Нечаянно близкие

      Пройдёт несколько лет, и, вышагивая по скрипучим паркетам родной альма-матер, Фред привычно запрокинет повыше подбородок. В кармане будет лежать бесполезная бумажка: Фред был уверен, что уже в районе Вуд Лейн цифры на ней превратились в мазню. Дома он несколько раз сверил написанное с содержимым вкладки на экране, скомкал листок и не выпускал его из мокрого кулака все восемь станций.       По правде говоря, запрокидывание подбородка не несло никакой пользы. За свою долговязость ещё на первом курсе Фред получил прозвище «штатив». Прозвище не прижилось; однокурсники быстро поняли, что у Фреда есть более выдающиеся качества. Да и в особой опознавательной кличке он не нуждался, хотя за едкие шутки Оливер иногда ласково звал его «бессердечником».       — Мистер Уизли!       Фред со вздохом закатил глаза и притормозил. Начало июня — время, когда студенты посягают на твою свободу перемещения самым наглым образом. Он оглядел толпу перед собой и развернулся.       — А это не я, — Фред шутливо погрозил пальцем. — Господа, вы же знаете, я не принимаю по… — часы на запястье показывали без четверти три. Время ещё есть. — …по вторникам.       Трое второкурсников хихикнули и протянули помятые отчёты.       — Так…       Фред быстро пробежался глазами по первой странице миллиметровки. Шкалы на ней были перечерчены несколько раз, точки обведены. Картинка довольно печальная.       — Это чей фаллический символ?       — Я исправил деления, — смущённо потупился кудрявый парнишка в толстых очках. — Там не получалось…       — Там и сейчас ничего не получится, — возразил Фред. — Дай-ка мне ручку… Где у тебя максимум? Ага, вот, вижу. А по расчётам он должен быть тут. Почему?       — Деформация? — робко предположил студент.       — В черепе у вас деформация, — устало вздохнул Фред. — Цену деления нужно нормальную выбирать. Страница двадцать восемь практической обработки данных. Завтра принесёшь.       Он вернул парнишке в руки многострадальный график и уже хотел развернуться, но под нос ему сразу сунули следующий отчёт. Фред наигранно поморщился, взял бумажки.       — У тебя погрешность почти в двадцать процентов. Ты же понимаешь, что это неадекватно?       — Там по-другому не выходит, — жалобные глаза второго студента пытались просверлить в душе Фреда дыру.       Он нервно покосился на часы. Опаздывал Фред часто, но именно сегодня опаздывать, пожалуй, не хотелось бы.       — Бардак с квадратами, — он шустро потыкал ручкой в смазанные записи и вернул отчёт. Кинул взгляд на третью студентку, прижимающую к груди целую стопку с работами, потёр затылок. За пять минут принять всё он вряд ли успеет. — Господа, я завтра здесь с двух, ладно?       Он подмигнул им и поторопился протиснуться к лестнице. Весь коридор был заполнен людьми с разной тяжестью академических долгов и разной степенью тревожности.       Где-то в другом конце коридора раздался знакомый стук каблуков. Фред вытянулся, но не заметил ничего приятного. Обидно. Ему казалось, что он уже давно сумел забыть эти дурацкие каблуки. Похоронил их сразу, чтобы не мучиться — только, видно, плохо хоронил, не очень тщательно. Прошло уже несколько лет, а он по привычке задирает подбородок. Всё вытягивается, ищет кого-то. Дурак дураком.       Он горько хмыкнул и взлетел по ступенькам к большой аудитории.

***

      Автобус уходил ровно в половину седьмого утра. Остановка пестрела прямо под окнами тесной квартирки, которую близнецы делили с Оливером, перешедшим уже на третий курс. Многие избегали южных районов — ехать на лекции приходилось по полтора часа, с пересадкой, а про местных маргиналов слагали легенды. Но жаловаться было не на что. Всё-таки дешевле, чем общежитие.       Втроём они смогли превратить помещение, напоминавшее что-то среднее между викторианской каморкой и ящиком для швабр, в довольно приличное жилище. Джордж сумел выторговать занавески у немолодой продавщицы почти за бесценок, за что на полгода получил от Фреда звание «Полиэстеровый Ловелас, Гроза Женщин Среднего Возраста, Почётный Разоритель Текстильной Промышленности Объединённого Королевства». Джордж мог бы щеголять званием дольше, если бы Фреду не надоело каждый раз торжественно произносить такой длинный набор слов. Впрочем, Анджелина была этому только рада. Ей всё не давала покоя строчка про женщин среднего возраста.       Занавески пришлось повесить сначала на скотч, потом на изоленту, потом закрепить изоленту скотчем — и всё равно время от времени поднимать рухнувшую конструкцию и клеить заново. Только в конце второго курса Фред и Джордж накопили денег на установку карниза. Оливер к тому времени уже выпускался и пожить с человеческим ремонтом не успел, хотя получил от Фреда пару фотографий окна. Чтобы не забывал их уютное гнёздышко.       Столица рухнула на Фреда бесконечным воем автомобилей, обилием вывесок, способных вызвать эпилептический припадок у неподготовленного провинциала, толпами туристов, неподъёмными ценами… Но самое обидное, бьющее прямо в рыжее темя — своим абсолютным безразличием.       Слава богу, Фред тащил все тяготы переезда не один. Рядом всегда были плечи — точно такие же костлявые и веснушчатые, как у него самого. Поначалу братья вжимались друг в друга, как замёрзшие щенки, совершенно потерянные, обескураженные суматохой громадного города. Сталкиваясь с его безразличием, они пытались создать настоящий дом в тесной квартирке. Торопились поскорее закрыть входную дверь, заново приклеить занавески — и спрятаться от недружелюбного, пугающего «снаружи».       Мать присылала им домашний джем, и они выставляли в коридор пустые литровые банки. Оливер только раз осмелился высказаться против стеклянной экспозиции — потенциального источника осколков, которые, между прочим, проблематично вычищать из-под плинтусов. За это сразу же получил массу укорительных речей и отдельно — эпилог от Фреда про важность сохранения традиций. Оливер тогда плохо понял, причём здесь традиции, но спорить не стал.       Реальную причину Фред и Джордж сочли банальной. Излишне трогательной, если уж говорить честно. Миссис Уизли хранила в погребе точно такую же стену из банок.       

***

      Всё-таки опоздал: гости в аудитории уже расселись, а проектор во всю жарил белую стену слайдами. Фред бесшумно проскользнул между рядами и занял свободное место. Если приноровиться поворачивать голову под нужным углом, можно даже разглядеть выступающего.       Тощий, низенький профессор в смехотворных очках рассказывал что-то про транзакции. Должно быть, ему очень тяжело живётся с таким монотонным голосом. Фред мысленно порадовался, что никто не ждёт от него отчёта по темам — иначе пришлось бы действительно вникать.       За годы обучения и работы в научной сфере у человека появляется много полезных навыков. Молодой специалист может не только запросто воспользоваться калькулятором или придумать пятнадцатую отговорку для перекура, но и за пару секунд принять крайне сосредоточенный вид. Даже если в черепе стучат мысли о пропущенном завтраке или чужие каблуки.       Сегодня роль внимательного слушателя давалась ему с большим трудом. Фред выискивал глазами хотя бы крошечный клочок знакомого образа. Она точно должна быть здесь. Не мог же он перепутать имя в списке гостей? Точно нет. Пока что безошибочное чтение фамилий входило в комплект академических навыков Фреда.       Будь его воля, он бы мигом позвенел ложечкой по стакану, прерывая выступление. Встал, улыбаясь, и сказал, как обычно говорит тормозящим студентам: «Господа, давайте не будем тратить наше драгоценное время!..»       Зал профессоров встрепенётся, где-то обязательно послышится вежливый кашель.       «В этой аудитории должна быть наша коллега из Глазго с её, безусловно, перспективным докладом про фотохимические реакции,» — продолжит Фред торжественно и серьёзно: «Полагаю, у неё красная помада и возмущённое лицо. Коллеги, давайте попросим гостью встать, и мы с ней быстренько покинем зал, а вы продолжите слушать свою скучную чепуху. Кстати, сэр, у вас ошибка на слайде...»       Фред расплылся в улыбке, представив себе такую картину, и очнулся только когда вместо тощего профессора на кафедре появилась девушка. Чужой голос вырвал Фреда из приятных фантазий.       — Коллега, можно ли поаккуратнее?       — Прошу прощения, — пробормотал Фред, нашарив под столом опрокинутый картонный стаканчик.       Разлитая на колени минералка, строгий мужчина, которого Фред случайно ткнул локтем — всё стало неважно. Проектор зажужжал, осветил лицо девушки. Та поморщилась от яркого луча и уверенно представилась залу.       Фред перестал понимать родной английский. В голове билась звенящая пустота, на миг ему показалось, что вокруг исчезли все звуки — слишком искусственными и неправдоподобными они были. Реальность вернулась, когда его легонько потормошили за плечо.       — Мистер Уизли? Всё в порядке? — учтиво осведомился шёпот. — Вы побледнели.       — А?.. — Фред нехотя оторвал взгляд от кафедры. — Да, конечно. Всё в полном порядке.       — Может, воды?       — Спасибо, не нужно. Я свою уже… — он посмотрел на мокрую штанину. — Использовал.       Фред снова уставился на докладчицу и криво улыбнулся. С красной помадой он угадал.       

***

      От тесной квартирки до кампуса можно было добраться и на метро. Поначалу им с Джорджем нравилось чувствовать бешеную скорость вагона, когда ветер задувает в окна и щекочет макушки. Но оказалось, что мудрёная система веток метро может испортить любую поездку. Пару раз пересядешь не на той станции — и ты уже стоишь между заброшенным заводом и лесополосой, а остановки волшебным образом исчезают из виду. Поэтому весь первый курс Уизли проездили на автобусе.       Джордж учился на факультете компьютерных технологий, Фред — на инженерном, свои специальности они считали взаимодополняющими. Первую практику оба проходили с железнодорожниками, там же получили прозвища «Шпала» и «Вторая шпала». Тоже очень взаимодополняще. После практики всё-таки удалось ужиться с системой метрополитена.       Расписания у них не совпадали, но первое время Фред и Джордж старались ездить вместе. Один сидел на лекции, а второй топографировал окрестности. Измерял протяжённость пешеходных дорожек поблизости. Доизмерялись до ближайшей пекарни — но радость быстро сменилась необходимостью искать другое место для ожидания: запах еды сводил с ума, а цены заставляли погрузиться в безумие окончательно.       Чуть позже ездить начали по отдельности. Шутки ради прицепили к свитерам записки с адресом. «В случае потери вернуть Фреду Уизли вместе со свитером,» — гласила первая записка. Вторая поддакивала: «В случае потери дайте пива и приведите Джорджа Уизли.»       С появлением Анджелины в квартире стали обитать новые запахи. Ягодные духи, варёная курица, сэндвичи с сыром — съедобными подношениями она не дала Фреду ни шанса на ревность. Поначалу он молча хмурился, когда Джордж уходил на ночь к Анджелине. Старался поскорее заснуть и встать почти впритык утром — чтобы не было времени на сборы в пустой квартире. Потом привык. Тем более, Джордж никогда не пропадал дольше, чем на одну ночь. Фред узнавал его по чужому ягодному аромату на лестничной площадке. Иногда Анджелина передавала братьям домашней еды, а они в свою очередь копили на хорошую колбасу, чтобы отблагодарить её хоть сколько-нибудь удобоваримыми бутербродами.       По средам и пятницам в автобусе ездила девчонка. Кажется, она была художницей — всегда с блокнотом в руках, смешно щурилась, рассматривая пассажиров. Фреду сразу подумалось, что такая девчонка могла бы работать циркачкой, в самом хорошем смысле. Ей бы пошло скакать по арене на конях или ловко летать под самым куполом в блестящем платье. Если вплести в её короткие косички проволоки, можно было получить настоящую Пеппи Длинныйчулок, только блондинку. Конечно, Фреду захотелось посмотреть, появятся ли у неё на щеках ямочки, когда она засмеётся.       Он подсел к девчонке в пятницу и представился библиотекарем. В следующую среду сменил профессию на пчеловода, затем стал специалистом по заталкиванию пробок в бутылки. В конце концов признался, что в цирке работать нужно ему, хотя она неплохо смотрелась бы рядом с клоуном. Ямочки на щеках и правда появились.       Они болтали всю дорогу по средам и пятницам, три месяца подряд. Потом девчонка куда-то пропала. Уехала, наверное, или просто перестала пользоваться автобусами. Фред только пожал плечами — теперь можно было со спокойной душой перейти на метро.

***

             — Грейнджер, — бросил Фред в толпу.       Четыре часа конференции он отсидел с огромным трудом. Выстрадал, если быть точнее. Мисс Грейнджер оказалась единственной интересной частью мероприятия, и всё оставшееся время Фред не сводил с неё глаз.       Она рассеянно обернулась. Не узнала его голос? За рёбрами больно защемило. Все четыре часа Фред представлял, как она обернётся, как покачает головой. Как ей будет к лицу красная помада. Улыбнётся — и Фред, наверное, совсем не сможет вдохнуть. Ей нужно было начать презентацию со скорой помощи.       И вот она стоит со своей красной помадой, со своим докладом, который Фред мог пересказать наизусть с первого раза, слово в слово. Стоит — и не видит Фреда в упор. Неужели забыла? Прошло всего три года. С другой стороны, мало ли вещей может произойти с человеком за три года? Наверняка она уже давно замужем в своём слякотном Глазго. Счастливо живёт и стучит каблуками кому-нибудь другому. А Фред даже не знает, как к ней обращаться. По имени — слишком фамильярно, а произнести холодное «мисс Грейнджер» у него не поворачивался язык.       — Грейнджер, — громко отчеканил Фред.       Обернулась. Увидела. Увидела!       И головой качает, и улыбается. Неловко только как-то улыбается, будто извиняясь. Похоже, тоже не знает, как его назвать.       — Можно по имени, — сразу обозначил он границы.       Сразу стёр эти дурацкие границы.       — Я не ожидала тебя здесь…       — Я разносторонний молодой специалист. А тот профессор с транзакциями меня просто покорил, — Фред шустро освобождал им путь к дверям. — Ты, кстати, тоже. Как всегда на высоте.       Они с трудом выбрались из аудитории. Пришлось устроить настоящие весёлые старты: некоторые магистранты попытались обступить их, завалить вопросами, но Фред мастерски огибал все препятствия, на ходу кивая профессорам и не подпуская к своей спутнице ни одного студента с записной книжкой.       Около кампуса они наконец выдохнули. Повисло молчание — избежать его не помогла даже прояснённая условность с именами. Из кармана у Фреда вывалился смятый листок, он не успел подхватить. Зато успела она.       — Время начала… Второй этаж, аудитория номер… — она вгляделась в размытые цифры. — Не помню, чтобы ты пользовался такими записями.       — Не хотелось забыть, — невозмутимо парировал Фред.       — Даже этаж указал. Редко бываешь в этом корпусе?       — Ежедневно.       Как же она режет этой алой улыбкой. Прямо в мозг целится, не иначе. Всё-таки медиков вызвать стоило.       — Слушай, а что, если я приглашу тебя куда-нибудь выпить? Скажем, сегодня вечером. Могли бы обсудить фотохимические реакции.       — Ты ведь готовился, да?       Всё-то она знает, как всегда. Приковала к месту прищуренным взглядом и стоит довольная. Как будто все три года тренировалась, чтобы вот так прийти и разворошить всю память, все могилы в голове Фреда перекопать. А Фред смеётся. Он вообще всегда считал, что в предсмертной агонии вместо молитвы лучше вспомнить анекдот. Всё равно впереди темнота, так хоть что-то приятное будет напоследок.       — Так ты согласна?       — Я бы переоделась.       — Жду тебя в девять в Голден Кроун. У тебя полтора часа, идёт?

***

             Два курса прошли спокойно. К Анджелине Фред привык, метро перестало увозить бедных приезжих в лесополосу, занавески повисли на нормальном карнизе. Съехал Оливер — Джордж перекрасил его комнату в оранжевый. Туда сложили гитару Фреда, часть банок из коридора, затем начали потихоньку перетаскивать другой разнокалиберный хлам. Вместо комнаты Оливера образовалась кладовка, где Фред мог музицировать посреди коробок, непонятных запчастей и сохнущего белья.       А потом случилась Гермиона.       Она случилась не сразу, не лавиной и не ударом. Незаметно пришла в его жизнь, подкралась и как-то очень органично закрепилась в ней.       Она — на два года младше, из интеллигентной семьи врачей. Поступила на биотехнологии, безукоризненно знала Лондон и профильные дисциплины лет на пять вперёд. Фред не мог точно вспомнить, как они познакомились, зато прекрасно помнил взаимное раздражение. Гермиона мгновенно отнесла Фреда в категорию «балбесы», он в ответ определил её в «заучки с максимализмом» — оказались квиты. Это положило начало стойкому нейтралитету.       Скоро выяснилось, что не такая уж Гермиона и заучка, и шутит она смешно, и поговорить с ней можно, даже интересно. Даже иногда хочется. Она, разумеется, из «балбесов» Фреда не убрала, но уважением прониклась быстро.       Сначала они виделись в перерывах между лекциями, гуляли по кампусу. Фред стал приезжать в свои выходные, и они снова гуляли по кампусу. Разговаривали про алгебру, про художников, про ужасы столичного транспорта и про аллергию на кошачью шерсть, которой у обоих не было.       В библиотеке они нашли детские книги и долго рассматривали картинки. Гермиона любила Астрид Линдгрен, а Фред — Алана Милна. У Линдгрен ему нравилась повесть про дочь разбойника и совсем не нравилась сказка про братьев Львиное сердце: маленьким он затыкал уши при любом упоминании этой истории, бежал к Джорджу и ещё долго отказывался отпускать его руку. Гермиона в детстве любила Тигру и до ужаса боялась Слонопотама, поэтому книги о Винни-Пухе смогла прочитать только в начальной школе.       Гермиона повела Фреда в музеи, в театр, потом в филармонию. Фред честно отсидел все мероприятия. Концерт ему понравился, особенно когда дирижёр случайно выбросил палочку в литавры.       В долгу Фред не остался: на Рождество свозил Гермиону на ферму и научил доить коз.       Первым культурным шоком для Гермионы стал сам Фред. Вторым — Джордж. Третьим оказалась квартира близнецов. Гермиона преодолела все разбитые фонари до подъезда, все грязные тротуары и не моргнула глазом, проходя мимо очередной интеллигенции местного разлива. Но внутри её ждала заклеенная фольгой вентиляция и чистая коробка из-под лапши на кухонном столе — импровизированная копилка, куда по привычке собирались деньги на колбасу. Фред гордо заявил, что многое понимает в гитарах, и сыграл Гермионе что-то из Сида Вишеса среди мокрых носков. Чем и добил её окончательно.       Она выдохнула и решила стоически принимать все испытания: и осколки фонарей в клумбах, и изыски панковского наследия. Фред встречал её у метро, вёл за собой, оберегая от обитателей южных улиц. Гермиона знала, в какие ночи он остаётся без Джорджа. Фред варил чай в единственной кастрюле, разливал по пивным кружкам, под шумок позаимствованным в дешёвом пабе на первом курсе — других чашек в кухне не водилось. И они снова говорили.       Только о любви разговор никогда не заходил. Не было желания что-то определять, обещать и всячески ковырять друг другу душу. Два нечаянно близких человека, вот и всё. Зачем тратить слова на какую-то любовь, если можно обсудить способы обхода сухого закона в Америке тридцатых? Или космос, в конце концов.       

***

      Фред ткнул пальцем в первый попавшийся виски, Гермиона взяла французское полусладкое. Фред хмыкнул: очевидно, кто тут будет представлять благородный слой общества.       — Наверное, я изменилась, — она поджала губы и опустила взгляд в бокал.       Что за чушь? Фред сидит перед ней, пытается напиться поскорее, чтобы перестать видеть ту Гермиону — и не может. Это и есть та Гермиона. Спрашивает ещё.       — Ты пока не в том возрасте, чтобы меняться за три года, — хохотнул Фред. — И я не в том возрасте. Сказал бы, сколько нам осталось не меняться, но, извини, не захватил калькулятор.       Снова она улыбается. Горько от её улыбки, и виски в горло не лезет. Но была бы она перед Фредом хмурой — он бы себе в глотку сразу какую-нибудь тарелку запихнул. Или хотя бы половник.       — А ты изменился. Немного, — Гермиона аккуратно подтёрла пальцем смазанную помаду. — Но в целом узнаваемо.       — Даже знать не хочу, хорошо это или плохо, — он покрутил в руке рюмку, сделал глоток. Поморщился. — Вот теперь хочу. Жги.       — Не хорошо и не плохо.       — Разочарование.       — Надеялся услышать, что постарел в двадцать шесть?       — От тебя? Просто мечтал.       Фред прищурился. Теперь он тоже улыбался. Странным образом его успокоили слова Гермионы: не постарел до тридцати — уже отлично. С другой стороны, постарел бы — заработал шанс стать крутым дедом к сорока годам. У Джорджа появятся дети, будет у них настоящий сумасшедший старик. Фред научит играть в шахматы, по банкам стрелять… Раз другого деда у них не будет, придётся занять эту должность.       — Я думал, ты давно замуж вышла.       — Почти угадал.       — Что, правда? — постарался удивиться Фред. Вышло устало.       — Уже успела развестись, не переживай.       Гермиона убрала волосы за ухо. Фреду тут же захотелось накрутить на палец вьющуюся прядь, аккуратно отпустить и смотреть, как завиток постепенно ослабляется. Наблюдал бы за таким часами напролёт.       — Получается, я сижу в баре с разведённой женщиной? Боже, совсем как взрослый мальчик.       Она помолчала, попробовала вино. Первый глоток за вечер.       — Так ты меня искал?       — Теперь разведённая женщина пытается меня унизить.       — Я надеялась, что столкнусь с тобой здесь.       Фред нахмурился, перекручивая в голове последнюю фразу. Это не было неожиданностью, наоборот — логично, он бы тоже надеялся на её месте. Всё-таки не враги, и бывшими их не назовёшь. Но всё вокруг: гул разговоров, неуместный бодрый джаз на фоне, сама Гермиона — казалось лихорадочным бредом. Фред машинально приложил ладонь ко лбу. Едва тёплый — или руки такие же горяченные.       — Есть вероятность, что я нечаянно просматривал список выступающих и нечаянно увидел твоё имя.       — Какое намеренное событие, — улыбнулась Гермиона. — Ты определённо сидишь тут, передо мной. Какова погрешность?       Горечи в её взгляде почти не осталось, только дразнящее тепло. Напиться до неузнавания Гермионы уже не получится — теперь точно.       — Совершенно неадекватная, — он наигранно закатил глаза, как перед студентами. — Вся в ноль ушла.       Они снова говорили. Начали с аллергии на кошек, которую никто из них так и не успел заработать. Продолжили про Сида Вишеса. Фред клялся, что носки теперь сушит отдельно от гитары — благо, в новой съемной квартире есть такая возможность. Про Линдгрен и про крошечное метро в Глазго, которое в любом случае привезёт в лесополосу. Про «верблюдоиды» в графиках у студентов, про художников и про алгебру.       Гермиона смеялась до слёз, её алая помада стёрлась — как же ей шло без помады!.. Посмотрит — и Фред совсем дышать не может. Ей следовало начинать разговор со скорой помощи.       — А Джордж женился, дурак, представляешь?       — Теперь он Джордж Джонсон?       — Я ему так и предлагал в паспорте записать.       — Я бы посмотрела на такой паспорт…       Французское полусладкое выпито, первый попавшийся коньяк не закончен и наполовину.       Фреду завтра к двум в лабораторию, разбираться со вторым курсом. Тяжела жизнь аспиранта в начале июня — никакой свободы перемещения. Он утонет в рулонах миллиметровки, будет смешить студентов и закатывать глаза. Вышагивая по скрипучим паркетам родной альма-матер, запрокинет повыше подбородок?       Нет. Не вернуть того стука каблуков. Самые больные воспоминания — счастливые. Горе бьёт в лоб, в рыжую макушку, в рёбра — зато всегда знаешь, что прилетело до сотрясения. А ушедшее счастье берёт щипчики и потихоньку расковыривает душу. Всю жизнь издеваться будет, и не остановишь ведь.       — У меня ещё нет билета до Глазго.       — Останешься?       — Не знаю.       Ага, в макушку тоже бьёт, оказывается. Об этом Фред не подумал, теперь придётся всё заново переваривать. Какую молитву нужно вспоминать в агонии?       — Знаешь анекдот про нож в печени?       — Слишком тонкий намёк для тебя, Фред.       — Говорят, при таком ранении больно только когда смеёшься.       Он улыбался. Гермиона достала из сумки листочек и ручку. Быстро нацарапала цифры и отдала Фреду.       — У тебя же нет моего номера. Знаю, что не пользуешься напоминаниями, но раз ты начал этажи записывать…       — А это обязательно?       — Нет. Не могу же я вломиться в твою жизнь и заставить тебя названивать.       — Ты уже это сделала, — Фред хмыкнул и потёр подбородок. — За эти три года… Ты жалела, что уехала? Были ли такие жаления, скажем, в количестве одна штука? Плюс минус шесть сотых от жаления.       — Фред, — она вздохнула. — Вообще-то, я не занимаюсь фотохимическими реакциями.

***

             Когда Гермиона уезжала, они смеялись. Всё очень просто: закончила третий курс, пригласили на четвёртый в шотландскую лабораторию — учиться и работать. Не надеялись, ничего друг другу не обещали. Оба пожали плечами — встретились, разошлись, бывает. Она хотела оставить книжку, на память, но Фред отрезал: никакой памяти, а то вдруг внезапно вспомнится — и что ты, на стенку полезешь? И вообще, долгие прощания — это самый отвратительный концепт за всю историю человечества.       Книжки не осталось, Гермионы тоже не осталось. Прощались быстро: обнялись, улыбнулись. Целоваться не стали даже в щёчку; на Гермионе алая помада — не стойкая, зато мажется будь здоров. Подарок Фреда на прошлое Рождество. В шутку, потому что цвет как у новогоднего шара. Забавно же. А Гермионе внезапно понравилось. Ходила теперь с воинственно-праздничным раскрасом, Фред каждый раз хохотал до колик.       Прощались быстро, а всё-таки вспомнилось. Но Фред молчал — сам дурак, за ним последнее неправильное решение. Надо было отцепить к чертям вагон Гермионы.       Джордж женился через год. Уехала Вторая шпала, остались только оранжевые стены. Хотя носков стало вдвое меньше, Гермиона была бы довольна. Коробку для колбасных сбережений тоже пришлось убрать — и с деньгами стало проще, и старую упаковку от лапши на столе держать неприлично.       Джордж приходил к Фреду через день: играли в приставку, строили из банок стены в коридоре. Анджелина передавала домашнюю еду — Фред к тому времени преуспел в кулинарии и немного разнообразил свои благодарности. Курица, супы — и бутерброды с хорошей колбасой.       Потом были похороны. Рано или поздно открывается ужасная вещь — близкие люди умеют стареть, а иногда даже умирают. С возмутительной наглостью умирают, внезапно.       Фред и Джордж уезжали на поезде далеко от столицы, и впервые это не было радостью. Держались за локти, совсем как в детстве, будто кто-то нарочно прочитал про Львиное сердце. Молчали и боялись отпустить. Снова вжимались друг в друга, как замёрзшие щенки. С сестрой и остальными братьями они встретились молча, прощались дольше обычного — первый раз вернулись в Лондон без банки джема.       Анджелина всё время шла рядом, не вмешивалась. Знала, что близнецов нельзя друг от друга отрывать, когда умирает отец.       Фред сначала отказался ненадолго переехать к Джорджу. Джордж с Анджелиной — семья, некрасиво как-то врываться в чужой быт.       Но скоро на Фреда полезла стенка. Пришлось воспользоваться предложением. Всё-таки Джордж с Анджелиной — его семья, да и за локоть брата подержаться иногда полезно.       В старой южной квартире находиться было невыносимо. Фред быстро нашёл новое жильё, съехал в тот же день. Хотя теперь он сомневался, что долгое прощание — это самое отвратительное. Сжигание мостов могло бы стать серьёзным конкурентом любому драматичному бегу за отъезжающим поездом.       Джорджу новая квартира понравилась, оставалось только придумать цвет для комнат. А чашек в кухне так и не завелось. Фред до сих пор измеряет чай пивными литрами.       

***

      Листок с номером Гермионы он выбросил в первую помойку. Цифры перед глазами никуда не делись. Какое же это проклятие — хорошая память.       На экране пузатого компьютера светился список гостей. Чёрт его дёрнул туда смотреть! Седьмая конференция за три года, и участников каждой из них Фред мог пересказать в алфавитном порядке — хоть спросонья, хоть под наркозом. А Гермиона? Её тоже чёрт дёрнул. Взять первую попавшуюся тему и рвануть в другой город — героиня нашлась.       А если бы Фред не пришёл? Она вообще соображала, что едет в никуда? Или рационально сидела в поезде, рационально прикидывала вероятность появления дурной конопатой башки среди толпы профессоров? Фред прыснул: такую картину он мог представить красочно и вполне чётко.       Оливер молчал уже полтора месяца — не так долго для него. Пишет обычно по праздникам, пару лет назад начал звонить. В прошлый раз прислал фотографию без повода — затеял ремонт, шторы пришлось приклеить изолентой.       Фред поставил на огонь кастрюлю, достал кружку. Чудо, как толстое стекло ещё не треснуло от перепада температур. Но Фред восемь лет оттачивал мастерство заваривания чая в разнокалиберной, совершенно неподходящей для чая посуде.       Кастрюля всё-таки опрокинулась. Гермиона бы сейчас аккуратно вытерла разлитый кипяток, может, даже подула на обожжённую ладонь. А Фред назвал бы кастрюлю «Эмаллированной Скотиной, Грозой Молодых Аспирантов, Почётным Дуршлаком Объединённого Королевства». Гермиона бы нахмурилась и засмеялась. И Фред бы забыл как дышать — хоть анекдоты вспоминай.       Цифры всё ещё перед глазами. Какое же это счастье — хорошая память!.. И не денется никуда это счастье, лет до семидесяти точно. А после — можно и записками пользоваться.       Хлопнула крышка мобильника. Долгие гудки заставили Фреда расчесать до крови колючую щёку, восемнадцать раз закатить глаза и почти протереть кружкой дыру в столе.       А ведь за этим столом Фред ещё ни разу не обсуждал ни космос, ни способы обхода сухого закона в Америке тридцатых. Ни любовь, в конце концов.       — Мисс Грейнджер? Прошу прощения за позднее беспокойство. Что-что? Нет, не пьяный, вы же сами видели. Вы уже купили билеты до вашего гадостного Глазго? Не смейтесь, мисс Грейнджер.       Фред расхаживал по квартире, жестикулируя в трубку.       — Между прочим, мне нужно с вами очень многое обсудить. Транспортная система Лондона, знаете ли, приятнее не становится, и мокрые носки висят довольно аккуратно, вам должно понравиться… Так что давайте не будем тратить наше драгоценное время. Полагаю, на вас сейчас алая помада и вы очень похожи на настоящий рождественский шар? Нет? Ну как это нет, я же сам видел. Что-что? Стёрли, говорите? Так и быть, я приму вас и без боевого раскраса.       Он поднёс мобильник ко рту и громко зашептал:       — Гермиона. Я рад, что ты не взяла билеты. Это правильное решение, иначе тебе пришлось бы наблюдать шоу с отцеплением вагона. Я возьму тебе такси и встречу. Нет! Я заберу тебя на такси. Твой локоть располагает к близкому контакту с моим локтем?