонуть. И, как ты, они выглядят просто, но скрывают в себе куда больше, чем кажется на первый взгляд. Чуя почувствовал, как к горлу снова подступил ком. Он не мог отвести взгляда. В словах Дазая не было иронии, лишь какая-то болезненная искренность. Это было слишком. Слишком много для одного дня. Он резко встал, его стул со скрежетом отодвинулся от кровати. — Ладно, мне пора, — его голос звучал грубее, чем обычно. — Дела. В мафии. Ты ведь не один. Дазай лишь кивнул, не отрывая взгляда от цветов. — Я знаю. И спасибо, Чуя. Что бы ты ни говорил, я знаю, что ты помнил. Чуя развернулся и быстро вышел из палаты, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Но он не ушёл. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и тяжело дышал. Голос Дазая, его слова, его взгляд — всё это эхом отдавалось в его голове. «...истинную любовь, верность и память». Чуя сжал кулаки, пытаясь избавиться от нахлынувшего чувства неловкости. Он не знал, как реагировать, когда Дазай был таким. Когда он был настоящим. Он никогда не говорил ему таких вещей. Раздражение и смущение боролись внутри него, и он издал низкий, сдавленный рык. Потом, качая головой, он развернулся и пошёл прочь из больницы, оставляя за собой запах лекарств и незабудок. В палате Дазай остался один. Он ещё раз посмотрел на дверь, за которой скрылся Чуя, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Он взял букет в руки, его взгляд скользил по синим лепесткам. Они были такими же яркими, как глаза Чуи, когда он злился. Дазай поднял глаза и посмотрел в окно. За ним простирался город, живой и шумный. Два года он не видел его, не чувствовал ветра, не слышал звуков. Но сейчас, глядя на небоскрёбы и суетящихся людей, он чувствовал, что ничего не пропустил. Незабудки в его руках были доказательством. Доказательством того, что кто-то всё это время ждал. Дазай откинулся на подушки, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат. За два года его мир сузился до четырёх стен, звуков аппаратов и редких голосов. Он привык к пустоте. И вот теперь, этот маленький букет — живое, осязаемое напоминание о мире, который он оставил. И о человеке, который его не забыл. Дазай закрыл глаза. В темноте, за веками, он видел не бесконечный полёт, а лишь два года молчания, которые Чуя прервал всего одним шагом и букетом незабудок. Его мысли скользили, как рыбы в глубокой воде, перебирая обрывки воспоминаний: вспышки гнева Чуи, их перепалки, его заботу, скрытую под грубостью. Он понял, что именно это, а не абстрактное понятие «смерти», и было тем самым, чего он хотел избежать. Потерять всё, что имел, и то, что имел, оказалось гораздо дороже, чем он думал. В этот момент в палату вошла медсестра, а следом за ней — лечащий врач. — Как вы себя чувствуете, Осаму-сан? — спросила медсестра, её голос был мягким и участливым. — Не так уж и плохо. Я бы даже сказал, прекрасно. — Дазай легко усмехнулся, хотя его голос был всё ещё сиплым, — Моя попытка самоубийства, кажется, была не слишком успешной. Обидно. Врач, пожилой мужчина с усталым лицом, лишь тяжело вздохнул. — Осаму-сан, вы не представляете, как вам повезло, — сказал он, подходя ближе. — После такого падения и столь длительной комы… мы не ожидали, что вы вообще очнетесь. И тем более — что сохраните память и способность говорить. Это настоящее чудо. Дазай лишь пожал плечами, не придавая его словам никакого значения. Он уже давно перестал верить в чудеса. — Теперь, когда вы пришли в себя, нам нужно начать реабилитацию. Ваше тело два года было неподвижно, мышцы атрофировались, — продолжил врач, осматривая его. — В ближайшие дни мы начнём с питания. Вам придётся есть понемногу, привыкать к твёрдой пище. Потом займёмся моторикой — нужно заново учиться ходить. Вам предстоит долгий путь, Осаму-сан. Дазай, молча, слушал. Его взгляд блуждал по палате, затем остановился на букете незабудок. — Два года, — пробормотал он, глядя на цветы. — Чудеса всё-таки случаются. Не так ли, доктор? — в его словах не было ни грамма иронии. Он говорил серьёзно, так, как редко говорил. Доктор ничего не ответил, лишь нахмурился. Он не понимал, что имеет в виду пациент, но его слова звучали странно, почти как признание. Он привык, что Дазай насмехается над смертью и жизнью, но сейчас его голос был лишён всякого яда. Когда врачи ушли, Дазай снова остался один. Он перевёл взгляд с цветов на окно, где уже темнело небо. Он был свободен, но заперт в теле, которое ему больше не принадлежало. Однако он не чувствовал ни паники, ни злости. Чуя, его голос и эти маленькие синие цветы — всё это было самым осязаемым доказательством того, что его мир всё ещё здесь. И этот мир не забыл о нём. С этими мыслями Дазай неожиданно почувствовал прилив вдохновения. Он нащупал под подушкой свой старый телефон, который, как оказалось, тоже чудом выжил после падения, хотя и был сильно потрёпан. На экране высветилось несколько пропущенных звонков от Чуи, а также от Мори и даже Акутагавы. Он проигнорировал их все, кроме номера Чуи. Дазай быстро набрал сообщение: «Эй, Чуя. У меня тут проблема. В больнице меня заставляют есть овощи, а я ненавижу овощи. Если ты меня спасёшь, я расскажу тебе, как украсть у Мори-сана его любимое вино». Набрав это, он с удовольствием отправил сообщение и откинулся на подушку, ожидая реакции. На его лице играла хитрая улыбка. Мир мог измениться за два года, но одно оставалось неизменным: Чуя никогда не сможет устоять перед возможностью спасти его. Или хотя бы хорошенько отругать. Телефон в кармане Чуи завибрировал, и он, мрачный, достал его, думая, что это очередное срочное сообщение от Мори. Чуя моргнул. Затем ещё раз. Это сообщение было настолько нелепым и настолько... дазаевским, что он невольно фыркнул. Он, конечно, мог бы проигнорировать его. Мог бы ответить что-то едкое. Мог бы... но не стал. Раздражение и облегчение снова смешались в нём. Он быстро набрал ответ, его пальцы почти летали по экрану. «Заткнись, Дазай. Мне плевать на твои овощи. И на вино Мори-сана тоже. Не думай, что после того, как ты исчез на два года, я буду выполнять твои дурацкие прихоти. Ты идиот». Он почти нажал «Отправить», но тут же стёр всё и набрал новое, более короткое, сообщение. Это было более… в его стиле. «Не дождёшься. Я не буду тебя спасать. Ешь свои овощи и будь благодарен, что я тебя вообще спас. И да, я не идиот. Ты идиот». Он снова стёр. Это было слишком эмоционально. И слишком много слов. В конце концов, Чуя глубоко вздохнул, его пальцы замерли над клавиатурой. Он просто ответил одной фразой, которая говорила обо всём и ни о чём. «Буду вечером».