a gun to his head (and he bares his teeth) — приставленный к его голове пистолет (и он обнажает зубы)

Изуку крадется по улицам в созерцательной тишине, скользкими пальцами перебирая бумажник незнакомца. Он принадлежит недавнему дебютанту, новому про-герою под псевдонимом «Алый дождь». Изуку не может не задаться вопросом, по каким критериям можно получить такой титул. Эта женщина плохо ориентировалась в пространстве и обладала наблюдательностью новорожденного ребенка. Проскользнуть мимо нее было практически детской игрой. Хотя Изуку заметил, что героям, специализирующимся на жестокости, часто не хватает наблюдательности. Он знает, что лучше не выбирать быстро соображающих, внимательных или наблюдательных людей. Карманник должен быть виноват. Общество старается, а люди устали. Алый Дождь тоже устал, вероятно. Но Изуку измотан. Был измотан. Он есть и был ничем иным, как плотиной скуки, гнева и ненависти. Поэтому он не чувствует себя ни плохим, ни виноватым, ни сочувствующим. Жизнь несправедлива, люди воспользуются тобой. Все просто. «Эму Хирао», — шепчет он имя на удостоверении. Она красива без мешающей маски, темнокожая, с зубастой улыбкой и черными глазами. Но еще лучше то, что она хорошо обеспечена. Или глупа. В любом случае, Изуку выиграл. Годы этой шарады научили его истинному идиотизму недальновидного мышления. Часто те, у кого были украшенные драгоценностями часы, брендовая одежда и наивность детей с новыми деньгами, носили при себе больше наличных, чем знали что с ними делать, в кошельках, которые заставили бы бедняка пустить слюну. Эксплуатация таких людей — это человеческая природа, честно говоря. Подлые и хитрые люди вроде Изуку, используя свои навыки — ловкие пальцы и бесшумные шаги — воспользуются этим идиотизмом. — Пока идиот не умрет, его не вылечить, — с ухмылкой бормочет Изуку. Это одно из его любимых изречений. Забежав в пустой переулок, Изуку быстро достает изобилие йен и рассовывает их по карманам. Бумажник тоже хорош — белая кожа с выгравированным на ней золотом названием дорогой марки. «Могу я его заложить?» Он переворачивает его, прищелкивая языком, когда видит инициалы героя, также выгравированные на материале. Сделано на заказ. Чёрт. Подумать только, он мог бы продать его всего за несколько йен меньше, чем стоит это какому-нибудь отчаявшемуся ребенку, который хочет вписаться туда, где его никогда не смогут найти. Эти жалкие дети всегда слишком благодарны во время таких сделок, покупая краденое на свои с трудом заработанные карманные деньги, потому что они так отчаянно хотят почувствовать себя «любимыми». — Мой кошелек! — слышит он чей-то крик. Он выглядывает из переулка, наблюдая за вспышкой возмущения. Алый дождь стоит в нескольких шагах впереди. Ее руки широко расставлены, брови подняты в недоумении. Она снова кричит: — Мой кошелек! Кто-то украл мой бумажник! Толпа разражается шепотом недоверия и провозглашениями невиновности. Изуку откидывается назад и с забавой наблюдает, как толпа начинает нервничать. Он ждет первого обвинения; ждет первого удара; слышит, как чей-то кулак пробивает чью-то кожу; ждет, когда все воспламенится. Он ждет, останется ли Эму Хирао. Кем будет Алый Дождь? Сторонним наблюдателем хаоса и насилия, которые она приветствовала, или потребует порядка, как и положено «герою». — Ты должен был сделать это, ты был ближе всех к ней! «Вот оно. Соломинка, сломавшая спину верблюда». Воспользовавшись помехой, Изуку пробирается сквозь толпу, достаточно близко, чтобы сунуть бумажник обратно в карман расстроенной героини. Он легонько подталкивает человека в свою сторону, чтобы тот врезался в нее, зная, что она почувствует его вес. Стройная, неприметная фигура позволяет ему легко проскользнуть мимо незамеченным. Громкость в конце концов утихнет, ничего страшного. Алый дождь тоже будет делать вид, что все в порядке. Она будет воротить нос от пятен крови на тротуаре, закрывать глаза на синяки своих новых последователей и заново пожимать им руки, ловко избегая поврежденных костяшек. Как будто еще мгновение назад все это не было уродливым и печальным. Изуку бесцельно ходит, позволяя своим ногам носить его туда-сюда. Незнакомые люди смотрят на него прищуренными, осуждающими взглядами. Трудно забыть о том, что он — ребенок с тропинки. Что за пределами переулков и ночной жизни он другой. Люди здесь не знают его длинных вьющихся волос и испачканной одежды; шрамов, пирсинга и загорелой кожи. Их взгляды начинают казаться тяжелыми, и тогда он позволяет своим мыслям блуждать, чтобы отвлечься. До старшей школы осталось меньше года, а он еще не определился, где хотел бы учиться. Десятилетний Изуку ухватился бы за возможность поступить в Юэй, лучшую школу, в которой рождаются лучшие герои Японии. Десятилетний Изуку так хотел стать героем, символом, спасать других так, как не спасали его. Но мечты — это для десятилетних детей, которые могут смотреть на звезды и представлять себе будущее гораздо ярче, чем их настоящее. Они не для тех, кто пасется в четырнадцать лет, имея в руках достаточно дерьма, чтобы удобрить сад размером с футбольное поле. (Неважно, что четырнадцать лет — это еще так мало. Неважно, что четырнадцатилетние могут мечтать, должны мечтать, загадывать желание и молиться, чтобы оно исполнилось. Не может.) Хотя он считает себя умным в той мере, в какой не умны его одноклассники. Он учится, день и ночь, ютится в маленьких публичных библиотеках, чтобы учиться. «Может быть, я могу поступить на общеобразовательный курс? UA — бесплатно, и они предлагают бесплатный обед». Он также думает о том, что там полно богатых детей с милыми причудами, которых он может сломать, разобрать и переделать, пока они не станут для него не более чем маленькими муравьями под подошвами его ботинок. Уродливо, конечно, но так он выживает. (Едва-едва, дыша и плавая, но не совсем там.) Изуку, сырой, ободранный и голый, — это обман. Манипуляция — это не просто навык, который он отточил, это оружие, которым он орудовал. Это стало захватывающим, правда. Он научился драться, резать и причинять боль другим так, как они причиняли ее ему. А потом они называют его монстром, как будто это оскорбление.

***

— Это мое место, — рычит какой-то мальчишка на Изуку, который терпеливо читает роман, взятый им в библиотеке. Это не детское место. Он знает это, ребенок знает это, и его одноклассники бросают на него опасливые взгляды. Изуку не двигается, не бросает на ребенка ни одного взгляда. — Эй! — кричит парень, ударяя кулаком по столу. Его пальцы — когти, морфированная, мутировавшая кость. Ногтей нет, только кожа, стянутая в маленькие точки. Это отвратительно. Изуку презрительно смотрит вверх. Он не узнает его. Он уверен, что запомнил бы кого-то с такими погаными ушами. «Я присваиваю тебе титул 'Ебаные уши''». — Убери руку, — говорит ему Изуку. Ушастик недоверчиво хмыкает. — Ты думаешь, что можешь приказывать мне, без причуд? — Это не твое место, — упрекает он, голос мертвый, как всегда; простой, усталый, скучный, — так что убери руку. — Я, блядь, думаю… «Ради всего святого.» Через секунду Изуку схватил «Ебанные Уши» за запястье, выкручивая его до жалобного хныканья. Он хватает один из отвратительных, как блядь, пальцев ушастика и с силой вдавливает его в дерево, как нож. Протесты мальчика остаются глухими, и Изуку продолжает вырезать, надавливая сильнее. С каждым разом мальчик всё громче плачет. — Вот так. — Он поворачивается к ребенку, рука все еще лежит на его запястье, наслаждаясь маленькими слезами, собирающимися в уголках его глаз. — Теперь на нем есть мое гребаное имя. Он грубо отпихивает «Ебанные Уши» назад, улыбаясь. Широко раскрытыми от страха глазами, парень сжимает покрасневшее запястье, кровь засыхает на кончике изувеченного пальца. На дереве шатким почерком нацарапано имя Изуку. Он вытирает опилки, довольный. Он возвращается к своему роману. «Жалкий».

***

— Мамочка, — причитает маленькая девочка, привлекая внимание Изуку. Ее голос далеко, на несколько кварталов вперед, скрытый за массой проходящих мимо людей. — Мамочка?! Пусть говорят, что Изуку не герой. Он и не стремится им быть. Он пролил свою кровь на чистый бетон, изрезал костяшки и сломал большие пальцы. Он предпочитает быть монстром. И все же, если раздеть его до нитки, он человек. Отвратительный, гнусный и мерзкий, человек, с бьющимся сердцем, утонувшим в цементе, борющимся за жизнь под обломками и высохшим бетоном. Сердце, которое кровоточит и бьется, кровь, черная как смола, ради детей которые плачут, домов построенных из пепла и людей, которым больно. Поэтому он спешит. Пробирается сквозь людей, как скользкая змея; не обращая внимания на оскорбленные взгляды и укоры, когда плач становится громче, достаточно громким, чтобы определить, где находится маленькая девочка. Она маленькая, до бедра, с крупными кудряшками и еще более крупными голубыми глазами. Она похожа на куклу с румяными щеками и бледной кожей. Даже ее слезы — большие, жирные и радужные — выглядят нарисованными. — Привет. — Он говорит мягким голосом, руки опущены, а его позиция приближающаяся и не угрожающая. Маленькая девочка смотрит вверх и плачет еще сильнее. «Ей не может быть больше пяти.»

— П…п-пожалуйста, не делайте мне больно, я потеряла мою мамочку! — кричит она, громко и испуганно. Она привлекает внимание прохожих, которые смотрят на нее, но потом уходят. Отвратительно думать о том, сколько из них слышали ее крик и не делали ничего, кроме как смотрели, ожидая, что идущий впереди человек поможет. А если бы никто не помог? Смогут ли они пережить, что их руки обагрятся кровью невинной маленькой девочки, и все ради своего удобства? Изуку не умеет успокаивать или утешать. Он не помнит, каково это, когда рука проводит по волосам и обещает, что все будет хорошо. Но эта маленькая девочка все еще плачет, она напугана и молода, а люди — больные, извращенные, мерзкие существа. — Я помогу тебе найти твою маму. Ты хочешь, чтобы я это сделал? Она нерешительно смотрит на него, но Изуку не может улыбнуться, не помнит ни движения мышц, ни того, как должны кривиться губы; помнит только, как обнажить зубы. Он останавливается на том, что, как он надеется, является взглядом нейтральной уверенности. В конце концов, она кивает и ковыляет к нему на своих маленьких ножках. На ней крошечные каблучки, меньше сантиметра от земли, и они тихо щелкают о тротуар. Она не хватает протянутую руку Изуку, вместо этого вцепившись в его слишком длинный джемпер и сжимая в кулак материал. — Как выглядит мама? — спрашивает он, медленно пробираясь сквозь суету и толпу. — Она похожа на меня, но ее кожа как шоколад, немного темнее чем у тебя, а волосы черные, — шепчет девушка. Изуку приходится прислушаться к звукам машин и разговоров, чтобы уловить ее слова. — Она очень красивая. Мама — самый красивый человек на свете. Мило.

Он встает на носочки, его рост всего 5 футов 2 дюйма и прищуривается, всматриваясь в лица, ища кого-нибудь расстроенного и судорожно спрашивающего о маленькой девочке. — Где ты её потеряла? — Пришел один герой, она тоже была очень красивая, но красная, а не шоколадная. Я хотела ее увидеть. Но потом этот злой человек толкнул меня, и я потеряла маму, и все стали толкать меня, и т-так… т-так… — Ее дыхание прерывается, как будто она собирается снова зарыдать, поэтому Изуку наклоняется и неловко похлопывает ее по плечу. Она вцепилась в его руку свободной рукой. — Пожалуйста, отведи меня к ней, Онии-сан. Ее мать может быть мертва, в отключке или похищена. Но Изуку не честный человек, отнюдь нет, а эта девочка так мала и так хрупка, и ей не нужно узнавать, что мир может быть таким несправедливым. Пока не нужно. — Конечно, — говорит он вместо этого, — может ты возьмешь меня за руку, чтобы я не потерял тебя в толпе?. Девушка на секунду замирает, как будто отпустив куртку Изуку, она почувствует боль, но потом осторожно, нежно берет его за руку. Ее пальцы мягкие, в отличие от его мозолистых и он уверен, что то, как его старые бинты натирают её кожу, не очень удобно. В несколько бодром темпе он направляется к месту суматохи, где был потерян бумажник. С его чутким слухом он сосредоточивается на том, чтобы выделить из суматохи толпы более отчетливые крики, улавливая слабый шум одной недовольной женщины и еще один более высокий звук паники. «Бинго». Он ускоряет шаг, не забывая о маленькой девочке, когда толкает прохожих, не обращая внимания на их возмущение. Когда он видит их, они повернуты спиной, но Алый Дождь все еще красного цвета, а женщина возле неё такая же взволнованная и красивая, как маленькая девочка, сжимающая пальцы Изуку. — Это твоя мамочка? — Он указывает на них свободной рукой. Девочка кивает, ее лицо расплывается в широкой улыбке. — Спасибо, Онии-сан, ты мой герой! — кричит она, отпуская Изуку, чтобы броситься головой вперед на свою мать. Женщина едва успевает поймать себя, прежде чем взглянуть на свою дочь. Паника уходит, облегчение вытекает из нее, когда она наклоняется, чтобы осторожно обнять свою дочь. Эму Хирао опускается на землю, словно с ее плеч свалилась вся тяжесть мира. Маленькая девочка указывает пухлым пальчиком в сторону Изуку, ее мать и герой следят за ее взглядом. Они видят Изуку, видят шрамы на его лице, бинты на руках, пятна на одежде и гримасничают. Втайне Изуку задается вопросом, как они отреагируют на то, что он без причуд. Он уходит, прежде чем они успевают рассмотреть его еще больше, в толпу и скрывается из виду. «Я твой герой, да?» Он помнит время, когда эта фраза заставила бы его подпрыгнуть, покраснеть и, возможно, заискриться, как героя аниме 90-х годов, которого пригласила на свидание любовь всей его жизни. Теперь его губы кривятся в едкой, забавной улыбке, когда он направляется в более дрянную часть города. В ближайший тату-салон, где он пожмет руку бывшему заключенному, который не заметил его возраста. В переулок, где он поприветствует продавца фруктов, который научил его отмывать деньги, и на рыбный рынок, где наркоманы часто покупали «сырого тунца, без костей, но с глазом, пожалуйста». В магазин, где он стирал сроки годности консервов ради бесплатного кувшина апельсинового сока и пачки сигарет. — Я не герой, блядь.

***

— Это ты урод без причуд? — с рычанием спрашивает безликий третьекурсник с камышовыми волосами. Изуку не вздрагивает, позвоночник выпрямлен, выражение лица пассивное.

«Что ещё скажешь, говнюк?» Он сидит за своей партой, сумка на боку, апатичный, если бы не то, как его ногти впиваются в ладони. Его одноклассники уже давно оставили его в покое. Монстр, как они его прозвали. Изуку молчит. — Ответь ему! — Другой, с красными глазами — не малиновыми, с пепельно-русыми волосами, пахнущими жженым сахаром и бензином, а красными глазами и черными волосами — ударяет кулаком по парте Изуку, вмяв поврежденное, чернильное, обожженное дерево. Изуку сдерживает вздох. «Этот стол долго не продержится.» — Ты знаешь, я слышала слухи, — говорит последняя из трех, девушка с торчащими кроличьими зубами. «Почему всегда три? Это потому что трижды шесть — число Сатаны?» — Дети называли тебя ужасающим, чудовищным, говорили, что только вчера ты вырезал свое имя на столе, весь такой страшный, — хмыкает Кроличьи Зубы, звуча уродливо. — Все, что я вижу, это жалкий маленький придурок. Изуку не удостаивает их ответом. — Ты собираешься игнорировать нас, да?! — Красноглазый показывает зубы. — Думаешь, ты лучше или что? «Разве я, блядь, хоть что-то сказал?» Изуку наклоняет голову, длинные волосы защищают его глаза, движения очевидны, но быстры. Красноглазый дергается, словно его ударили, и Изуку подавляет ухмылку. Здесь он отвратителен. Здесь он будет жаждать того адреналинового кайфа от беспокойных пальцев и слишком спокойных движений. Здесь он вспомнит, каково это — использовать сломанные кости для борьбы и рычать, как угроза, которой он и является. — Что такое, есть что сказать?! — дразнит Риди, — тогда говори. Он не говорит. Им это не нравится. Им так же не нравится, когда он говорит. Они причиняют ему боль. Они подносят иголки к его губам и пытаются зашить, только чтобы потом вырвать швы своими когтями. Они не хотят, чтобы Изуку слушал, они хотят, чтобы он все испортил. Они хотят, чтобы ему было больно. Забавно, до жути забавно, что Изуку всегда ошибается. Он чувствует запах озона и, не задумываясь, отталкивается ногой от пола и ударяется головой о плитку. Стул стучит в такт звону в его голове. Над ним раздается звук чего-то искрящегося, обжигающего дерево его стола. Изуку откатывается в сторону, когда та же рука бьет его по голове и быстро поднимается на ноги. Риди хмурится. — Хватит двигаться, ублюдок. Изуку поворачивается на пятках и выходит из класса, не взглянув на учеников. Эта дерзость на несколько секунд ошеломляет их, после чего красноглазый ругается и рявкает двум другим, чтобы они следовали за ним когда Изуку сворачивает за угол. Он ускоряет шаг, все еще относительно спокойный, слишком ленивый, чтобы тратить много энергии. Просто уйдите с территории школы, чтобы разобраться с этим. (За пределами школы, потому что учителя не будут вмешиваться, а Изуку не попадет в неприятности из-за того что он причудливый, никчемный, надоедливый). Когда звук ударов обуви о пол школы становится слишком близким, Изуку резко поворачивается к ближайшему окну и быстро расстегивает защелку. Он смотрит вперед, перешагивает через перила и приседает. Это короткий, легкий, двухэтажный спуск. Он не спотыкается, когда приземляется, движения грациозные и элегантные. Отработанные. — Эй, он спятил, выпрыгнул из гребаного окна! — кричит Кролик своим оглушительным гнусавым голосом. Изуку бросает на них взгляд: три головы высунулись из окна, в равной степени разъяренные и пораженные. Он стоит и ждет, не последуют ли они за ним. Жаль, что он оставил свой рюкзак. Не то чтобы это имело значение. Мало того, что тот был пуст, не считая нескольких бинтов и марли, так еще и на прошлой неделе он был выброшен на помойку после того, как они подожгли еще один. Он провел слишком много обедов в изоляторе за украденное, испорченное домашнее задание, и потратил слишком много йен на новые книги и канцелярские принадлежности. «Фу, мне придется искать новую замену». — Он нас оценивает! — кричит Красноглазый, отпихивая своих друзей и спрыгивая с лестницы. Двое других в считанные секунды оказываются у него на хвосте. Плечи Изуку опускаются, и он начинает неторопливо шагать к школьным воротам, намереваясь как можно дольше оставаться в поле их зрения. Они следуют за ним, следуют и следуют, хищники в поисках добычи. — Поторопитесь, мать вашу! Изуку ждет, ждет, ждет, ждет, качается на каблуках и вытаскивает руки из карманов, закрепляет свой телефон там, где он пришил импровизированную кнопку в переднем кармане, и молится, чтобы он не выскользнул и не разбился. — Ты труп, ублюдок! — раздается рядом голос Красноглазого. Изуку делает шаг назад, сгибает колени и бежит. Ветер хлещет вокруг него, отбрасывая волосы с глаз. Он дышит медленно, пульс набирает обороты в ровном ритме. Он сосредотачивается на нем, оглушая себя от всего остального. Приглушенный и почти статичный, он слышит голос трех мудаков, кричащих друг другу, чтобы они ускорились. Он бежит; проталкивается мимо беспомощных прохожих, даже не взглянув в их сторону. Перешагивает через детей, но тащит за собой их родителей. Он ищет переулок, пещеру или мост. Где-то далеко от его дома, слишком далеко, чтобы три мушкетера могли связать его с этим переулком. Он чувствует это в своих мышцах и костях — напряжение, толчок. Он не строен и силен, а тощ и проворен. Он слышит свое сердце в ушах, его дыхание теперь затруднено и тяжело, когда он бежит. Хулиганы следуют за ним, преследуя его уже большую часть двадцати минут. Изуку видит его. Туннель. Серый и уединенный, выложенный ярко-желтыми мусорными контейнерами, исписанными граффити. Он прижимается к стене, переводит дыхание и ждет их. Он заправляет волосы и делает выражение лица спокойным. Он замечает кусок выброшенного металла — похожий на сломанный прут, маленький, но толстый — и поднимает его, взвешивает в ладонях, махая им слева направо. Когда хулиганы поворачивают за угол, в руках Изуку нет ничего, кроме помятого металла и холодного взгляда. Они потрёпаны и измотаны бегом, лица красные и потные от солнечных бликов. Изуку не думает, что у него дела обстоят лучше. Они передохнули минуту; сжимают ткани своих рубашек, как бы успокаивая свои сердца. Изуку не понимает, почему. Он чувствует себя свободным только тогда, когда болит сердце и болят мышцы. Он чувствует себя свободным только тогда, когда смерть расчесывает волосы на его голове и шепчет ласковые слова. — Наконец-то перестал бегать, урод? Нарушенное молчание. — Почему бы тебе не убить меня? — провоцирует Изуку, пугающе ухмыляясь. Он наклоняет голову, и солнце ловит его взгляд, отражая блеск в его глазах, который практически преступен. Кролик отшатывается, сжимает плечи, усмешка ослабевает. — Какого хрена? — Да ладно тебе. — Он моргает, медленно, расслабляя плечи и постукивая металлическим прутом по дороге. — Я осмелюсь.

***

Здесь предполагается, что Изуку скажет о том, что он играл роль героя. Здесь Изуку должен солгать и сказать, что он позволил трем детям, которые преследовали его, избить его до крови и синяков, потому что Изуку хочет быть героем, а герои знают лучше, чем бороться с огнем с помощью крови. Здесь Изуку играет роль жертвы; он и есть жертва. Здесь Изуку трусит и ждет, что кто-то спасет его, красочный человек в плаще или костюме, латексе или спандексе или даже в рубашке и джинсах. И здесь он с гордостью скажет: «Я был героем», потому что он не трогал их, не говорил с ними, не причинял им боль, так же как они причинили боль ему. Но здесь Изуку говорит вам, что он не герой, не злодей. Здесь он говорит вам, что он испорченный ребенок с зависимостью от адреналина и боли. Здесь он говорит вам, что он не выживший, а тот, кто просто живет. Здесь он говорит вам, что он монстр. Он не лжет.

***

Когда он выходит из переулка, Тада Сатору чувствует себя воплощением смерти. Его кости не болят, они полые. Он словно плывет, бездумно и бессознательно, ноги двигаются одна за другой. Он не осознает, но и не невнимателен. У него болит челюсть, и когда он проводит по ней пальцами, то вздрагивает, чувствуя постоянно растущую шишку, которая набухает, болит и, возможно, багровеет. Справа от него плачет Мика, жирные слезы текут по ее грязным щекам, нижние губы дрожат, скобки топорщат кожу. Ее волосы, всегда аккуратные, уложенные назад, танцуют с ветром, гнездо на ее голове. У нее глубокий синяк под глазом, опухший. Впереди Учида хмуро смотрит на землю. Его костяшки пальцев поцарапаны и изрезаны, и на мгновение Тада испытывает удовлетворение. Затем Учида наклоняет голову в сторону, глядя на асфальт, и на его щеке появляется рана размером с ладонь Тады. Кровь все еще течет по его челюсти и затекает в волосы. — Мы больше никогда к нему не подойдем, — говорит Учида, — Понятно? — Поняли, — синхронно отвечают они. «Мидория. Изуку Мидория. Просто беспричудный мудак, да?» Монстры не носят масок. Они не прячутся на виду. Они не ищут людей. Они ходят, сгорбив спину и опустив глаза. Они ходят так, будто они никто. Пока глупые мальчики и девочки не начинают царапать их, пытаться ударить, заставить их истекать кровью; глупые мальчики и девочки, которые торжествующе улыбаются, когда монстр позволяет им рвать на себе одежду и кожу. А потом они улыбаются, упорные, свирепые… голодные. Изуку Мидория, несомненно, монстр.

(Да благословит Господь милосердием тех, кто переступит через него).

***

Когда трое идиотов уходят, Изуку выглядит хуже некуда. Его волосы в беспорядке, руки в порезах, а на коже уже расцвели синяки. Он выплевывает мокроту и кровь, оставшуюся после того, как он прикусил язык, и гримасничает от отвращения. Он смотрит на следы от электрошока на своем запястье и падает вперед, и на него накатывает изнеможение. Тем не менее, он улыбается лукавой, но небольшой улыбкой. Непобедимый и неубиваемый, снова. Это практически проклятие. Мысль немного горькая, несмотря на победу. Прислонившись к мусорному контейнеру, он по ошибке теряет бдительность собираясь с мыслями. Он слишком измотан, чтобы услышать его, чтобы заметить, как оно скользит к нему. Он понимает, что что-то не так, только когда оно пробирается по его коже. Оно холодное и мокрое, как желе и слизь, заползает под его одежду. В считанные секунды это покрывает его шею. Он борется, тело извивается в попытке освободиться. В периферийном зрении он видит оскаленные зубы и желтые глаза, в которых застыло выражение чистого ликования. Лица нет, только куча слизи. Эта… тварь что-то говорит, голос похож на наждачную бумагу, трущую гладкую штукатурку. Это заставляет Изуку сморщиться. «Я спасена. Ты мой герой». Осадок забирается в нос и проникает в горло. Изуку тонет; он знает, как горят его легкие и как его тело отчаянно борется за дыхание. Его мышцы ослабевают, давление и боль в голове невыносимы. Он кричит, но его не слышат. Проходит несколько минут, прежде чем он перестает бороться, подавляя все инстинкты, призывающие его бороться, приветствуя смерть, отключаясь. Сквозь туман в мозгу ему кажется, что он слышит гогот злодея. Боль уходит, превращаясь скорее в раздражающий укол, чем в постоянную пульсацию. Его тело побеждено, он перестает бороться, и на мгновение наступает покой. Пятна затуманивают зрение, все вокруг слишком тяжелое, но Изуку в порядке. Он умрет и никто не будет скучать по нему. Жизнь пойдет дальше, опустевший дом снова будет заброшен, на бренном дереве вновь вырастет плесень, а вода пожелтеет от старости. Старый торговец забудет его лицо, а мясник в нескольких кварталах от него забудет его имя. Он корчится в последний раз, последний акт отчаяния. Ему не нравится эта смерть. Она слишком легкая, слишком быстрая. Его сердце затихает, и вместо привычного прилива крови он видит и слышит лишь осадок и голос жалкого сгустка дерьма, поглощающего его, потому что хочет выжить. Небо становится черным.

***

Иногда Изуку задумывается, а если бы он никогда не появился. Если бы люди, преследовавшие его, сдались, и он пошел домой пешком. Если бы Изуку так и не нашел подземный ход. Иногда Изуку задумывается, что так было бы лучше. Для всех.

***

Тошинори Яги испытывает боль. Она хроническая. Острее, чем просто фантомные боли или напоминание о старых ранах. Злодей, которого он задержал, был скользким, в буквальном смысле слова, и проскочил через невидимую трещину в бутылке, уплыв прежде, чем Тошинори успел передать их в руки полиции. Они быстры, сплошная волна грязи всегда на несколько секунд впереди. Но Тошинори — Всемогущий. Символ надежды, мира, справедливости. Он стискивает зубы и чувствует, как пульс «Один за всех» пробегает по его конечностям, скрипя костями. Он словно воздух, быстрый и сильный, огибает его, как барьер. Он поддерживает его тело в здоровом и большом состоянии, обволакивает легкие и раздувает мышцы. Когда он двигается, это происходит быстро, в сине-бело-желто-красных пятнах. Тротуар под ним трескается, и он летит в сторону злодея. Они уродливы, гнилостные оттенки зеленого и желтого, как отходы на дне океана. Они выглядят как нечто, что может погубить жизнь. Это несправедливое наблюдение, предопределяющее ценность уродливого отражения в противовес уродливому сердцу. Но сегодня его суждение верно, и поэтому сегодня Яги справедлив. (Лжец.) Они достигают пустого пространства, похожего на туннель, где злодей дико мечется, вместо того чтобы убежать. Тошинори не колеблясь, поднимает слишком большую руку, чувствует, как воздух расширяется и сгущается, давление нарастает, и с криком «Texas Smash!» осадок разлетается во все стороны, ударяясь о стены туннеля. Ослепленный им до этого, человек падает, хромая, ударяясь о тротуар. Тик. Тик. Тик. «Уже?» Яги быстро задерживает злодея, убедившись, что на этот раз в бутылке нет трещин. Он запихивает бутылку в карман брюк, не обращая внимания на то, как она трясется в его руке и идет к человеку. Молодой парень, как он предполагает, с круглым лицом и веснушчатыми щеками. Он изуродован, всклокочен; раны разбросаны под его изорванной одеждой — неузнаваемая форма белого и серого цвета. Тошинори нельзя назвать нежным, он трясет мальчика за руки, боясь бегущих часов, которые продолжают «тикать». Его время вышло, его тело разложится, и он станет лишь тенью, забытой. — Проснись, — призывает он, похлопывая его по щекам. — Проснись. Юноша открывает глаза, стонет и хрипит, смесь крови, грязи и слюны пачкает его форму. Тошинори похлопывает его по спине, подавляя гримасу, когда сгусток чего-то багрового вытекает наружу. Мальчику требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что его окружает. — Слава богу, ты в порядке! — Тошинори изображает браваду. — Должен извиниться, я запутался… — Все в порядке, — отвечает мальчик. Его голос хриплый и рваный, как у курильщика, состоящий из ломаных слогов и грубого произношения. Он заправляет волосы за уши, и улыбка Тошинори замирает от шрамов, нарисованных на правой стороне его лица. Это лицо человека, вернувшегося с войны, а не ребенка, которому на вид только что исполнилось тринадцать лет. Тик, Тик, Тик. — Ну тогда… — Всемогущий! Ах, да. То, чего Тошинори — как бы самонадеянно это ни звучало — ожидал. Голос фаната, пораженного звездой. Мальчик, вероятно, был слишком расстроен, чтобы обратить внимание на своего спасителя. (Конечно, Тошинори никогда не узнает и никогда не узнает, что он не является всеобщим спасителем. Он будет плавать в отрицании, будет лгать своим отражениям и говорить, что может спасти каждую жизнь. А потом он сломается). Вот только этот голос не измученный и сухой. Он молод и полон жизни, с акцентом и придыханием. Юноша кивает кому-то позади себя. Обернувшись, Тошинори видит другое лицо. Ребенок, точно не старше восьми лет, с густыми черными волосами и рубиново-красными глазами. Это.это звездная болезнь. Именно этого ожидал Тошинори от спасенного им ребенка. — О боже, это ты!» — закричал ребенок. — Я Микумо Акатани. Он кланяется, так низко, что его лоб касается тротуара. Это умиляет. — Не могу поверить, что столкнулся с вами. Тошинори бросает взгляд за спину и видит, что спасенный им ребенок стоит, сложив руки на груди. В его взгляде есть что-то пристальное, словно он ждет, что Яги оступится. Совершит ошибку. 'Тик.Тик.Тик'. — Что ж, всегда приятно встретить фаната! — Он разразился искренним смехом. — Но мне пора в путь. Пришло время доставить преступника властям. — Парень вздрагивает и говорит что-то, чего Тошинори не может расслышать из-за гуляющего ветра. Ему становится не по себе, но он не может дождаться ответа и взлетает. В последнюю секунду что-то хватает его за ногу и уносит с собой, а воющий ветер заглушает их испуганные крики. Тошинори смотрит вниз и видит Микумо Акатани и спасенного им мальчика, зеленоволосый мальчик прижимает Акатани к груди, а пальцы в смертельной хватке вцепились в штанину Тошинори. Мальчик выглядит спокойным, даже немного взволнованным, в то время как Акатани выглядит окаменевшим, ветер стягивает кожу с его глаз и рта. 'Тик.Тик.Тик.' — А? Что за… — возмущенно бормочет он, — отпусти! Есть такая вещь, как излишний энтузиазм. — Ты что, долбаный идиот?! — злобно кричит зеленоволосый, — если мы упадем, то умрем нахрен. Ты хочешь, чтобы смерть чертова ребенка была на твоих руках?! Это… агрессивно. — Тогда, пожалуйста, закрой глаза и рот. Он чувствует, как что-то горячее подбирается к его горлу. Кровь стекает с уголков его губ. Тик. — Черт.

***

Когда Изуку спасает Всемогущий, его охватывает безразличие. Герой — праведник, хороший человек с задорной улыбкой и мощной причудой. Он добрый и отзывчивый, поистине «герой для всех». По крайней мере, именно таким он и должен быть. Изуку тоже видит в нем героя. Но прежде всего он видит в нем человека, а Изуку уже давно научился не возводить людей на пьедестал. Все, что они делают, — это падают и падают. Не более чем красные брызги на разбитом бетоне, пачкающие его ботинки. Это не меняется, когда он просыпается, с забитым горлом и вкусом желчи и крови. Ничего не меняется, когда Всемогущий предлагает свои заверения. А потом появляется маленький мальчик, в глазах которого светится тем, о чем Изуку давно забыл. Надежда? Мечты? Стремление к счастливому будущему? Он такой жизнерадостный. Он напоминает Изуку, когда тот был молодым, глупым и безнадежно надеющимся. Он дрожит от возбуждения, и Всемогущий, ненаблюдательный или невежественный — Изуку не может сказать — кажется, не замечает бинтов, обмотанных вокруг его рук, и челки, закрывающей глаз, его волос, заросших и неухоженных, как у Изуку, только вьющихся не до середины спины, а до плеч. Мальчик носит его как щит, как Изуку носит свой. Всемогущий нервничает с самого момента, как Изуку проснулся. Его ноги переминаются с ноги на ногу, то влево, то вправо, то влево, то вправо, стремясь убежать. Уйти. В спешке он говорит что-то, краткое, но ободряющее и убегает. Маленький мальчик с забинтованными руками хватает его за штанину. Изуку не колеблется, пораженный импульсивностью. Он тянется к ребенку, тянется к Всемогущему, одной рукой цепляется за его ногу, а другой — за ребенка. Он ничего не делает, чтобы скрыть свое раздражение, когда Всемогущий приказывает им отпустить друг друга. В воздухе. На слишком большой скорости и со слишком сильным ветром. Задним числом он думает, что если бы это был только он, он бы отпустил. Отпустил бы, то есть. Падать, падать и умирать. Он бы осознавал это, порывы ветра и адреналин, бурлящий в его крови, возбуждение от свободного падения, от полета, но не совсем. Даже сейчас, хотя его хватка по-прежнему железная, он не может унять дрожь в костях от возбуждения. Ветер слишком быстрый, шум слишком громкий; все это слишком опасно. Ему это нравится. Они приземляются на крышу высокого заброшенного здания. Акатани вздрагивает, когда его сбрасывают, и Изуку приседает и держит его сбоку, осматривая на предмет каких-либо травм, кроме основных. Кажется, он в порядке, немного шокирован, но в порядке. Всемогущий изрыгает что-то о необходимости срочно уехать, отказываясь повернуться. Он снова собирается взлететь. — Подождите! — Маленький голос Акатани звучит громко, как крик. — Подожди, пожалуйста! — Я не могу… — Может ли тот, кто лишен причуд, стать героем? Всемогущий застывает. А, извечный вопрос. Предчувствие самого Изуку. Причина его боли, что коренится в его оцепенении, что оставляет его нежеланным. «Какой милый ребенок с милой мечтой». Такой же ребенок, как он, когда-то давно. Лишенный причуд… Это заставило Всемогущего замереть. — Ты без причуд? Акатани кивает, торжественный и печальный, чувствуя себя больным. Он говорит о подлости и жестокости, о том, что спасать людей — это «так круто и здорово». Изуку внимательно слушает. Он не может удержаться от того, чтобы не увидеть себя в этом мальчике, который так много может предложить. Его ответ предвещает историю героя, который проиграл, несмотря на победу, историю трагедии и боли, рассказанную исхудалым, бесхребетным человеком. «Чертова вечеринка жалости». К сожалению, а может, к счастью, Изуку не знает, о чем думают двое других. Он не знает, кто такой Тошинори Яги. Не знает, что он — человек с бредовыми мечтами, еще один преступник, еще один конформист в поганом обществе. Не видит того, что видит Всемогущий — лицо красивой женщины с яркой улыбкой и мертвым обещанием на языке. Не чувствует отчаяния, ненависти и слабости человека, который держит слишком много в слишком маленьких руках. Изуку не знает историю Микумо Акатани. Не знает, что это мальчик, в котором столько надежды и любви. Не видит образ идеального героя, умирающего в жалком пламени. Не чувствует отчаяния, ненависти и слабости мальчика, который держит слишком много в слишком маленьких руках. — Так что я не могу заставить себя сказать тебе, что ты можешь сделать это даже без причуды, — наконец говорит Всемогущий, вставая с высокими конечностями и все такое. Он продолжает говорить, нести чушь о правде, говорить маленьким детям быть реалистами, не мечтать, оставляя юного, доверчивого мальчика с разбитым сердцем. — Ты жалок, — говорит ему Изуку, как раз когда он собирается уходить. Всемогущий останавливается на пороге и наклоняет голову, как будто хочет что-то сказать. Изуку не хочет его слушать. Этот человек — не символ. Этот человек не герой. Это жалкий человек, которого питают лишь жалость и отчаяние. — Отвали, — резко говорит Изуку, — никто не узнает о твоей уродливой форме задницы, просто уходи, мать твою. Всемогущий выглядит так, будто хочет возразить, но потом решает не делать этого и уходит. Изуку сдерживает свой гнев, позволяя себе размять пальцы. Его внимание привлекает фырканье. Акатани. — Малыш. — Изуку подходит к нему; держится на расстоянии. Он поднимает руки в примирительной манере. — Думаю, я должен тебе кое-что сказать. Акатани смотрит вверх. Изуку подходит ближе и ждет, не отстранится ли он. Когда парень ничего не делает, он приседает на корточки и аккуратно зачесывает его волосы за ухо. Его глаз, такой же красный, как и другой. На нём синяк и он опух. Красный, фиолетовый и желтый оттенок синяка… — Все в порядке, малыш, — говорит Изуку, когда Акатани отшатывается. Он заправляет волосы и проводит по лицу ленивым пальцем. — Я видел и похуже. — Ч…ч-что? — Я тоже без причуд, — признается Изуку, — некоторые люди могут быть настоящими засранцами. — Это случится со мной?! — Может быть. — Несмотря на его непринужденный тон, Акатани вздрогнул. — Может и нет. Но я не это хотел сказать. — Что же тогда? — Ты можешь стать героем. Сопение затихает. Слезы останавливаются. — А?! — Ты можешь быть героем. — Но Всемогущий… — Он может, и прости за мой язык, трахнуть себя прямо в рану. Он не прав, когда говорит тебе это, независимо от его доводов. — Но он прав. — Акатани смотрит вниз, стыдливо, его голос трещит. — Это с…с-глупо. Все в с…с-школе говорят мне то же самое. — Ты хочешь, чтобы я был честен? Он кивает. — Ты можешь стать героем. Это так просто. Есть тысячи героев, у которых нет ярких физических причуд, как у Всемогущего, и они прекрасно справляются. — Р…р-правда? — Правда. — Изуку сделал паузу. — Но… — Акатани поморщился, ожидая этого. — Это будет нелегко. Тебе придется работать больше, чем всем твоим друзьям, всем твоим одноклассникам и сверстникам. Возможно, ты никогда не доберешься до вершины. — С каждым словом Акатани сжимается. Изуку суров, он знает это, весь такой неловкий, низкорослый и прямолинейный. Честен, когда нужно. Худший вид лжеца. — Значит, это невозможно, — заключает Акатани. — Нет ничего невозможного, — эффективно опровергает Изуку, — Я сказал, что это будет трудно. Действительно трудно. Акатани смотрит на него, его глаза стеклянны и нерешительны, кулаки сжаты. Верить или не верить. Ему больно. Ему больно. А теперь молодой парень со множеством шрамов и затравленными глазами говорит ему, что он может. Это первый человек, который сказал ему, что он может. И он говорит так уверенно, так уверенно, что Микумо хочет верить. Так сильно, что он хочет верить. — Ты хочешь стать героем, да? Изуку думает, что парень, возможно, вывихнул себе плечи, так быстро кивав. — Тогда ты можешь это сделать, и начни прямо сейчас. Ищи таких же героев, как ты, которые сражаются без причуд. Которые сражаются, используя только стратегию и мастерство. Трудись. — А если я потерплю неудачу? — спросил Акатани, голос тоненький. — Тогда ты потерпишь неудачу. — Это грубо. — Ты не узнаешь, пока не попробуешь. — Я хочу быть героем. — Тогда будь героем, парень.

***

Кацуки не очень понимает, что произошло. Он шел, два безымянных лица шли за ним, как послушные щенки, болтая о чем-то или ни о чем. Кацуки не обращает внимания. Сегодня они говорили о своем будущем. Сегодня он заявил, что идет в Юэй. Сегодня он пообещал, что так и будет, каждому лицу в своей никчемной, поганой школе. Сегодня он вспомнил одно лицо, другое, которое не видел почти три года. Лицо молодого парня с яркими глазами, который хотел того же — стать героем. Он задается вопросом, уже не в первый раз, куда он пошел. Где он сейчас. Он и его мама исчезли бесследно, без записки и прощания. Он читал очередную безмолвную молитву божеству, которое ему безразлично, когда что-то появилось позади него, мерзкое, капающее, с рычанием и глазами цвета кислого мяса. Оно вцепилось в него мокрыми когтями, говоря что-то об аморфности, пока Кацуки устраивал взрыв за взрывом. Его легкие горели, глаза и голову щипало, и он не мог дышать. Его запястья болели, и он задыхался. Там был огонь, он мог видеть его, дикий, оранжевый и пылающий. Образовалась толпа, люди смотрели на него, как на сцену из любимого фильма. Герои смотрели, застыв на месте и не понимая, как Кацуки умирает. Как он умирает. «Черт! Черт! Сделайте что-нибудь, ублюдки! Помогите, блядь!» Кто-то бежит, неизвестный человек со знакомыми волосами. Он бросает что-то металлическое в глаз, и злодей отшатывается назад достаточно сильно, чтобы Кацуки мог дышать. Он жадно вдыхает воздух и запускает еще один поток взрывов, когда злодей снова пытается его утопить. Неизвестный смотрит на него — помятые щеки и пустые зеленые глаза. И о. О. Он знает это лицо. «Какого хрена? Какого хрена?!» Внезапный порыв ветра; Кацуки падает на колени. Все болит, все горит, а неизвестный — нет, не неизвестный, он знает это лицо; эти веснушки, зеленые глаза и загорелая кожа — сидит на своей заднице, хмуро глядя в пол. Черт, Кацуки знает это лицо. Герои подходят к нему; Всемогущий там, задерживает злодея. Они поздравляют его; предлагают ему стажировку в своих агентствах, несмотря на то, что не знают, кто он и кем хочет стать. Они делают выговор Деку. «Это должен был быть он. Это должен быть он». — Я здесь не для того, чтобы слушать, как вы читаете мне нотации, — отнекивается Деку. Только это звучит не как Деку, не так, как помнит Кацуки. Деку был кипучим, тихим и нервным, его голос был молодым и полным надежд. Этот человек… этот человек звучит так, будто он мертв. Звучит так, как будто наждачная бумага нанесла шрам на горло. — Особенно после того, как вы все стояли в стороне, когда ребенка чуть не убили. — Ни у кого из нас не было подходящих причуд… — начал Смертельное Оружие. Деку прервал его: — У меня нет причуд, и все же я увидел, что глаза у этой твари не аморфные и бросил в нее что-то. У Камуи Вудса достаточно причуд, чтобы выколоть ему глаз, ослепить его, заставить его отпустить ребенка достаточно быстро, чтобы кто-то, кто угодно, смог схватить его, а затем придумать способ задержать злодея в безопасности. Без умирающего заложника. «Святое дерьмо, это действительно Деку. Возможно. Должно быть.»

Его слова отрывисты и коротки, оборваны. Герои потеряли дар речи на достаточно долгое время, чтобы Деку встал и ушел. Кацуки, смущенный и страдающий от боли, протискивается мимо всех, чтобы добраться до него, рыча на репортеров, жаждущих взять интервью у ребенка, который чуть не превратился в пыль на глазах у всех. — Деку! — кричит он. Человек не двигается, не вздрагивает. — Деку! — пытается он снова, более агрессивно. По-прежнему никакой реакции. Человек поворачивает за угол, вне пределов видимости Кацуки. Когда он огибает угол, Деку уже нет, только пустая дорожка. Это был Деку. Он знает это. Так и должно быть. И Кацуки потерял его. Снова. Он исчез, без следа. «Это был Деку. Верно?»

***

Когда Тошинори удается скрыться от прессы, зеленоволосого мальчика уже нет в переулке. Он исчез, и чувствует, как застывает его кровь. Он что-то потерял. Он не уверен, что именно, не уверен, кого именно. Он уверен лишь в том, что ему не удалось встретиться с зеленоволосым мальчиком. И все же он что-то потерял. Он знает это.

***

— Это было потрясающе! — похвалил Акатани, когда они шли обратно к его дому. Изуку настоял на том, чтобы он высадил его, чтобы тот не потерялся, не поранился и не столкнулся со злыми детьми, которые находят удовольствие в том, чтобы причинять боль тем, кого они считают меньшими. Он не собирался вмешиваться, когда злодей из осадка нанес удар. Но потом он увидел Кацуки, мальчик выглядел таким маленьким и потерянным, и он побежал, сказав Акатани подождать в толпе. — Спасибо, малыш. Они быстро добрались до его дома, всего в нескольких кварталах от места нападения. Акатани болтает с ним без умолку; рассказывает ему о том, что теперь он точно станет героем. Что если Изуку может столкнуться со злодеем и не умереть, то и он сможет. Он так счастлив, так горд. Изуку дает себе минутку притвориться ребенком. На мгновение ему девять лет, Хисаши ушел, но все в порядке, потому что Хисаши был злым, и сегодня его день рождения. На мгновение ему девять, и он задувает свечи на торте, который мама испекла специально для него. На мгновение ему девять, он говорит ей, что хочет стать героем, и радуется, когда она улыбается и говорит, что он может. (Она говорила без всякой пользы. Говорила только для того, чтобы говорить и сделать Изуку, только на этот день, счастливым. Она и так его любила.) — Мы здесь. — Акатани с грустью смотрит на него, не решаясь задать вопрос. — Что случилось? — Ты тоже собираешься стать героем? — Он говорит мягко и нервно. «Героем?» (Ему не девять.) Он качает головой. — Не думаю, что героизм — это для меня. Ребенок уныло опускает голову, но Изуку больше нечего сказать. Это правда. Изуку не может быть героем. Не потому, что он без причуд, а потому, что он сломлен. Он мерзок, слаб и опасен. Монстр. — Это прекрасно! — Акатани вздернул подбородок. — Я буду героем для нас обоих. Изуку взъерошивает его голову, копну кудрей угольного цвета. — Сдержи это обещание за меня, парень. «Теперь об общеобразовательном курсе…»