The Sealed Room

— Я причинил тебе боль?! — задыхаясь, спрашивает он. Дядя хмурится ещё сильнее, а на лице появляется растерянное выражение. — Что? — спрашивает он. — Нет. — Тогда почему ты так странно дышишь? — спрашивает Цзинь Лин. На этом вопросе лицо дяди искажается, и он делает шаг вперед, внезапно протягивая руку к сумке Цзинь Лина. Цзинь Лин быстро отходит в сторону. — А-Лин, отдай мне эту чертову сумку. Ты не вернешься в Башню Золотого Карпа. Цзинь Лин вздергивает подбородок. — Нет, — говорит он. У дяди снова перехватывает дыхание. — А-Лин, — тихо рычит он. — Отдай…мне…эту…сумку. Почему-то его голос звучит даже отдаленно не так устрашающе, как обычно. Его голос дрожит, и Цзинь Лин сжимает челюсти. — Что это за место? — спрашивает он вместо этого. Он видит вспышку в глазах дяди, знакомую вспышку, словно щелкает какой-то внутренний механизм. Он видел это миллион раз. Он увидел это сегодня, в вестибюле. Дядя раздувается от ярости, грудь его вздымается… Но затем, так же внезапно… Он словно сдувается. Словно охваченный пламенем бумажный фонарь, он, кажется, съеживается, снова погружаясь в себя. Секунду спустя он выдвигает табурет из-за стола, стоящего посреди комнаты, и тяжело опускается на него. Цзинь Лин обеспокоенно делает шаг вперёд. Это далеко не первый раз, когда он видит, как дядя впадает в неистовую ярость. Но это первый раз, когда он видит, как ярость дяди подскакивает с нуля до ста, только чтобы так внезапно снова упасть до нуля. Повреждение внутренних органов — это первое объяснение, которое приходит ему на ум. Скорее всего, в грудь, куда пришелся удар Цзинь Лина. Через мгновение дядя закрывает лицо рукой, внезапно становясь таким старым, каким Цзинь Лин всегда его видел, несмотря на все годы замедленного старения. Он выглядит так, словно всё прожитое внезапно свалилось ему на плечи, словно вся его молодость и жизненная сила были высосаны из его тела в одно мгновение. Он внезапно и пугающе стал похож на обыкновенного смертного. — Дядя? — зовет Цзинь Лин, шагая вперед с нарастающей паникой. — Дядя, что случилось? Ты правда ранен? Дядя издает странный сдавленный звук. Беспокоясь, Цзинь Лин прижимается к нему и обхватывает руками за талию. — Дядя! Даже сидя, его дядя производит впечатление внушительной фигуры, на голову выше, чем Цзинь Лин думает, что когда-нибудь станет таким. И все же в хрупких ручонках Цзинь Лина его дядя кажется таким маленьким. Впервые на памяти Цзинь Лина он становится размером с человека. Обычного человека. Это вызывает у него чувство неловкости, которое он не может объяснить. В его маленьком семилетнем мире дядя всегда был великаном, богом среди людей, легендарной фигурой, облаченной в тело смертного. Он всегда казался непобедимым, недоступным. Но когда Цзинь Лин протягивает руку и обхватывает своими маленькими ладошками большие и сильные руки дяди, дядя дрожит от его прикосновения. — Тебе больно, дядя, — потрясенно шепчет он. — Тебе больно. Дядя делает судорожный вздох и, внезапно наклонившись, сажает Цзинь Лина к себе на колени. Цзинь Лин может по пальцам пересчитать, сколько раз за последние годы дядя вот так держал его на руках, и с наступлением каждого лета таких редких случаев становится всё меньше. — Я не ранен, А-Лин, — наконец говорит дядя. Его голос очень хриплый. Цзинь Лин пристально смотрит дяде в лицо, убирая с его лба мокрую челку. Он с некоторым беспокойством замечает, что глаза дяди слезятся. На лбу у него морщинки, а уголки губ дрожат. Ему больно, очень больно, но он изо всех сил старается этого не показывать, и Цзинь Лина резко покидает вся упрямость и гордость. Он сурово тыкает пальцем в грудь дяди, в то место, куда ударил ранее. — Тебе больно здесь, — твердо говорит он дяде. — Ты просто слишком горд, чтобы признать это. Дядя просто смотрит на него какое-то мгновение, а потом внезапно закрывает лицо руками и странно смеется. Цзинь Лин двигается ближе, смущенно хмурясь. Дядя ведёт себя очень странно, но Цзинь Лин твердо решил играть роль взрослого, поэтому он просто крепче обнимает дядю за талию. — Прости, что я причинил тебе боль, — торжественно произносит он и колеблется, прежде чем уткнуться лицом в грудь дяди. — Ты… ты все еще хочешь, чтобы я был… здесь? Даже несмотря на то, что я причинил тебе боль? Дядя немедленно отстраняется, его глаза всё ещё влажные и немного красные. — Конечно, я хочу, чтобы ты был здесь, А-Лин, — возмущенно говорит он. — Я всегда буду хотеть, чтобы ты был здесь. Я хотел, чтобы ты рос здесь задолго до того, как твоя мать родила тебя, и я хотел, чтобы ты рос здесь ещё долго после того, как она покинула этот мир. Если в далеком будущем настанет день, когда даже твоя глупая собака устанет от тебя, я все равно буду хотеть, чтобы ты был здесь! Глаза Цзинь Лина расширяются. Дядя никогда не был человеком, умевшим выражать свои чувства словами. Цзинь Лин не думает, что когда-либо слышал, чтобы дядя говорил что-то подобное кому-нибудь раньше. Внезапно он чувствует, как на глаза снова наворачиваются слезы, и руки дяди крепче обхватывают его, когда он всхлипывает. — Мой А-Лин, — хрипло шепчет дядя, прижимая Цзинь Лина к груди. — Мой маленький А-Лин. Закрыв глаза, Цзинь Лин снова и снова прокручивает в голове слова дяди и запечатлевая их в памяти. Однако, вспомнив эти слова, он внезапно отстраняется и смотрит на дядю широко раскрытыми глазами. — Подожди… — бормочет он. — Ты сказал, что если наступит день, когда-нибудь в далеком будущем, Фея устанет от меня… Значит ли это… Дядя глубоко вздыхает. — Да, — устало произносит он, — ты можешь оставить её себе. На лице Цзинь Лина появляется улыбка. Будучи в приподнятом настроении, он снова обнимает дядю за талию. — Спасибо тебе, дядя! — восклицает он. — Спасибо! Я знаю, ты ненавидишь собак, но я обещаю, что Фея не причинит тебе хлопот. Я буду держать её в узде. Если она тебе не понравится, тебе даже не придется к ней прикасаться! Она очень послушная, я обещаю! Дядя мягко хлопает его по коленке, и Цзинь Лин взвизгивает. Прошло очень много времени с тех пор, как дядя в последний раз так делал. Цзинь Лин любил это в детстве. Какая-то его внутренняя часть его все ещё хочет, чтобы это продолжалось, хотя он и знает, что уже слишком взрослый, чтобы сидеть на коленях у дяди. Дядя целует его в макушку и зарывается ему в волосы. — Кто сказал, что я ненавижу собак? — бормочет он. — У меня были щенки, когда я был маленьким мальчиком, знаешь, даже младше, чем ты сейчас. У меня было четыре черных пса. — Четыре?! — недоверчиво переспрашивает Цзинь Лин. Однако про себя он задается вопросом, позволил бы ему дядя завести четырех собак, если бы он попросил. Честно говоря, Цзинь Лин не уверен, хочет ли он вообще четырех собак. Четыре собаки кажутся для него слишком большим количеством. Почему у дяди было так много собак? Боги, его дядя иногда такой странный. Он все время забывает об этом. Он очень серьезно смотрит на своего дядю. — Знаешь, я не уверен, что ты когда-то был маленьким мальчиком, дядя, — говорит он. — Все пожилые горожане говорят, что ты родился стариком. Действительно странным стариком. Дядя снова хлопает его по коленке, на этот раз сильнее. — Паршивец! Взвизгнув, Цзинь Лин обвивает руками шею дяди, чтобы сохранить равновесие, и заливается радостным смехом. Они сидят, прижавшись друг к другу, пока его смех медленно сходит на нет. В конце концов, однако, Цзинь Лин чувствует, как чья-то мохнатая голова ударяется о его бедро, и, опустив взгляд, видит, что Фея смотрит на них печальными глазами. Он хмурится. — Не приставай к дяде, Фея, — шипит он. — У тебя что, совсем нет чувства самосохранения? Фея лишь бросает на него ещё более печальный взгляд и начинает жалобно хныкать. Цзинь Лин сурово смотрит на неё. Однако через несколько мгновений её жалобного скулежа, дядя вздыхает и наклоняется. Фея резко отшатывается от него, но дядя терпеливо ждёт, не двигаясь, пока она не подползает ближе, чтобы понюхать протянутую ладонь. Затем секунду спустя, она прижимается к его ладони головой. Дядя послушно начинает чесать её за ушами и глаза Феи немедленно закрываются. Она поворачивает голову, чтобы поймать его руку, и её хвост начинает радостно вилять по полу. Что ж, он быстро изменил свое мнение. У его бедного, доверчивого щенка совершенно отсутствует чувство самосохранения! Дядя тихо хмыкает. — Глупый пес, — ворчит он. Но не убирает свои пальцы с его уха. На следующий день дядя вызывает Цзинь Лина в свой кабинет перед тем, как отправиться на утреннюю тренировку. — Теперь, когда ты сформировал своё золотое ядро, — говорит он, — давай отправимся на ночную охоту, вдвоём, только ты и я?.. Цзинь Лин оживляется, всегда радуясь возможности провести больше времени с дядей. — Да! — восклицает он, и дядя улыбается. — Может быть, ты тоже начнешь ходить со мной по делам клана, — размышляет он, по-видимому, больше для себя, чем для Цзинь Лин. — В конце концов, однажды ты станешь главой клана Ланьлин Цзинь, и, если со мной что-нибудь случится, ты возьмешь на себя роль главы и Юньмэн Цзян. Самое время тебе начать осваиваться. С этими словами он снова обращает свое внимание на Цзинь Лина. — Ты бы хотел начать изучать все эти вещи? — серьезно спрашивает он. — Это означает, что у тебя будет меньше времени на игры с другими детьми. Тебе пришлось бы сопровождать меня в моих поездках, разговаривать с лидерами других кланов и, возможно, участвовать в менее опасных ночных охотах. — Конечно, — тут же соглашается Цзинь Лин. В любом случае, ему не очень-то весело играть в одиночку, когда дяди нет рядом. Он отправляется на тренировку в приподнятом настроении, а как только тренировка заканчивается, он чуть ли не вприпрыжку возвращается, чтобы собрать вещи для ночной охоты. Однако, когда он направляется обратно в семейную резиденцию, его догоняют те самые четверо учеников. Он вздыхает, готовясь к очередной выволочке, но они отводят глаза, не в силах встретиться с ним взглядом. — Прости, что насмехались над тобой, — жалобно произносит самый младший. — Мы были расстроены тем, что ты плохо говорил о нас в тот день перед главой клана, но мы не хотели, чтобы ты чувствовал себя нежеланным человеком в Пристани Лотоса! — В конце концов, это твой дом, — бормочет другой. — И, в общем, ты прав. Мы не настоящие Цзяны. — Можем ли мы начать все сначала? — умоляет старший. — Я Цзян Гао. А он — Цзян Фэй. А его зовут Цзян Шоу, а нашего младшего — Цзян Ай. — Цзян? — непонимающе переспрашивает Цзинь Лин. — Мы сироты войны, — поясняет Цзян Гао с натянутой улыбкой. — Наши родные умерли, когда мы были совсем маленькими. Никто не знал, как нас зовут по-настоящему, поэтому глава клана дал нам свою фамилию. У Цзинь Лина пересыхает во рту. У них нет родных. Неудивительно, что они разозлились, когда он сказал им, что они не являются Цзянами по крови. — Я не имел в виду то, что говорил все это время, — говорит он, сожалея теперь о своих словах. — Я просто разозлился. Вы ничуть не хуже, потому что у вас нет родителей. Это и ваш дом тоже, и…и я на самом деле не считаю ваши игры детскими! На самом деле, кажется, что вам всегда весело! Они улыбаются. — Мы играем вместе с тех пор, как они были маленькими, — говорит Цзян Шоу, — нам надо было подумать о том, чтобы позвать тебя играть с нами, когда ты начал приходить к нам на тренировки. — Отныне мы всегда должны играть вместе! — заявляет Цзян Ай. Цзинь Лин секунду молчит. — Теперь, когда я сформировал своё золотое ядро, — наконец говорит он извиняющимся тоном, — я думаю, что могу быть более занят в будущем — на самом деле занят в этот раз. Дядя хочет начать брать меня с собой в поездки по делам клана. Сегодня вечером я отправляюсь с ним на ночную охоту, а потом… Он сказал, что после этого в Цинхэ состоится собрание кланов, так что я, возможно, не вернусь какое-то время. Остальные выглядят сначала озадаченными, а затем немного расстроенными. — О, — мрачно говорит Цзян Ай. — Простите, — извиняется Цзинь Лин. — Я действительно хотел бы поиграть с вами. — Все в порядке, — говорит Цзян Фэй с грустной улыбкой. — Жизнь наследника клана, должно быть, очень насыщенная, да? — Но, надеюсь, когда ты вернешься, у нас у всех будут золотые ядра! — Цзян Ай взволнованно плачет. — После этого мы будем в одной тренировочной группе, так что снова сможем тренироваться вместе! Цзинь Лин улыбается и кивает. — Тогда увидимся на тренировке в следующий раз, — говорит он. Когда он поворачивается, чтобы вернуться в семейную резиденцию, Цзян Гао внезапно окликает его. — О, кстати, — говорит он. — Ты всё-таки зашёл в запечатанную комнату? — Что было внутри? — с любопытством спрашивает Цзян Ай. Цзинь Лин на секунду замолкает, прежде чем повернуться к ним. — Это была спальня, — наконец произносит он. Остальные выглядят немного растерянно. — Спальня? — спрашивает Цзян Ай, и через мгновение Цзинь Лин кивает. — Да, — тихо говорит он, прежде чем опустить глаза. — Это была совершенно обычная спальня. Цзинь Лин чувствует боль с головы до ног, пока они идут по тропинке, которая приведёт их обратно в семейную резиденцию. После стольких часов боя со свирепыми мертвецами у него не осталось сил даже на то, чтобы открывать рот, но, к счастью, похоже, что Вэй Усянь тоже не в настроении разговаривать. Он смотрит на камни у себя под ногами и выглядит странно задумчивым. Когда они, наконец, подходят к семейной резиденции, Вэй Усянь внезапно останавливается как вкопанный, глядя на здание широко раскрытыми глазами. — Что-то не так? — спрашивает Цзинь Лин, немного встревоженный его реакцией. — Это главная семейная резиденция, — быстро отвечает Вэй Усянь. — Я-я думал, что Цзян Чэн снес ее. — Зачем ему это делать? — недоуменно спрашивает Цзинь Лин. — Тогда где же он будет спать? Спустя секунду Вэй Усянь выходит вперед, вглядываясь во двор. Его лицо слегка дёргается. — Когда я был здесь в последний раз, я проходил мимо того места, где раньше находилась старая семейная резиденция, — рассеянно бормочет он. — Там было другое здание, и я подумал… я подумал, что это новая семейная резиденция. — О, — говорит Цзинь Лин. — Ну, я слышал, что дядя перестроил некоторые здания, когда перестраивал это место после войны. Очевидно, он хотел сделать что-то вроде гигантского щита-талисмана под новым фундаментом Пристани Лотоса. Он закатывает глаза. — Я всегда думал, что он немного параноик, — ворчит он, — но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, верно? Вэй Усянь слегка морщится от этого, но больше ничего не говорит. — В любом случае, — тут же говорит Цзинь Лин, сбитый с толку странным настроением Вэй Усяня. — Я собираюсь пойти и оставить свои вещи. Я думаю, ты можешь постоять здесь и поглазеть ещё немного, если хочешь. Он заходит в свои покои и с удивлением обнаруживает на столе письмо с печатью Ланьлин Цзинь. Он вскрывает его и бегло читает. Сделав глубокий вдох, он немедленно направляется обратно и с удивлением видит Вэй Усяня, стоящего у дверей запечатанной комнаты с протянутой рукой, как будто он собирался распахнуть их. Однако тот вздрагивает, едва завидев Цзинь Лина и быстро опускает руку. — Что ты здесь делаешь? — подозрительно спрашивает Цзинь Лин. — Ничего, — тут же отвечает Вэй Усянь, как ни странно, защищаясь. — Что ты там делал? — спросил я. Цзинь Лин приподнимает бровь. — Я здесь живу, помнишь? — говорит он без особого энтузиазма. — Я только что говорил тебе это. Вэй Усянь, кажется, внезапно замечает письмо в своей руке и кивает на него, явно желая сменить тему. — Что это? — спрашивает он. Цзинь Лин смотрит на письмо, затем разворачивает его, чтобы показать Вэй Усяню печать. — Письмо из Башни Золотого Карпа пришло в тот же момент, что и мы, — говорит он. — Похоже, что все мертвецы, с которыми мы сражались, стали обычными трупами после того, как мы ушли. Цзэу-цзюнь взял командование на себя. Сейчас они разбирают тела и проводят похоронные обряды. — Приятно это слышать, — говорит Вэй Усянь. После этого они оба погружаются в неловкое молчание. Они ещё какое-то время стоят молча, пока, наконец, Цзинь Лин не может сдержать своего любопытства. — Так ты действительно собираешься попытаться открыть эту дверь, — спрашивает он, — или просто будешь пялиться на неё дальше? Вэй Усянь прикусывает губу. Через секунду он усмехается. — Это зависит от обстоятельств, — говорит он и криво улыбается Цзинь Лину. — Ты знаешь, что находится в этой комнате? Цзинь Лина этот вопрос приводит в молчание. — Я сомневаюсь, что ты сможешь её открыть, — наконец бормочет он. — Дверь запечатана. Комната открывается только для дяди, и сколько я здесь живу, я ни разу не видел, чтобы кто-то ещё заходил туда. Проходит еще секунда. Наконец, Вэй Усянь закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он поворачивается к двери, кладет на неё руку. Затем он задерживается ещё на мгновение, прежде чем, всё ещё не открывая глаз, толкает её. Челюсть Цзинь Лина падает на пол, когда дверь открывается перед ним без сопротивления. Через мгновение Вэй Усянь снова открывает глаза, и они тут же расширяются. — Ух ты, — шепчет он. Вэй Усянь начинает медленно заходить в комнату, с лёгким удивлением оглядывая мебель. Цзинь Лин бежит за ним, открыв рот и не веря своим ушам. — Что ты сделал?! — спрашивает он, когда Вэй Усянь раздвигает полог кровати и наклоняется, чтобы посмотреть на стену напротив изголовья. — Ты…ты только что сломал печать?! Вэй Усянь долго не отвечает. Он даже не шевелится. Он просто смотрит. Наконец, Цзинь Лин делает шаг вперед и смотрит на стену, на которую смотрит Вэй Усянь. На стене нарисованы перечеркнутые каракули двух целующихся людей, те самые, которые, как он помнит, он видел много лет назад, в тот единственный раз, когда он наконец попал в запечатанную комнату. Он не понимает, почему Вэй Усянь смотрит на это так, словно увидел привидение. Через мгновение Вэй Усянь выпрямляется, позволяя занавескам опуститься на место. Он оборачивается, долго оглядывает комнату, прежде чем, наконец, издает тихий, болезненный смешок. — Похоже, я никогда отсюда не уезжал, — шепчет он. Цзинь Лин тут же хмурится. — Что это за место? — наконец спрашивает он. Вэй Усянь делает шаг вперед и проводит рукой по комоду, на котором стоит деревянная подставка. — Знаешь, А-Лин, — наконец шепчет он. — Я тоже когда-то здесь жил. Когда-то очень давно. Стоящая на комоде подставка на вид идеально подходит для флейты.