Тепло в сердце Бездны

Тейват в эту ночь спал, убаюканный собственными легендами и шепотом волн. Но для Алисы мир никогда не был просто спящим ребенком в колыбели. Он был ее мастерской, ее величайшим и самым хрупким проектом, живым организмом, чье дыхание она чувствовала каждой клеткой своего бессмертного существа. И этот организм был болен. Не лихорадкой моря или яростью дракона, а чем-то куда более чуждым и тонким. Алиса стояла на краю Одинокого утеса, там, где ветер с моря вечно спорит с ветром с равнин Мондштадта. Ее аломное платье развевалось, как расплавленное знамя, а огромная шляпа отбрасывала тень, скрывавшую лицо, на котором застыла несвойственная ему сосредоточенность. Она не смотрела на звезды, которыми любила восхищаться. Ее взгляд был обращен внутрь, в самую суть мироздания, которое она охраняла. Она ощущала это с самого утра — едва заметную дрожь в ткани реальности, тончайшую трещину, похожую на паутину на идеальном стекле. Кто-то или что-то пыталось вскрыть оболочку Тейвата с неподобающей грубостью. Это не было изящным движением Канцелярии Внешних Дел или привычным шуршанием в Бездне. Нет. Это напоминало попытку разорвать холст ножом, а не прорисовать на нем новую линию. И этот «нож» был сейчас где-то здесь, на границе между реальным и не-сущим. «Ах, какие же некоторые нетерпеливые», — прошептала она, и в ее голосе не было привычного озорства, а лишь усталая снисходительность мастера, чью работу портят нерадивые ученики. Она закрыла глаза, позволив своему сознанию раствориться в окружающем мире. Она слышала, как сок пульсирует в столетних дубах, как перешептываются элементальные духи в ручьях, как сама земля поет свою тихую, вековую песню. И сквозь эту гармонию, словно фальшивая нота в симфонии, пробивался резкий, визгливый диссонанс. Воздух перед ней начал меняться. Он не просто застыл — он сгустился, стал тяжелым и вязким, как мед. Запах свежескошенной травы и морской соли сменился запахом озона, раскаленного металла и чего-то невыразимо древнего и холодного — запахом пустоты между галактиками. Звуки леса стали затухать, будто кто-то поворачивал ручку регулятора громкости вселенной. Птицы умолкли, стрекозы застыли в полете, и даже ветер, вечно свободный ветер Мондштадта, стих, придавленно завыв на прощание. Пространство в двадцати шагах от нее начало морщиться. Оно искривилось, как отражение в разбитом зеркале, и из точки искажения поползли темные прожилки, похожие на молнии, но не освещавшие, а поглощавшие свет. Они растекались, образуя черную, мерцающую жидким обсидианом сферу. От нее исходила не звуковая волна, а волна тишины, гнетущей и абсолютной, которая давила на уши и заставляла вибрировать самые основы бытия. Это была не магия Тейвата, не сила Архонтов или элементальных существ. Это было нечто, пришедшее извне, нечто, что сама Вселенная отторгала, как тело отторгает занозу. Алиса не шевельнулась. Ее лицо оставалось спокойным, лишь в уголках губ дрогнула тень любопытства. Она наблюдала, как «рана» в пространстве зияет все шире, как из нее сочится темный свет далеких, умирающих солнц, и несет на своих волнах обломки чужих законов физики и пыль неизвестных созвездий. Она видела, как трава под сферой почернела и обратилась в пепел, не от огня, а от простого отрицания ее права на существование. Именно в этот момент, в самый эпицентр этого апокалиптического безмолвия, прорвался первый живой звук. Он был таким же чуждым, как и сама дыра в реальности, но в нем не было ее разрушительной сути. Это был тихий, дрожащий, но чистый аккорд. Звук струны, сорванной неумелой, дрожащей рукой. Он не пытался противостоять тишине, он просто был — хрупкое свидетельство чего-то, что сохранило способность создавать, а не уничтожать, даже на краю небытия. Алиса приподняла бровь. Ее магический взор, способный видеть суть вещей, уловил в этом звуке не энергию, а эмоцию. Не вызов, а мольбу. И это изменило все. «Интересно, — наконец, громко произнесла она, и ее голос, звонкий и уверенный, врезался в гнетущую тишину, словно клинок. — Кто-то принес с собой не только апокалипсис в кармане, но и... музыку?» Она сделала шаг вперед, затем другой, не сводя глаз с пульсирующей черной сферы. Ее собственная аура, теплая и необъятная, как само небо, мягко противостояла давящему хаосу, оттесняя его, создавая безопасный пузырь. Она была готова ко всему. К монстру, к захватчику, к падшему божеству. Но то, что начало медленно проявляться из темноты, оказалось куда более неожиданным. И только когда очертания стали проясняться, Алиса позволила себе удивленно ахнуть. Изгибающееся полотно разрыва исторгло свою ношу. Не с грохотом и взрывом, а с тихим, болезненным выдохом. И на пепельную, остывшую землю ступнула она. Это была девочка. Маленькая и худенькая, будто ее вытянули в струну между мирами. Ее длинные волосы цвета влажного пепла были спутаны и покрыты мерцающей космической пылью. Лицо, бледное и почти прозрачное, напоминало фарфоровую куклу, на котором слишком крупные глаза аметистового оттенка смотрели с немым ужасом и животной усталостью. Ее одежда — простой, грубый крой из неведомой ткани — была испещрена следами горения и разрывов. В одной руке она сжимала странный инструмент — гитару с причудливым корпусом, выточенным будто из перламутра и кости, с грифом, увенчанным знаком, не принадлежащим ни одному тейватскому языку. Другая рука судорожно прижимала к боку темное, влажное пятно, проступившее сквозь ткань — след не физической, а глубокой, метафизической раны. Она стояла, покачиваясь, пытаясь поймать дыхание, а вокруг нее мир Тейвата медленно приходил в себя, зализывая нанесенную ему царапину. И именно в этот момент ее взгляд, полный паники и отрешенности, упал на Алису. Алиса не шевельнулась. Она была подобна яркому маяку в утихшей буре. Ее алое платье казалось единственным цветовым акцентом в этом внезапно обесцветившемся мире. Под полями ее шляпы играли заинтересованные искорки, а на губах танцевала не улыбка, а тень улыбки — выражение бездонного, всепоглощающего любопытства. Она сделала первый шаг. Не угрожающий, но и не осторожный. Простой, уверенный шаг хозяйки, встречающей нежданного, но от этого не менее интересного гостя. Девочка с гитарой тут же отпрянула, прижимая свой инструмент к груди, как щит. Ее пальцы вцепились в гриф, костяшки побелели. «Стой!» — ее голосок прозвучал хрипло и сорвано, он был полон осколков сломанных нот и страха. — «Не подходи!» Алиса остановилась, мягко подняв руки в жесте, призванном показать отсутствие в них оружия. «Спокойно, малышка. Я не причиню тебе вреда. Видишь? — она медленно повернула ладони. — Никаких свитков, никаких заклинаний. Просто любопытная женщина, которая хотела узнать, кто же так настойчиво стучится в ее сад». Ее голос был колыбельным, бархатным, но в его глубине чувствовалась сталь невероятной силы. Он не звучал в ушах — он звучал прямо в сознании. «Ты... Ты Страж?» — выдохнула девочка, ее аметистовые глаза сузились, в них мелькнула знакомая решимость воина, загоняющего себя в угол. — «Пришла завершить работу? Уничтожить угрозу?» Алиса рассмеялась, и ее смех был похож на перезвон крошечных хрустальных колокольчиков, рассыпаемых по воздуху. «О, милое дитя! Я много кто, но Страж — это так скучно! Они ходят с каменными лицами и следят за правилами. А я... — она снова сделала шаг, на этот раз чуть ближе, — ...я предпочитаю наблюдать. Иногда — подправлять. Очень редко — подрезать слишком уж разросшиеся ветки. Но уничтожать? Зачем уничтожать что-то столь... уникальное?» Ее взгляд скользнул по гитаре, задержался на дрожащих руках, на темном пятне на ее боку. «Ты ранена. Не только тело. Тебя ранил сам переход. Твой дух истекает эфиром, милая». «Я справлюсь», — прошептала девочка, но ее ноги подкосились, и она едва удержалась, уперевшись локтем в землю. Гитара болезненно дребезжала. «Конечно, справишься. Вы, дети других миров, всегда такие стойкие. Но зачем терпеть боль, если можно просто... попросить о помощи?» — Алиса присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Ее глаза светились теплым, золотистым светом, контрастируя с холодным аметистом глаз незнакомки. — «Как тебя зовут, дитя звездного пепла?» Девочка молчала несколько секунд, борясь с собой. Но что-то в этом взгляде, лишенном осуждения, полном лишь чистого, ненасытного любопытства, заставило ее разжать зубы. «Скирк...» — прошептала она так тихо, что это было похоже на шелест умирающего листа. «Скирк...» — Алиса растянула имя, как будто пробуя его на вкус. — «Крепкое имя. С ним не пропадешь. А меня зовут Алиса. И это, — она широким жестом обвела окрестности, — мой сад. Мой мир - Тейват». «Ты... богиня?» — с опаской спросила Скирк. «Богиням молятся и просят у них милостей. Со мной лучше договариваться, как с равной. Или как с мудрой тетушкой, которая знает, где лежат самые сладкие конфеты и самые острые ножницы». Алиса подмигнула. «Так что, Скирк. Что привело тебя в мой сад? И главное — с таким прекрасным инструментом? Обычно к нам врываются с мечами и злыми намерениями. А ты... ты первая, кто явился с музыкой». Скирк посмотрела на гитару в своих руках, как будто видя ее впервые. «Это... все, что осталось... от дома», — выдавила она. Слеза, первая за долгое время, скатилась по ее грязной щеке и упала на струну, заставив ее тихо прозвенеть. Алиса наблюдала за этой каплей с серьезным, почти научным интересом. Затем ее выражение лица смягчилось. «Понятно. Ты не захватчик. Ты беженец». Она вздохнула, и в этом вздохе была тяжесть тысяч прожитых лет. «Мир полон драм и трагедий, не так ли? И некоторые из них падают к нам с неба, словно раненые птицы». Она выпрямилась, смотря на дрожащую фигурку Скирк сверху вниз, и теперь в ее осанке читалась не просто любопытство, а Решение. «Вот что, Скирк. Я предлагаю тебе сделку. Договор. Не на крови и не на магии, а на доверии и... музыке». Скирк медленно подняла на нее взгляд, все еще полный недоверия. «Ты можешь остаться. Можешь бродить по этому саду, слушать его песни, расти и... залечивать свои раны. Но, — ее голос приобрел оттенок незыблемости законов мироздания, — ты должна дать мне Обещание. Обещание Хранительницы Границ». Алиса склонилась над ней. «Ты не должна пытаться перекроить этот мир под себя. Не должна вырывать с корнем то, что здесь растет. Не должна учить моих птичек твоим, чужим песням, если они того не хотят. Ты — гостья. Наблюдатель. Музыкант. Ты можешь играть, но не можешь дирижировать всем оркестром. Нарушишь это правило — и наш договор аннулируется. И тогда, моя милая Скирк, я перестану быть твоей мудрой тетушкой и стану тем, кто подрежет и эту веточку. Поняла?» Скирк смотрела на нее, загипнотизированная этим взглядом, в котором смешались доброта и бездна силы. Страх боролся с надеждой, одиночество — с шансом на пристанище. Она искала подвох, обман, но видела лишь ясные, четкие правила. Она медленно, преодолевая боль, кивнула. «Я... я понимаю. Я даю Обещание. Я не буду... ломать твой сад». «Вот и прекрасно!» — Алиса снова рассмеялась, и напряженность момента растворилась, как туман под утренним солнцем. Она протянула руку, и на ее ладони возникло крошечное пламя в форме ноты. — «Скрепляем договор. Коснись». Скирк, все еще не веря до конца, кончиками пальцев дотронулась до пламени. Оно было теплым и не обжигало, а лишь оставило на мгновение легкое, золотистое свечение на коже, которое тут же погасло. «Великолепно! Теперь все по правилам. Добро пожаловать в Тейват, Скирк». Алиса улыбнулась своей самой солнечной, озорной улыбкой. «А теперь, раз уж ты наша новая резидент-музыкант... не сыграешь что-нибудь для своей благодетельницы? Я обожаю концерты!»

***

Бездна не была тихим местом. Она гудела низкочастотным гулом искаженного пространства, скрипела ломающимися костями забытых богов и шепталась на тысячах мертвых языков. Но для Скирк это был дом. Ее личный кабинет, тренировочный зал и крепость, где ничто не напоминало о ярких, шумных и таких чуждых ей красках Тейвата. Здесь, в мксте из черного, отполированного до зеркального блеска обсидиан и неизвестного материала цвета Вселенной, где в воздухе ветал металлический запах, она была в своей стихии. Она стояла спиной к пульсирующему разлому в реальности, скрестив руки на груди. Ее взгляд, холодный и безразличный, был устремлен на молодого человека с огненными рыжими волосами, который, тяжело дыша, поднимался с колен. Его одежда была порвана, на лице проступали синяки, а в синих глазах горела знакомая смесь ярости, разочарования и непобежденной гордыни. «Слабо, Тарталья. До смешного слабо, — ее голос был ровным, металлическим, лишенным всякой теплоты. — Твое фехтование — это неуклюжий танец ребенка, размахивающего мечом отца. Ты полагаешься на его ярость, а не на свое понимание. Ты все еще борешься против тьмы, а не становишься ею, бестолочь!» Тарталья с силой вытер кровь с подбородка. «Учитель,я...» «Не оправдывайся, — отрезала Скирк. Ее сиренево-багровые волосы, распущенные во всей своей длине, не шелохнулись. — Оправдания — удел слабых. Либо становись сильнее, либо стань пищей для тех, кто сильнее тебя. В Бездне нет иного выбора. Снова. Пока твои кости не запомнят правильные движения, а дух не перестанет цепляться за свою эфемерную „человечность“». В этот момент воздух в зале изменился. Резкий, гнетущий гул Бездны на мгновение сменился на что-то иное. Что-то теплое, навязчиво-сладкое и невероятно мощное. Пахнущее закипающим супом из прыгучих грибов, солнечным ветром с долин Мондштадта и... порохом. Запах вторжения. Скирк замерла. Ее спина, всегда прямая и непоколебимая, на долю секунды напряглась, как у кошки, почувствовавшей опасность. Ее пальцы непроизвольно сжались, и в глазах, привыкших к вечному мраку, мелькнула тень того самого испуганного ребенка с гитарой. Это было мгновенное, глубоко спрятанное воспоминание, вырванное на поверхность знакомой аурой. Но уже в следующее мгновение тень рассеялась. Ее лицо снова стало маской холодного спокойствия. Она медленно, очень медленно повернулась к источнику вторжения. На одном из обсидиановых выступов, болтая ногами, как девочка на берегу реки, сидела Алиса. Ее ярко-красное платье и большая шляпа казались кощунственно ярким пятном в этом царстве тьмы. В руках она вертела какой-то сложный механизм, тихо щелкающий шестеренками. «Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь! — весело прокричала она, не глядя на них. — Мне всегда нравились педагогические процессы. Особенно столь... интенсивные. Напоминает мне, как я учила Кли делать бомбочки. Правда, у нас потом пол-сада взлетело на воздух, но какой же был фейерверк!» Тарталья смотрел на новоприбывшую с откровенным шоком и непониманием. Он никогда не видел эту женщину, но ощущал от нее исходящую силу, сравнимую разве что с давлением всяпоглащающего нарвала. Скирк вздохнула. Этот вздох говорил: «Опять ты». «Я знала, что это случится». «Почему именно сейчас?» «Алиса, — произнесла она ровным, лишенным всяких эмоций тоном. — Ты заблудилась? Ведьмин шабаш находится несколькими измерениями выше». Алиса наконец оторвала взгляд от своего механизма и устремила его на Скирк. Ее золотистые глаза сияли с невероятной интенсивностью. «Скирочка, родная! Давно не виделась! Решила навестить свою самую талантливую и... немного угрюмую протеже. — Она спрыгнула с выступа и пару шагов подпрыгнула по залу, оглядываясь с преувеличенным интересом. — Обжилась, я смотрю. Угрюмо. Мрачновато. Но чувствуется твой фирменный стиль — „подавляющая мощь в стиле минимализм“. Мне нравится!» Она остановилась перед Тартальей, внимательно его оглядев. «А это кто у нас?Новый проект? О, вижу твою школу в каждом его движении! Немного грубовато, неотшлифованно, но потенциал есть! Прямо как тот алхимический реактив, который вот-вот рванет. Очень мило!» Тарталья был сбит с толку. Он видел свою учительницу только как воплощение безжалостной силы и дисциплины. А тут какая-то эксцентричная женщина в красном обращалась с ней с панибратской фамильярностью, а Скирк... терпела это. «Алиса, — Скирк произнесла ее имя с легким, почти незаметным шипением. — К делу. У Хранительницы Границ не находится более важных занятий, кроме как нарушать покой в моей... мастерской?» «Покой? — Алиса рассмеялась. — Да тут грохочут так, что в Нод Крае слыхать! Мой внутренний сейсмограф уже неделю показывает „Скирк выбивает дурь из очередного незадачливого ученика“. Решила проверить лично. И не разочарована! — Она снова повернулась к Тарталье. — Мальчик, беги-ка отсюда. На сегодня уроки, похоже, окончены. Настало время для... девичьих посиделок». Тарталья смотрел на Скирк, ожидая приказа. Та, не отводя холодного взгляда от Алисы, кивнула. «Уходи, бестолочь. Освой пройденное. Мы продолжим, когда я решу, что ты готов». Тарталья замер в боевой стойке, его грудь вздымалась. «Учитель, я могу... продолжать.» «Нет, не можешь,» — отрезала Скирк. Она не стала тратить время на долгие объяснения или утешения. Её методы всегда были прямолинейны, как удар кулаком в лицо. Вместо того чтобы подойти, она сделала три быстрых шага, часть её костюма из теневой материи взметнулось. Прежде чем Тарталья успел среагировать, он почувствовал резкое давление на своё бедро, а затем — на спину. Это не был удар, это было стремительное, неотвратимое движение. Скирк, используя не свою силу, а его же собственную инерцию и дисбаланс, ловко завела его, развернула и, со всей мощью, накопленной за века тренировок, нанесла точный и мощный пинок ему под зад. Это было настолько неожиданно и унизительно, что у Тартальи даже не вырвалось возмущения. Он лишь почувствовал, как мир превращается в размытую полосу света и тьмы, а его тело, словно пущенная из рогатки картофелина, полетело в сторону пульсирующего разлома в стене зала — портала, ведущего обратно в Тейват, в его временные апартаменты в Ли Юэ. «Отдохни. И подумай над своей неуклюжестью,» — это были последние слова, которые он услышал, прежде чем портал поглотил его с лёгким хлюпающим звуком. Разлом сомкнулся. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь привычным гудением Бездны. Скирк, не выражая ни единой эмоции, выпрямилась и смахла невидимую пыль с плеча. Её лицо было бесстрастно, будто она только что выбросила мусор, а не отправила в изнанку реальности одного из самых опасных людей в Тейвате. Именно в этот момент из-за спины раздались неторопливые, одобрительные аплодисменты. «Браво! Просто браво!» — из тени, прислонившись к стене, вышла Алиса. На её лице сияла восторженная, чуть лукавая улыбка. «Настоящее произведение педагогического искусства! Прямо в цель, без лишних сантиментов. Надо будет запомнить этот приём для Кли, когда она будет капризничать из-за брокколи.» Скирк медленно повернулась к ней. Её аметистовые глаза сузились. «Ты всё ещё здесь?Я думала, ты получила своё удовольствие, наблюдая за процессом.» «О, милая, самое интересное только начинается! — Алиса подошла ближе, её золотистые глаза с любопытством изучали черты лица Скирк. — Мне всегда нравилось наблюдать за тобой после... сеансов. Ты пытаешься выглядеть суровой нянькой, раздающей подзатыльники, а в глазах у тебя... беспокойство.» «Не приписывай мне несуществующих чувств,» — резко парировала Скирк, отворачиваясь и делая вид, что проверяет заточку своего клинка. «Он был обузой. Я убрала обузу. Всё просто.» «Конечно, конечно, просто, — Алиса кивнула с преувеличенной серьёзностью. — И ты, я уверена, совсем не заметила, как он хромает на левую ногу после прошлой тренировки. И не обратила внимания на ту едва заметную дрожь в его правой руке, когда он слишком долго удерживал форму. И уж точно не рассчитала траекторию пинка так, чтобы он приземлился прямиком на свою кровать в Ли Юэ, а не, скажем, в фонтан на площади Фонтейна.» Скирк замолчала. Она стояла спиной к Алисе, но её спина была неестественно прямой. «Молчишь? Значит, угадала, — голос Алисы стал мягче, почти шепотом. — Ты становишься на удивление заботливой, Скрочка. Для Рыцаря Скверны.» «Он — инструмент, — сквозь зубы проговорила Скирк. — Я вкладываю в него силы и время. Глупо позволить инструменту сломаться от простого износа. Это рационально, а не «заботливо».» «Ах, рационально! — Алиса радостно всплеснула руками. — Именно так я и объясняю себе, почему трачу недели на приготовление идеального малинового джема для Кли, вместо того чтобы купить его в лавке. Совершенно рациональная экономия времени и сил!» Скирк наконец резко обернулась, и в её глазах впервые за этот разговор вспыхнул настоящий, ничем не прикрытый гнев. «Хватит сравнивать мои уроки выживания с твоим кулинарным помешательством!Твой мир — это песочница, где ты лепишь куличики. Мой мир — это джунгли, где любая слабость равна смерти. Не говори мне о заботе. Твоя «забота» — это ядовитый десерт, который заставляет забыть о когтях, скрытых в траве.» Алиса не смутилась. Напротив, её улыбка стала лишь теплее, почти материнской. «И поэтому ты прячешься здесь,в самых глубоких джунглях, вместо того чтобы научить его различать и когти, и цветы? Ты боишься, что, увидев цветок, он захочет его сорвать, а не вырвать с корнем?» «Цветы вянут. Когти — вечны.» «Ошибаешься,дорогая. Когти ломаются. А из семян увядшего цветка могут прорасти новые, — Алиса сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Её голос стал серьёзным. — Ты учишь его быть оружием. Но что, если однажды он захочет быть... человеком? Что ты сделаешь тогда? Выбросишь, как сломанный инструмент?» Скирк отвернулась. Её плечи были напряжены. «Это не моя проблема.Мой долг — дать ему силу. То, как он ею распорядится... его выбор.» «Его выбор... или твоё удобное оправдание, чтобы не нести ответственность за того, в кого вложила часть себя?» — мягко, но настойчиво допытывалась Алиса. Воцарилась тягостная пауза. Казалось, сама Бездна затаила дыхание, слушая этот спор. «Зачем ты здесь, Алиса? — наконец, почти устало спросила Скирк. — Чтобы донимать меня вопросами, на которые нет ответов?» «Я здесь, чтобы напомнить тебе, что даже у самых острых когтей есть уязвимая подушечка лапы. И что её не стоит прятать слишком глубоко, а то можно разучиться чувствовать что-то, кроме холода стали, — Алиса протянула руку и легонько ткнула пальцем в спину Скирк, прямо между лопаток. Напряжение в зале достигло точки кипения. Слова Алисы повисли в воздухе, словно отравленные лепестки. Скирк стояла, отвернувшись, ее плечи были напряжены до предела, а сжатые кулаки дрожали от сдерживаемой ярости и чего-то еще, чего она не желала признавать. Она была крепостью, готовой отразить любую осаду, любое словесное нападение. Но Алиса всегда умела находить нестандартные ходы. Вместо новых слов Скирк вдруг почувствовала легкое движение воздуха за спиной. Затем – теплое прикосновение ладони к своему плечу. Она резко дернулась, чтобы отбросить руку, развернуться с угрожающим рыком, но не успела. Алиса действовала с молниеносной, тихой решимостью. Она мягко, но неотвратимо развернула Скирк к себе. И прежде чем та успела издать хотя бы звук, губы Алисы прижались к ее губам. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был жест захвата, утверждения, молчаливый ответ на все ее грубости и отторжение. Изначально поцелуй был твердым и властным. Скирк застыла в шоке. Ее тело вздрогнуло и окаменело. Мозг, заточенный на борьбу и выживание, застыл в белой горячке от этого немыслимого нарушения всех границ. Раздался глухой стон – протест, рожденный где-то глубоко в горле. Ее руки, сжатые в кулаки, уперлись в грудь Алисы (🥵), готовая оттолкнуть ее с силой, способной сломать хребет древнего зверя. Но Алиса не отступила. Ее губы стали мягче, движение их замедлилось, превратившись из захвата в настойчивое, но бесконечно терпеливое убеждение. Ее руки скользнули с плеч Скирк на ее спину, ладони легли на лопатки, прижимая ее с силой, в которой не было агрессии, а была лишь бездна непоколебимого принятия. И что-то в Скирк дрогнуло. Напряжение в ее кулаках стало медленно растворяться. Пальцы разжались, и вместо того чтобы оттолкнуть, они неуверенно впились в ткань алого платья Алисы, цепляясь за нее, как тонущий за соломинку. Ее губы, сперва сжатые в тонкую белую полоску, поддались под этим натиском тепла. Она не ответила на поцелуй, но ее челюсть расслабилась, и она позволила Алисе вести, позволила ей дышать в свое дыхание, позволила этому странному, запретному теплу разлиться по ее вечно холодным жилам. Она перестала сопротивляться. Ее тело, всегда готовое к бою, обмякло, отдаваясь потоку ощущений, которые она так тщательно хоронила под слоями цинизма и силы. Когда Алиса наконец оторвалась, между ними повисла короткая, тяжелая пауза, наполненная лишь их прерывистым дыханием. Губы Скирк были слегка приоткрыты, глаза, все еще широкие от шока, смотрели на Алису, в них не было ни гнева, лишь глубокая, животная растерянность. «Глупость...» — прошептала она хрипло, и ее голос дрогнул. «Абсолютная, детская...» Но Алиса уже не слушала. Ее инициатива не была исчерпана; она была лишь первой фазой. Взгляд Алисы, всегда такой озорной, теперь пылал серьезным, темным огнем. Она не отпустила Скирк. Одной рукой она коснулась ее щеки, большой палец провел по линии скулы, заставляя Скирк снова вздрогнуть. А другой рукой Алиса нашла застежку на ее плече, ту, что удерживала белую, эфирную ткань деяния ученицы Рыцаря Скверны. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине зала. «Что ты...» — начала Скирк, но ее протест утонул в новом поцелуе, более глубоком, более требовательном. Это был уже не просто поцелуй. Это было начало ритуала. Алиса, не отрывая губ, мягкою, но неумолимою силой заставила Скирк сделать шаг назад, затем другой. Они двигались в странном, немом танце, пока Скирк не почувствовала, как холодная поверхность обсидиановой стены касается ее обнаженной спины. Эфирная ткань платья сползла с ее плеч с шелковым шорохом. И здесь, на этом рубеже, последние остатки сопротивления Скирк рухнули. Возможно, от усталости. Возможно, от того, что за долгие века это было первое по-настоящему человеческое прикосновение. А возможно, потому что в глубине души она тоже этого хотела – сбросить тяжелую броню своей роли и почувствовать себя не оружием, а просто живым существом. Ее руки поднялись и вцепились в светлые волосы Алисы уже не с целью оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже. Ее собственный поцелуй стал отвечать – неистово, отчаянно, с той же прямолинейностью, с какой она дралась. Ее пальцы рвали застежки на платье Алисы, встречая такое же нетерпеливое ответное движение. Одежда падала на отполированный пол, смешивая алый шелк с платьем Скирк, тканью Бездны. Прикосновения становились более смелыми, исследующими. Дыхание переходило в стоны, которые поглощал гулкий зал. Алиса вела, ее ласки были опытными, настойчивыми, знающими каждую тайную точку напряжения на теле Скирк, каждую зажатую мышцу, которую нужно было заставить расслабиться. И Скирк отдалась этому потоку. Она, всегда державшая все под контролем, позволила Алисе взять инициативу в свои руки. Она позволила ей опуститься на колени на холодный камень, позволила губам и языку исследовать ее живот, ее бедра, позволила ей раздвинуть ее ноги и прикоснуться к самому сокровенному, горячему и влажному, что она так тщательно скрывала. Тихий, сдавленный крик вырвался из губ Скирк, когда волна удовольствия накрыла ее с головой. Ее тело выгнулось, пальцы впились в волосы Алисы, не отпуская. Это было падение, более страшное и головокружительное, чем любое падение в бездну. И когда она достигла пика, ее голос, обычно такой резкий и холодный, сорвался на высокий, дрожащий стон, в котором было больше удивления, чем наслаждения. Но Алиса не остановилась. Она поднялась и снова поцеловала ее, давая ей вкус ее же собственной страсти, а затем, повернув, мягко прижала к себе. Понимание пронзило затуманенное сознание Скирк. Она почувствовала, как твердое, теплое бедро Алисы входит между ее ног, находит точку трения, и они начали двигаться в унисон, в древнем, как мир, ритме. Это не была нежность. Это было сражение иного рода – сражение, где не было победителей и побежденных, а было лишь взаимное уничтожение барьеров. Скирк отвечала на каждое движение Алисы с той же яростной, отчаянной энергией, впиваясь ногтями в ее кожу, кусая ее плечо, чтобы заглушить свои собственные рыки. Зеркальные стены зала отражали их сплетенные тела – вспышку алого на фоне бездонной черноты. Когда финальная, сокрушительная волна накатила на них обеих, Скирк вскрикнула, прижав лоб к к ключице своей "подруги", ее тело билось в конвульсиях, удерживаемое крепкими объятиями Алисы. Они сидели так в обнимку несколько долгих мгновений, опираясь друг о друга, их тяжелое дыхание было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину Бездны. Постепенно дрожь утихла. Мускульное напряжение сменилось глубокой, непривычной расслабленностью. Скирк медленно выпрямилась, ее лицо было скрыто занавесью растрепанных сиренево-белых волос. Она не смотрела на Алису. «...Идиотка,» — прошептала она, но в ее голосе не было ни капли прежней грубости. Это было усталое, почти смиренное признание. Алиса мягко улыбнулась, ее рука легла на бедро Скирк в безмолвном, полном понимания жесте. Ответа не требовалось. Говорили теперь только их тела, наконец-то нашедшие общий язык, куда более красноречивый, чем слова.