Тишина между нами

Дверь в просторную гостиную штаба Мстителей отворилась беззвучно, но её появление прозвучало громче любого взрыва. Все присутствующие, будто по незримому сигналу, замерли на полуслове, прервав свои нарочито оживлённые и громкие разговоры. В проёме, залитые мягким светом комнаты, стояли они — Ванда и Наташа. Их руки были сплетены так естественно и прочно, словно всегда должны были находиться именно так. Пальцы Ванды, обычно порождающие хаос, теперь нежно, но уверенно обвивали пальцы Наташи — не сковывая, а закрепляя, будто она боялась, что это хрупкое, новообретённое счастье окажется миражом и растворится, если она разожмёт руку. Они не просто переступили порог. Они вернулись. Домой. И в их осанке, в лёгкости движений читалось нечто большее, чем просто примирение — читалось окончательное возвращение к самим себе. На мгновение в огромной комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением шампанского в бокалах. И эту тишину тут же торжественно нарушил Тони, с пафосом поднимая свой хрустальный бокал, который, казалось, материализовался в его руке из ниоткуда. — Ну что, дамы и господа, — провозгласил он с характерным для него размахом, — кажется, история увенчалась успехом! Сегодня мы присутствуем на официальном торжестве по случаю воссоединения, без преувеличения, самого упрямого и отчаянного дуэта во всей известной и неизвестной Вселенной! Наташа попыталась сделать своё коронное язвительное выражение лица — приподнять одну бровь, скривить губы в насмешке, — но из этого решительно ничего не вышло. Уголки её губ предательски дёргались, изгибаясь в попытке сдержать широкую, сияющую улыбку, которая так и рвалась наружу. Ванда же и не пыталась скрывать своих чувств. Она просто сияла, как маленькое солнце. Её щёки пылали ярким румянцем, глаза искрились такой безудержной радостью, что, казалось, вот-вот её ноги оторвутся от пола и она взлетит под потолок, увлекаемая одним лишь переполнявшим её счастьем. — Я бы сказал, это более чем достойный повод для настоящего праздника, — поддержал инициативу Стив Роджерс, и его добрые, честные глаза светились тёплой, почти отеческой улыбкой. — Особенно если учесть, сколько... гм... титанических усилий некоторые из нас приложили, чтобы этот момент вообще настал, — не удержался Клинт Бартон, многозначительно подмигивая в сторону Тони, который принял вид скромного гения. — Мне кажется, или здесь внезапно стало невыносимо жарко? — Наташа наконец нашла в себе силы ответить, делая вид, что обмахивается свободной рукой, но её пальцы лишь крепче, почти рефлекторно, сжали пальцы Ванды, словно ища в них опору и подтверждение реальности происходящего. И в этот самый момент Ванда, поймав на себе полный безграничной любви, облегчения и смирения взгляд Наташи, не смогла сдержать порыв. Она мягко развернулась к ней, и, не произнося ни единого слова, наклонилась и поцеловала её. Это был не тот страстный, отчаянный поцелуй примирения на крыше, что сметал все преграды. Это был нежный, тёплый, но в то же время уверенный и полный безграничной нежности поцелуй. Поцелуй, который говорил громче любых слов: «Всё позади. Мы дома. И теперь всё будет хорошо». Когда их губы разомкнулись, по комнате прокатился волна одобрительного гула, смеха и аплодисментов. Брюс Баннер смущённо, но искренне хлопал, Стив улыбался во весь рот своей открытой, честной улыбкой, Клинт свистел и топал ногами, а Тони, отвлёкшись от своего бокала, делал преувеличенное движение, будто вытирал скупую мужскую слезу умиления. — Ну вот, — прошептала Ванда, прижимаясь лбом к Наташиному, её глаза блестели озорными, счастливыми искорками. — Теперь они всё видели. Нас, окончательно и бесповоротно. — И пусть смотрят, — так же тихо, но с невероятной лёгкостью ответила Наташа, и в её голосе, впервые за долгие-долгие месяцы, не было ни капли привычной защитной брони, ни тени былой боли — только спокойное, глубокое принятие и абсолютное, безоговорочное счастье. И тогда Ванда, окрылённая всеобщей атмосферой радости, смехом друзей и собственным чувством головокружительной эйфории, не удержалась. Она обвела взглядом комнату, сжатую в своей руке ладонь Наташи и, сияя как тысяча сириусов в ясную ночь, с наигранной, театральной серьёзностью изрекла: — Ну что, дорогие гости, раз уж вы все здесь в сборе... Может, уже начнём планировать... ну, вы понимаете, это самое? А то, знаете ли, чтобы уж наверняка никуда не делось? Она намеренно загадочно приподняла бровь, и все без исключения поняли её прозрачный намёк. В воздухе повисло слово «свадьба», не произнесённое, но оттого ставшее ещё весомее. Наташа фыркнула, покачала головой и легонько, любовно ткнула её локтем в бок. — Максимофф, закрой свой фонтан романтических идей, — прошипела она беззлобно, но в её глазах, под притворной суровостью, плескалась безграничная нежность и самое настоящее веселье. Затем Наташа повернулась к «гостям», всё ещё не отпуская руку Ванды, и с той самой своей фирменной, немного хитрой, но на сей раз по-настоящему счастливой улыбкой добавила: — Но... чёрт побери, она права. Думаю, нам и вправду есть что обсудить. Только, — она бросила выразительный, предупреждающий взгляд на Тони, — я поставлю одно условие. Никаких салютов из моих браслетов. Никаких летающих арок, сотканных из магии. И упаси вас боже заказать оркестр из андроидов. Всё должно быть... прилично. Цивилизованно. Понятно? — О, Романофф, Романофф... — с комичным возмущением взмахнул руками Тони. — Ты просто не даёшь моему гению развернуться по-настоящему! Ты убиваешь в зародыше самые грандиозные свадебные идеи столетия! Ванда рассмеялась — звонко, радостно, от всей души, и счастливо прижалась к плечу Наташи, обнимая её за талию. Они стояли в центре комнаты, в самом сердце своего дома, окружённые своими друзьями, своей настоящей, выбранной семьёй. Рука об руку. Сердце к сердцу. И в воздухе витал не просто сладкий запах шампанского и свежего торта, а гораздо более ценный и стойкий аромат — аромат настоящего, выстраданного, заслуженного счастья, которое, наконец-то, пришло к ним домой и осталось навсегда. Их долгая, изматывающая война была окончательно окончена. И для них обеих начиналась самая прекрасная, многообещающая и долгая глава их жизни. Глава, которую они будут писать вместе.